Старые лозы

Дегустационный полёт: Вина с легким вкусом. Уорлоку Даулингу почти 32 года, он холост, бисексуален, работает на себя и на человека, который в равной степени замечательный и разочаровывающий, и так получилось, что он проводит с ним время всей своей жизни. Колледж не подготовил его к тому, чтобы оказаться здесь, раскинувшись в гребаном джакузи, под чертовыми звездами, посреди чертова виноградника, с гребаным особняком, в котором можно остановиться, и со всем вином, которое он может выпить, благодаря Food & Travel Adventures — их нынешнему работодателю. (Food & Travel Adventures! Уорлок мысленно пожал руку шеф-повару Джеймсу Портеру. Нелепо!). Иногда Уорлок удивляется тому, как ему повезло прикрепить себя к Азу. Все началось с простой работы – транскрибация, постинг, ведение блога – еще в университете, когда он работал над получением степени MBA, а Азу нужна была помощь с интернетом. Но он увидел что-то в письме Аза, некую уникальную красоту, и после поиска рынка Уорлок убедил Аза пойти дальше и стать лучше. Блог пережил четыре названия и бесчисленные смены стиля, и за эти годы у него появилось столько читателей, что они... они на самом деле неплохо живут, даже без фантастического оплачиваемого отпуска. И вот он здесь, в этой чертовой Винной долине. В свои 32 года, с двумя дипломами и пенсионным счетом, он зарабатывает на жизнь тем, что работает личным водителем для немолодого влюбленного дурака, который только и делает, что строчит заметки в блокноте, чтобы потом все это выставить на всеобщее обозрение. Что, блядь, за жизнь у него такая? Азирафель, похоже, не проявляет интереса к джакузи, поэтому Уорлок взял на себя обязанность проверить и убедиться, что оно работает как надо. Ну, знаешь, как поступил бы любой добросовестный арендатор? Он ведь обязан сообщать обо всех недостатках этому чудаку-сержанту, так ведь? Их арендодатели не хотели бы, чтобы у них был некачественный отдых, верно? Верно. Он сидит здесь, в самом красивом джакузи, которое когда-либо видел. Какого хрена? Уорлок перевидал на своем не таком уж длинном веку богатых и знаменитых — учитывая его родителей и все такое — он вырос в окружении роскоши. Оказалось, в Калифорнии роскошь означает совсем не то, что везде. Уорлок Даулинг прекрасно понимает, что он необычный. Немногие дети вырастают привилегированными засранцами, сыновьями американского посла, рождаются при странных обстоятельствах на британской земле, а потом таскаются туда-сюда между двумя странами, поскольку этого требует должность отца. Уорлок, по его подсчетам, был новеньким в классе примерно четырнадцать раз, пока его мать, наконец, не набралась сил и не наняла репетитора, чтобы сын получил американский аттестат зрелости. Он сбежал от родителей обратно в Штаты при первой же возможности поступить в университет; ему очень нравился Северо-Запад; а потом, когда отца перевели на работу в Вашингтон на два года, он сбежал обратно в Англию, чтобы получить еще одну степень. Его семья не была откровенно плохой, но и хорошей ее назвать сложно. Отец – консервативный, грубоватый и при этом редкостный подхалим; мать – бесцветная и легкомысленная, хотя, она, наверное, по-своему заботилась о нем. Затерявшись в этом странном мире, Уорлок был вынужден воспитывать себя сам. И да, он знает о своей странности. Годы в университете только подтвердили это. Сейчас у Уорлока есть друзья, но они разбросаны по всему миру. Он поддерживает важные для себя отношения независимо от расстояний, в основном через интернет. Местные знакомые? Конечно, они есть, но нужен особенный человек, чтобы Уорлок позволил узнать себя настоящего. Сложно, потому что он и сам не до конца понимает, какой он – но точно знает, что умеет ловко лавировать между элитой и теми, кого в шутку называет про себя плебсом. Азирафель как раз из таких – несмотря на нынешний достаток и некоторую известность. Этот человек и с клавиатурой-то управляется еле-еле, хотя Уорлок уже помог ему освоиться. А еще Уорлок удивительно хорошо умеет добиваться своего. Впрочем, может, пока и не важно, какой он на самом деле. У него есть время разобраться в себе, теперь, когда все устроилось и токсичные родители держатся на безопасном расстоянии. Он справится. В конце концов, он уже со всем остальным справился, верно? Уорлок соскальзывает ниже и, откидывая голову назад и упираясь затылком в бортик, полностью погружается в воду. Звезды сегодня и правда впечатляющие. Момент мог бы быть романтичным, будь здесь кто-то еще, но Уорлок и не стремится делиться этим с кем-то. Он интроверт, одиночка, ценящий личное пространство, и ему вполне хорошо сидеть здесь, допивая бутылку Rodney Strong Zinfandel. Аз оставил ее недопитой, что было странно, но его потеря – выигрыш Уорлока.​​​​​​​​​​​​​​​​ И все же, думает Уорлок, было бы неплохо пригласить к себе друзей. Он может быть искренне общительным, когда это необходимо, а та странная команда из нового любимого места Аза была достаточно любезна, чтобы пригласить его в пивоварню. Может, и они с удовольствием окунутся в джакузи? Возможно. Уорлок уже много лет как отошел от элиты, радуясь тому, что теперь всего лишь плебей, но он все еще испытывает чувство удовлетворения от того, что может предложить что-то роскошное своим друзьям. Он садится, берет с бортика полотенце, чтобы вытереть руки, и открывает Discord, где они создали групповой чат, чтобы строить планы и подшучивать над своими работодателями. Кроули прочитал эту статью примерно тридцать два раза. Ну, нет, ровно тридцать два раза, но он не собирается говорить Анафеме, что она угадала правильно, потому что она становится очень самодовольной, а Ньют весь в предвкушении, как будто он потом что-то с этого поимеет. Они с Анафемой настолько влюблены друг в друга, что это раздражает Кроули, который по крайней мере еженедельно говорит себе, что это не зависть. В его теле не осталось ни одной романтической косточки, спасибо, нет. Поэтому, наверное, в двенадцатый раз перечитывая статью, он все еще представляет А.З. Фелла каким-то незнакомцем, проскользнувшим через его дегустационный зал, словно призрак; и все описанное кажется смутно знакомым — как будто это был рассказ дальнего родственника. Потом он разозлился на Азирафеля за недомолвки, и статья словно застряла между ребер под странным углом: каждый комплимент вдруг стал казаться завуалированным оскорблением. А теперь? Теперь, открывая статью на планшете в тридцать третий раз – да пошла ты, Анафема – он слышит, как голос Азирафеля читает ее ему на ухо: «Сама винодельня прекрасна в своей простоте: строгая, но уютная, словно кто-то предлагает тебе снять пальто и присесть, обещая позаботиться». И дальше: «Персонал приветливый и компетентный – и хотя многое тут от калифорнийского стиля, сразу видно, что каждый за этой стойкой искренне любит свое дело». А в самом конце: «Признаюсь со стыдом, что ради их булочек с корицей я готов пойти на самое страшное преступление. Если попадете туда, пока кухня работает, закажите одну к вину Ruth или Honey and Psalms (Pinot Noir и Chardonnay соответственно). Это целая трапеза, о которой вы точно не пожалеете. Каюсь – я уже сделал так трижды».​​​​​​​​​​​​​​​​ Это заставляет Кроули улыбаться или даже смеяться. И одновременно – будто все внутри него закипает, но не от злости, а от чего-то совсем другого. Он просто не привык к чувствам, которые сильнее привычного раздражения – Пеппер иногда так и говорит: мол, для него это максимум. Сам Кроули, не вдаваясь в подробности, назвал бы это тепло. Он слышит голос Азирафеля, говорящего, что хотел бы стать другом Кроули. Какая-то его часть до сих пор внутренне вопит: ЭТО ЖЕ А.З. ФЕЛЛ, ТЫ, ПРИДУРОК!!! Потому что, конечно же, Кроули читает всех ведущих винных блогеров — нужно же быть в курсе, верно? И есть еще часть, которая одновременно кричит: А.З. ФЕЛЛ ХОЧЕТ БЫТЬ ТВОИМ ДРУГОМ, НЕ ОБЛАЖАЙСЯ, ЭНТОНИ! Но дело в том, что с Азирафелем все оказывается… просто. Действительно? К тому же… Судя по его словам, Азирафель заслуживает настоящего друга; кого-то, кто не будет так уж шокирован, узнав, что человек, с которым они пьют, ведет огромный блог с невероятным числом подписчиков и имеет связи в Food and Travel Adventures Network, все права защищены и прочее. (Интересно, думает Кроули, с какими людьми он общается. Пока индустрия кажется прогнившей насквозь. Хорошо, что Ecdyses так и остался маленьким).​​​​​​​​​​​​​​​​ Кроули просто нужно быть, ну, знаешь, не запуганным. Хорошо, что у него есть многолетняя практика притворяться, что его абсолютно ничего не пугает. Адам как раз набирает ответ на своем телефоне, когда входит Пеппер и разваливается в кресле по другую сторону стола с собственным телефоном в руке. Адам слышит, как одновременно звонят его и ее телефоны, и успевает отправить свое сообщение, прежде чем поднять глаза и рассмеяться. – Дрочер, – вздыхает Пеппер, ее большие пальцы молотят по телефону, когда она пытается вставить последнее слово. – Значит, вечеринка у Уорлока, – говорит Адам, откидываясь в кресле. – Кажется, будет весело. – Я его сделаю, – заявляет Пеппер. – Пеппер, нет, – слабо говорит Адам. – Пеппер, да. – Она складывает руки на груди и бросает на него вызывающий взгляд. (Пеппер родилась с именем Пиппин Галадриэль Мунчайлд Джонатан Стерлинг, и с радостью отбросила большую часть своего абсолютно хипповского воспитания, кроме легкого и непринужденного отношения к сексу. Адам подозревает, что она, вероятно, переспала со всеми из ЭТИХ – но самое замечательное в Пеппер еще и то, что она абсолютно, идеально, восхитительно счастлива жить сама по себе без каких-либо обязательств и просто наслаждаться физическими удовольствиями по мере их возникновения. Честно говоря, Адам должен был это предвидеть). – В смысле, Пеппер, да, похоже, парень заслуживает хорошего отношения, – говорит ей Адам, и это правда. Он просто... он и сам считал Уорлока довольно симпатичным, хотя никогда бы не признался в этом Пеппер – во всяком случае, не сейчас. – Только не делай этого, когда мы все будем там, иначе я буду смеяться над тобой несколько недель. Пеппер фыркнула: – У меня есть стандарты. – Плюс, – добавляет Адам, – Брайан. Ее глаза закатываются так далеко, что Адаму кажется, будто она видит космос. – О, я не забыла. Брайан Рэймонд Браун рос самым неуклюжим членом их маленькой банды друзей, но к взрослой жизни подошел с уверенностью и спокойствием, которых никто не ожидал. Брайан – тот из них, кто устраивает розыгрыши, шутит и время от времени вламывается в их квартиры, чтобы приготовить запеканку, а потом уйти, словно совершая какое-то нелепое обратное ограбление. Брайан стал их связующим звеном.​​​​​​​​​​​​​​​​ Даже несмотря на то, что у него появилась по-настоящему раздражающая привычка вмешиваться как раз тогда, когда кто-то из них пытается с кем-то переспать – с самыми нелепыми вопросами, какие только могут прийти ему в голову. Сейчас это уже стало чем-то вроде его фишки. У него даже есть свой ритуал, который он неизменно повторяет, когда они ходят по барам и клубам. И, честно говоря, хоть это и бесит в моменте, потом становится настолько смешно, что они не могут заставить себя попросить Брайана прекратить. Он идеален. – Нам придется сделать это в воскресенье, – говорит Адам. По воскресеньям Ecdyses закрывается рано, потому что ни у кого не хватает терпения заниматься подобным дерьмом вечно. – Я абсолютно не хочу оставлять Кроули одного. – Нет, боже, нет, – говорит Пеппер, широко распахнув глаза. – Он раздаст тридцать бутылок Reserve, а потом случайно сожжет свой дом. Адам смеется. Хотя они по-прежнему работают с другими виноградниками и винодельнями – ЭТИ занимаются консалтингом и переработкой, предоставляя услуги всем, на кого хватает времени – но все они почему-то прикипели к Кроули и Ecdyses. Адам не единственный, кто после четырех-пяти бокалов подумывает, не заинтересуется ли Кроули их предложением вложиться и стать полноценными... ну, партнерами – хотя это и не самое удачное слово, когда есть один Кроули и четверо ЭТИХ, но должен же быть термин, который это опишет. Но Кроули так странно оберегает свое, начиная запинаться и меняя тему каждый раз, когда речь заходит об этом в радиусе пяти миль, так что он пока не спрашивал. Так или иначе, все они сошлись на том, что Ecdyses – их штаб-квартира, и это прекрасно, потому что Адам знает: на любое другое офисное помещение у них просто нет денег. А Кроули, этот идиот до мозга костей, похоже, вполне доволен, что они у него под боком. Адам обожает Кроули до такой степени, что придумывает ему ужасные прозвища. Да, все настолько запущено. – Так, – говорит он Пеппер. – Погоди, у меня есть отличный мем про выпивку, – и он погружается в поиски в папке «ХЕРНЯ» в своем телефоне. Хорошо, что у них на самом деле нет фиксированных рабочих часов, потому что сейчас они оба определенно не работают. Азирафель приветствует всех новых друзей Уорлока у двери, потому что у него хотя бы есть манеры; Уорлок в большой комнате (той, которая, якобы, является гостиной) настраивает какую-то игровую приставку и кричит, когда звонят в дверь, но Азирафель так воспитан: хозяин должен впускать людей, здороваться и показывать им, куда идти. Он находит весьма приятным тот факт, что Уорлок принимает у себя друзей. Это маленькая команда из винодельни Кроули, та милая группа молодых людей, которая, кажется, управляет деловыми мелочами за прилавком. Дом, конечно, достаточно большой, и он с радостью пропускает их всех в огромную гостиную, где Уорлок установил какую-то сложную игровую систему на откровенно непристойном плоском телевизоре; притащил закуски и большое количество подушек. Азирафель замечает, что ЭТИ принесли с собой абсурдное количество бутылок вина, но он все понимает, когда Уэнслидейл останавливается и втискивает две – нет, три из них в руки Азирафеля. – Кроули не позволил бы нам уйти без чего-нибудь для вас, – говорит молодой человек, и Азирафель улыбается, чувствуя, что краснеет. – Вы слишком добры, – говорит он, стараясь поставить бутылки на ближайшую ровную поверхность. (Кроули прислал Chardonnay и два Zinfandel, один из которых с этикеткой, которую Азирафель никогда раньше не видел). – Довольно щедро. – Он сказал, что сегодня вечером вы должны выпить все три, – с ухмылкой сообщает ему Пеппер, проходя мимо. – Боже правый, – смеется Азирафель. – У нас есть свои, – говорит Уорлок, подходя и предлагая одно из тех хлопающих рукопожатий, которые предпочитают молодые люди в наши дни. – Если только ты не собираешься присоединиться к нам? Он слышит, как Уорлок смеется, и это заставляет его улыбнуться, хотя он и качает головой. – Нет, спасибо, я пойду немного позанимаюсь словотворчеством. – Словотворчеством, – хихикает Уорлок, и Азирафель оглядывается по сторонам в поисках чего-нибудь, чем можно было бы в него кинуть. Он позволяет группе суетиться на кухне. Все они одного возраста, по крайней мере, в пределах пяти лет в любую сторону, и очень приятно наблюдать, как четверо людей, которые очень хорошо знают друг друга, так запросто вводят Уорлока в свой мир. Азирафель – наблюдатель, дегустатор, созерцатель; он уже видит, как легко эти четверо принимают Уорлока. Азирафель прекрасно понимает, что его помощник – странный парень, но он думает, что все равно все пройдет хорошо. Когда клубок смеха и шума удаляется в большой зал, Азирафель проскальзывает на кухню, неся с собой бутылки. Он решает открыть бутылку Adam and Eve и наблюдает, как ее содержимое радостно льется в бокал. Оно цвета спелой ежевики, темно-бордовое — оно прекрасно. Азирафель решает написать как можно больше сегодня вечером, поэтому устраивается в своей спальне за письменным столом с откидной крышкой (бутылку он, конечно, берет с собой. Не хватало еще бегать на кухню каждый раз, когда ему понадобится долить). Люкс действительно больше похож на небольшую квартиру: уютная гостиная, плюшевая кушетка похожая на шезлонг и широкое кресло-полуторка в дополнение к вычурному кожаному стулу у стола. В углу стоит такое же жесткое кресло, но Азирафель предпочитает свободу и комфорт. Есть даже телевизор – не такой большой, как тот, которым пользуется Уорлок, но достаточный, – расположенный так, чтобы пара могла сидеть на диване вдвоем и смотреть. Это довольно мило. И это идеальное место для того, чтобы Азирафель мог устроиться поудобнее: его планшет включен и готов, блокнот лежит рядом с бокалом вина, а телефон мигает, уведомляя о новом сообщении. – О! – Не так много людей пишут Азирафелю сообщения; возможно, это потому, что Азирафель пишет не многим людям.​​​​​​​​​​​​​​​​ Кроули: как дела на вечеринке? Ну. Разве это не мило с его стороны? Азирафель набирает ответ: – Пока что великолепно. Я ожидаю, что потом будет немного шумно; я уже сказал Уорлоку, что буду разочарован, если все не закончится дракой подушками. Кстати, спасибо за вино. Тебе не нужно было. – Оно тебе понадобится, если они начнут буянить. Поверь мне, ангел. – Тебе правда необязательно писать это в сообщении, знаешь. – О, еще как обязательно. Ангел Азирафель хмыкает, но краснеет и улыбается. Это нелепое прозвище, но Кроули пока не сдается, а Азирафель... ему нравится, когда между ними что-то есть, маленькая шутка, даже если это немного неловко. – Ну что, в винодельне сегодня хорошо и спокойно? – Мы рано закрываемся в воскресенье и поздно открываемся в понедельник, так что да, тихо. – О, а я и не знал. Так ты там один? – Да. Азирафель, несмотря на внезапный прилив жара в животе, который вызван то ли нервами, то ли волнением (или и тем, и другим), колеблется лишь мгновение, прежде чем отправить ответ. – Там, наверное, немного одиноко. Не хочешь приехать сюда? «Дом для вечеринок», как ты его назвал, определенно достаточно большой для двух отдельных вечеринок. – То есть, конечно, я бы с удовольствием зашел, но я не искал приглашения или чего-то в этом роде. Просто хотел узнать, как у тебя дела с бандой. Ну. Я с радостью приду. Щеки Азирафеля еще больше краснеют. Что он собирается делать с этим ужасным интересом, который, похоже, испытывает к Кроули? Азирафель знает, какое впечатление он производит на других, – особенно стараясь соответствовать образу, который навязывает ему Габриэль: чопорный, собраный, с налетом снобизма. Но за эти годы у него были отношения – почти все заканчивались тем, что он сгорал после эмоционального вихря, потому что Азирафель вкладывается в отношения полностью, а это может обжечь сильнее всего. Он понимает, что сам он не слишком завидный вариант, уже нет; и большинство тех, с кем ему приходилось общаться в последнее время, были людьми, желающими... польстить ему, конечно же, стоило им узнать, кто он и какое положение занимает. И никогда не было никого похожего на Кроули: изящный, яркий, красивый Кроули, весь состоящий из стройных линий и особого отношения к жизни. Такие никогда не заинтересуются А.З. Феллом, не говоря уже о настоящем Азирафеле под этой маской. Но это не значит, что он не сможет построить из всего этого хорошую дружбу. Ему просто нужно обуздать это маленькое... увлечение.​​​​​​​​​​​​​​​​ – О, приезжай, если хочешь. Ты ведь прислал три бутылки вина. Вот адрес. Или нет – как тебе будет угодно. Ответ приходит не сразу, и Азирафель кладет мобильник на стол и открывает на планшете программу для создания блога. Кроули, вероятно, есть чем заняться в свой единственный выходной. На винодельне, насколько может судить Азирафель, у него напряженный график. Бедняга, вероятно, хочет только положить ноги на диван и задремать перед каким-нибудь... что за шоу должен смотреть такой человек, как Кроули? Наверное, какое-нибудь элитное рок-видео или один из тех передовых научно-фантастических фильмов, которые слишком заумны для Азирафеля. Он открывает свою последнюю запись в блоге. Ему нужно написать пост о простой еде в этой части Калифорнии – многие винодельни, на которых они побывали, предлагают и местную еду: домашнюю пасту или супы в пластиковых супницах, и он хотел понять, как помочь читателям подобрать вино к тому, что они собираются есть. Правда, это было немного сложно, потому что он пытается создать общие рекомендации, а это всегда трудно сделать. Он слегка подпрыгивает, когда телефон снова издает звук. – Хорошо. Буду через 20. Я принесу немного вина. Улыбка на лице Азирафеля, вероятно, выглядит довольно глупо, но поскольку он сейчас печатает ответ, а не смотрится в зеркало, он собирается притвориться, что это не так. Уорлок не очень любит волноваться. Большая часть этих эмоций была подавлена в раннем детстве его чрезмерно маскулинным отцом, который, вероятно, думал, что воспитывает типичного американского мальчишку, но в итоге настолько переборщил с публичными проявлениями неловкости, что Уорлок просто быстро научился относиться ко многому с безразличием. Нельзя сказать, что он волнуется — это не так уж важно для него: просто хотелось бы, чтобы вечер удался. А если нет – ну и ладно, можно не встречаться снова. Может, это просто предвкушение. Он пьет Pinot Noir, как и Пеппер с Адамом. У Уэнслидейла есть Pinot Grigio, а Брайан принес Boones' Farm, потому что Брайан – чудак. Но он считает, что это уморительно, и Уорлоку этого достаточно; ему даже нравится ужасный, ни на что не претендующий стиль Брайана. Уорлок установил на экране «Марио Пати» в качестве отправной точки, потому что видел, как Брайан и Адам играли в нее в Ecdyses, когда заходили в последний раз. У него всего три контроллера, так что им придется чередоваться, но на самом деле это избавит от соперничества и сделает игру немного веселее. – Этот дом жуткий, – говорит Адам. Он сидит на полу, опираясь на подлокотник дивана; Уорлок растянулся в углу того же дивана, одна нога на полу, другая подтянута. Пеппер устроилась посередине, уже захватив контроллер, а Уэнслидейл – на другом конце. Брайан занял самое нелепое кресло в комнате – его уже окрестили Бесполезной Раскладушкой – и сидит, как король, выдувая воздух через горлышко своей бутылки Boones' Farm. – Ну, да. – Уорлок пожимает плечами. – Не знаю. Мы его даже не выбирали. Шел в комплекте с работой. – Мы занимаемся не тем бизнесом, – заявляет Брайан из Бесполезной Раскладушки. Вслед за этим раздаются три улюлюканья. – Брайан, не будь придурком, – говорит ему Пеппер. В ответ он выдувает через бутылку мотив Jingle Bells, и Пеппер показывает ему язык. – Так чем же ты, собственно, занимаешься? – Уэнслидейл примостился в другом углу дивана, сидит так же ровно, как и Аз, ноги красиво скрещены, спина прямая. – Я думал, что понимаю это, но сейчас я на самом деле не совсем уверен, что понимаю. – Ну… – говорит Уорлок, вытягиваясь еще больше. – Это первое крупное выступление Аза с тех пор, как он стал профессионалом, и FTA старается произвести впечатление на нас обоих, чтобы я увеличил количество их прав при подписании нового контракта, когда через год закончится старый. И это нормально. – Это, – говорит Пеппер, отчетливо выговаривая каждый слог, – не нормально. – Ее акцент немного растягивает последнее слово, но в этом нет осуждения. Уорлок воздерживается от упоминания, что останавливался не в одном таком причудливом месте; он не упоминает своих родителей, и ему очень, очень не хочется в это влезать. – Ладно, нет, это ненормально, но, судя по моим исследованиям, так обычно происходит, когда большие корпорации думают, что нашли свою следующую дойную корову. – Дойная корова, – повторил Брайан, пытаясь произнести слова над бутылкой так, чтобы они гудели. Получается не очень.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Нехорошо так называть своего босса, – говорит Пеппер с некоторым упреком в голосе. – Эй, опять же, это не я, – говорит ей Уорлок. – Это их язык. Акулы. Часть моей работы, видишь ли, держать такие вещи подальше от Азирафеля. Глаза Пеппер завораживающе расширяются. – О, так это сплетни, значит. Он пожимает плечами. – В некотором роде. Адам поворачивается на полу так, что смотрит на Уорлока сквозь свою растрепанную кудрявую челку. – Теперь ты должен нам рассказать, – объявляет он, приподнимая бровь. Лицо Адама невероятно выразительно; его волосы просто катастрофа – насколько Уорлок слышал, что бы он ни делал, они тут же отрастают и снова превращаются в беспорядок, – но глаза у него острые, необычайно яркого сине-зеленого цвета. Уорлок отпивает из бокала. К этому моменту он прекрасно знает, как соблюсти границы соглашений о конфиденциальности и неразглашении: это его бизнес, его работа, и никто не догадается об этом, глядя на него, потому что ему нравится, когда его недооценивают. Воспитание приучило Уорлока к чувству гордости, и он знает, что хорош в своем деле. – Ну, – начинает он, но говорит тише, чем раньше. – Аз не знает, как проходят эти встречи. Азу и не нужно знать. У Аза почти нет деловой жилки. Во-первых. Босс Аза – настоящий гребаный ублюдок. Во-вторых. Брайан присвистнул, а Пеппер разразилась смехом. – Не сдерживайся, – говорит она, – расскажи нам, что ты чувствуешь на самом деле. – Сравни, – говорит Уорлок, быстро соображая. – Соедини тупость Криса Трегера с абсолютно неосознанной непреднамеренной придурковатостью Майкла Скотта, сделай все это откровенно злобным и прибавь громкость до одиннадцати. – Вообще-то, я понятия не имею, что это значит, – говорит Уэнслидейл, делая еще один большой глоток. – Американское телевидение, – говорит ему Адам. (Уэнслидейл – ярко выраженный британец, возможно, даже больше, чем Аз). – Этот парень, – продолжает Уорлок. – Он будет смотреть мне в лицо и говорить что-то вроде: «Азирафелю нужно быть востребованным на рынке, так что можешь поговорить с ним об одежде?». Или, например... – Он делает паузу, пытаясь вспомнить. – Типа: «Он может стать нашей следующей большой дойной коровой, так что нам просто нужно держать его на привязи». Подобное дерьмо. Остальное – это пустые слова и мотивационные заявления. Однажды он прислал мне письмо, в котором над фотографией щенка золотистого ретривера было написано только «Сделай все возможное», и я думаю, что это было действительно искренне. – Звучит ужасно, – говорит Пеппер, слегка наклоняясь к нему на диване. Уорлок пожимает плечами. – Это просто слова. Я знаю, чего стоит Аз, и слежу за тем, чтобы мы получали то, что заслуживаем. Пока этот говнюк никогда не говорит ничего в лицо Азу, мне плевать, что он говорит наедине со мной. – Но разве это не вредит его имиджу? – спрашивает Уэнслидейл. – Ну, знаешь, за кулисами? – Имиджу кого, Азирафеля или Габриэля? Уэнслидейл задумался, затем пожал плечами. – И того, и другого, на самом деле. Уорлок ухмыляется. – Я изучил последних пять крупных фуд- или винных блогеров, за которых бралось FTA. Так происходит всегда. После полугодового испытания блогера отправляют в какое-нибудь место, имеющее кулинарное отношение к его основной теме, и бац – через год его первая книга попадает на полки магазинов. Кулинарные книги, романы, мемуары – что-то выходит. FTA извлекает из этого выгоду, оценивает успех и двигается дальше. Успешные остаются в компании, остальные – нет. Он снова подносит свой бокал ко рту и ухмыляется так, как делает это, когда Габриэль находится на другом конце стола. – Я намерен оставаться на вершине этой игры, спасибо большое, что спросили.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Это кажется немного... – Пеппер явно силится подобрать слово, которое не запустит одну из ее ядерных тирад. К счастью, ее прерывают, когда в дверь звонят, причем дважды подряд. Уорлок оглядывается по сторонам, очень явно пересчитывая присутствующих – Адам хихикает и говорит: – Ну, это странно... Дверь открывается, и входит Кроули, через плечо у него сумка, в которой, судя по всему, находятся бутылки вина и какие-то закуски. – О, боже, босс, – Пеппер закатывает глаза. – Мне не нравится видеть тебя в рабочие дни, неужели я должна видеть тебя в свой выходной? Кроули закрывает дверь, и тут из хозяйских апартаментов выходит Азирафель, руки сцеплены впереди, он улыбается. – Ну вот и ты, – говорит он, и Уорлок замечает румянец на щеках Азирафеля, когда Кроули ответно улыбается и прислоняется к дверному косяку. – Черт возьми, – бормочет Адам, и Уорлок опускает взгляд. Они обмениваются понимающими взглядами и подмигивают друг другу. – Вы меня не видели, – говорит им Кроули. – Меня здесь никогда не было. Азирафель, прихватив с кухни несколько бокалов для вина и штопор, исчезает вместе с Кроули в хозяйских апартаментах. И Азирафель предусмотрительно закрывает дверь. Уорлок замечает, как все ЭТИ обмениваются взволнованными взглядами. – Что за черт, – в конце концов говорит Брайан, вскидывая руки вверх. – Тш-ш, – шипит Пеппер. – Они услышат. Не порти все так рано. Уорлок сидит, не сводя глаз с закрытой двери. Не то чтобы он осуждал – это не его дело, да и вообще, как ассистент он часто думает, что Азу не помешало бы с кем-нибудь переспать, хотя он и в курсе, что со всеми причудами Аза это никогда не будет простым делом. И ему нравится Кроули, хоть он почти и не знает этого человека. Он видит, что его друзья строят предположения, но Уорлок понимает, что Аз может оценить хороший непринужденный разговор и что ничто не должно означать чего-то большего. На самом деле он рад: Аз тоже заслуживает друзей. Затем он поднимает свой контроллер и взмахивает им. – Так, оставим их в покое. С кем я играю в первом раунде? Кроули рад, что надел очки, потому что его глаза расширились с той секунды, как он подъехал к этому гребаному дому. Да. Он знает, что это А.З. Фелл. Ему не нужно больше никаких гребаных напоминаний. Но это не дом и не вилла. Это чертов особняк. Кроули паркует свой Bentley в стороне – на траве, подальше от того, что он узнал как CRV Адама и раздолбанный Focus Брайана, и, черт возьми, это гребаный Benz. Вот это да. Он рад, что надел свои мокасины – кофейно-темные из мягкой кожи с бордовой подкладкой, вторую по дороговизне пару обуви, которой он владеет. Кроули напоминает себе, что ходит по не по виноградникам, а потом напоминает себе во второй раз, что ему плевать. Должно быть наплевать. Да и вообще… Он дважды звонит в дверь, просто чтобы быть несносным, и входит, потому что Азирафель так велел. ЭТИ находятся в огромной комнате по ту сторону коридора – с телевизором, который, похоже, ростом с Пеппер, и они переглядываются; Кроули отпускает какую-то шутку, и тут из другой комнаты появляется Азирафель, собирает бокалы, забирает слегка растерявшегося Кроули и уводит их обоих за безопасную закрытую дверь. Кроули делает мысленную пометку уволить Пеппер в понедельник, ради веселья и мести.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Дорогой мой мальчик, я просто хотел оставить их одних на некоторое время. Никакого, гм, надзора – это, конечно, неправильное слово, но – никаких начальников, как ты понимаешь. Никакого давления, чтобы оставаться в рабочем состоянии. Эти комнаты, на мой взгляд, совершенно прекрасны, чувствуй себя как дома. Кроули оглядывается по сторонам, возвращаясь в реальность. По сути, это похоже на центральную гостиную. Здесь есть диван, который, возможно, видел лучшие дни, и огромное мягкое кресло, а также антикварный письменный стол, на котором Азирафель – конечно же – расположил свой планшет и блокнот. – Мило, – наконец говорит он и направляется к маленькому столику у двери, где начинает разгружать свою сумку. – Я бы сказал, что это декадентство, но ты позволил мне сначала посмотреть остальную часть дома, и планка была задана, ангел. – О, боже правый, – бормочет Азирафель. Он ставит бокалы на стол и закрывает планшет, кладет блокнот и ручку сверху, а затем делает долгий глоток из своего бокала. – Я уж точно не выбирал это чудовище, Кроули, никаких намеков я не потерплю. – Ну, а я выпью немного, – говорит Кроули, кивая на бутылку Adam end Eve, которую он узнал и которая уже открыта на столе. – Это приятное место. Очень непринужденное. Уместное. Он слышит легкий вздох Азирафеля, когда тот закатывает глаза. – Правда, Кроули, это место выбрал мой менеджер. Полагаю, он хотел покрасоваться. – Азирафель поднимает бутылку, наполняет полновесный бокал и передает его Кроули. – Все это пространство, вот, это только хозяйские апартаменты. Как только друзья Уорлока отвлекутся, я проведу тебе полную экскурсию. Это положительно нелепо. Кроули берет бокал, его пальцы на мгновение намеренно касаются пальцев Азирафеля. – За тебя, ангел, – говорит он. – За роскошь. Взгляд Азирафеля перебегает на него, потом на бокалы, потом снова на Кроули, и лишь на долю секунды Азирафель поднимает свой бокал, чтобы тот мягко звякнул о бокал Кроули. – Ну ладно, – говорит он, и это звучит устало и ласково через звон стекла. Кроули пробирается к дивану и забивается в угол, закидывая руку на спинку и вытягивая ноги. С этой точки обзора он может немного рассмотреть соседнюю комнату, которая, судя по всему, является спальней Азирафеля. Он видит угол балдахина, плед, сваленный на краю, не заправленный. На край кровати брошен бледно-голубой кардиган. Он дергает головой и почти сразу же жалеет об этом: эта маленькая гостиная достаточно велика, и он не сразу понимает, насколько интимной была обстановка, пока он не заглянул туда. Азирафель замечает румянец, заливший его щеки, но намеренно или нет, он неправильно его истолковывает. – Да, это мои комнаты, – говорит он Кроули, и в голосе его звучит легкая усталость. – Они, по сути, затолкали меня сюда, правда, и, в общем... – Азирафель устраивается в широком кресле напротив Кроули и чувственно покачивается, устраиваясь поудобнее. – Это больше, чем я ожидал, но я, конечно, не собираюсь отказываться. – Нет, – рассеянно отвечает Кроули. Он наблюдает за тем, как Азирафель все глубже устраивается в мягком кресле. Азирафель так привлекательно широк; Кроули обнаружил в себе небывало глубокую часть, которая на самом деле просто хочет возложить свои собственные тонкие конечности на эту широту и вздремнуть. Он хочет зарыться внутрь. Конечно, думать так нечестно, и ему не нравится, что он так думает, нет, это кажется совершенно навязчивым; но эта маленькая новая часть его сознания говорит Кроули, что он, вероятно, мог бы расположиться на коленях Азирафеля, и они оба поместились бы в кресле. Мозг глупый. Вместо этого Кроули пьет. – Я могу показать тебе хозяйскую душевую, – предлагает Азирафель, его глаза светятся юмором. – Клянусь, ванна рассчитана минимум на шестерых.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Расслабься, ангел, – говорит он вместо этого, поднимая свой бокал. – Должное время, и все такое. У нас впереди вся ночь, верно? Щеки Азирафеля при этом розовеют, но, к удивлению Кроули, он просто смотрит на него сквозь светлые ресницы и говорит: – Более-менее, – а затем делает долгий глоток. Кроули любит все свои Zinfandel. Очевидно, что Apocalypse является его истинным фаворитом – эти старые лозы — сердце его виноградника – но на его земле растут отличные Zin. Особенно когда он начинает сравнивать. Он не одинок, нет – он может назвать как минимум шесть других виноградников, где делают Zin, который он считает сопоставимым, – но есть еще как минимум двадцать, которые либо неправильно за ним ухаживают, либо неправильно делают, либо неправильно разливают, либо что-то еще. Он не Роберт Паркер, но Кроули проводит свои исследования, и в целом эксперты с ним согласны. Он поднимает взгляд от бокала и видит, что Азирафель наблюдает за ним. На его милом лице заметна нотка озабоченности, между бровями пролегает линия напряжения. – Что? – спрашивает Кроули. – О, – говорит Азирафель, ставя бокал и щипля себя за переносицу. – Я только что понял, как невероятно неловко мне говорить тебе, чтобы ты считал меня обычным человеком, а потом приглашать тебя в этот... особняк, который мой покровитель снял для меня. – Он моргает, но Кроули все еще не отошел от слова покровитель, поэтому Азирафель продолжает. – И, возможно, я просто слишком много думаю об этом – мне очень жаль, я ужасно неловкий и в лучшие времена – я просто должен был что-то сказать. – О, ангел, – в конце концов произносит Кроули. Азирафель взволнованный – это видение: он словно букет цветов, расцвеченный розовым и алым, краска на его щеках и прилив крови к прикушенной губе... – Так, значит, ты хочешь покончить с неловкостью? – Я... ах, – заикается Азирафель, но тут же садится прямо и переводит взгляд на Кроули. – Можно сказать и так, мой дорогой. Это мой дорогой чуть не вывело Кроули из себя так же сильно, как и покровитель, но он держится. – Так. С кем ты уже познакомился? Какова на самом деле Хайди Барретт? Есть ли у тебя на быстром наборе Янсис Робинсон? – О, ты ужасен, – говорит ему Азирафель, но его лицо озаряется. – Несколько лет назад я проводил мероприятие с Кейси Мейнард. Прекрасная молодая леди. – О, боже правый, – говорит Кроули, смеясь. – И какой же она была?​​​​​​​​​​​​​​​​ Азирафель очаровательно хихикает в свой бокал. – Как и следовало ожидать, – говорит он. – Обдолбанная. Накурилась до невменяемости. – Штрафной бросок! – кричит Адам, висящий вверх ногами на диване: ноги перекинуты через спинку, голова свисает с сиденья, контроллер в руках, он пытается играть в Mario Kart в таком необычном положении. – Нетушки, – возражает Пеппер, толкая его локтем; она тоже перевернута, как и Брайан, который висит на Раскладушке. Уэнслидейл, сидящий по другую сторону от Пеппер, лежит на спине на неудобной стопке из модных журналов, разбросанных по гостиной, и заявляет, что ему нужна фора. Правда в том, что Уэнслидейл – полный профан в играх, и даже перевернутый Брайан выигрывает. Адам пытается маневрировать на сложном повороте, но попадает большим пальцем не в ту кнопку, выпуская череду проклятий в попытке исправить ситуацию. Он уже навеселе, чувство равновесия тоже перевернулось с ног на голову, а Пеппер сегодня так вкусно пахнет, что это действует на его позвоночник. – Блин! – кричит она, когда Адам врезается своей машиной в ее; это вышло совершенно случайно, но он отталкивает ее локтем, делая вид, что это было намеренно. Из кухни доносится крик Уорлока: – Я слышал, кто-то сказал Tequila, – и Брайан из кресла произносит нечто очень невнятное. – Вообще-то это победа, – чопорно говорит Уэнслидейл, обгоняя Пеппер и занимая первое место. Он разгибает ноги, затем скрещивает их в противоположном направлении. – Мне кажется, здесь водятся привидения. – Я тебе Tequila, – говорит Брайан и вываливается из Раскладушки. Через несколько минут они все сидят в правильном положении, в основном потому, что Уорлок принес что-то ярко-синее в пяти рюмках. Уорлок называет это Creepershark, что не имеет никакого смысла, но он обещает, что там нет Tequila. К радости Адама, Уорлок опирается на подлокотник дивана так, что его волосы изредка касаются колена Адама, когда он двигается и жестикулирует. Пьяный Уорлок Даулинг странно красив; его волосы распущены, лениво извиваясь по плечам, а лицо освещено тем вниманием, которое он обычно бережет для Азирафеля. Его плечи ссутулены, а на футболке красуется принт с «Мстителями», и Адаму, возможно, придется драться с Пеппер, потому что Уорлок в таком виде очень привлекателен. Но Пеппер продолжает бросать на него сквозь ресницы взгляды, как будто Адам на три шага отстает от настоящей игры. Это настолько же оскорбительно, насколько и смешно, потому что, когда они были моложе, Адам всегда был обязан всех развлекать. Он одаривает ее своим фирменным взглядом, полуприкрытыми глазами и приподнятой бровью, и она фыркает в свой бокал с вином. – До дна, – говорит Уорлок, поднимая свой ярко-синий стакан, и – о, – он упирается локтем в колено Адама, поднимаясь, чокается сначала с ним, потом с Пеппер, потом с Уэнслидейлом, затем поворачивается к Адаму, чтобы чокнуться с ним снова. Брайан не встает с Раскладушки, но поднимает свой бокал и издает ужасные звуки поцелуя, а Адам поднимает бокал к губам и проглатывает его содержимое. Напиток сладкий и терпкий: наверное, водка с тропическими фруктами, названия которых Адам не может вспомнить; он также чувствует вкус чего-то похожего на заспиртованные апельсины. Пьется легко. Уорлок уже уверял их, что дом достаточно велик, чтобы каждый мог найти себе постель, и с тех пор они пьют как заведенные; каким-то образом знание того, что Кроули тоже здесь, за этой дверью, немного меняет обстановку. По какой-то причине все они держатся немного раскованнее, чем ожидалось. – Думаю, я слишком пьян, чтобы играть дальше, – объявляет Брайан и тут же поворачивается к Уэнслидейлу, указывая на него пальцем; – Не повторяй этого, – продолжает он, а Уэнслидейл лишь улыбается и пригубливает свой ярко-синий шот. – Я могу что-нибудь включить, – говорит Уорлок. – На этой штуке есть Netflix. – Господи, – говорит Пеппер, закатывая глаза, но она наклоняется в сторону Адама, и, в общем, это тоже мило. – Назови что-нибудь, чего у тебя нет. – Жизнь, – говорит Брайан. – Спортивная машина, – добавляет Адам. – Йоу, это гребаный Benz, – говорит ему Уорлок, лениво ухмыляясь. Он действительно американец. – Дворецкий. – Пеппер чопорно допивает свою рюмку, хотя и корчит гримасу, запивая ее Pinot Noir, который они достали из шкафов. – Или еще один вкусовой рецептор, Боже, Уорлок, это отвратительно. – Не обязательно было это пить, – замечает Уорлок, который теперь использует пульт, чтобы маневрировать по экрану, пока не появится Netflix. – Большой выбор на кухне. – Ты уверен, что мы можем остаться, приятель? – спрашивает Брайан, откинувшись на Раскладушке и сползая так далеко вниз, что Адам не может понять, как, черт возьми, он еще не рухнул на пол. Уорлок жестом обводит комнату. – Здесь хватит мебели на всех вас, даже не считая второго этажа. Расслабьтесь, если только у вас нет работы по утрам или чего-то в этом роде. – Босс вообще-то здесь. – Уэнслидейл дергает подбородком в сторону хозяйской спальни, и его улыбка становится очень, очень невинной. – Мы все, наверное, завтра задержимся. Уорлок хмурится, но это просто растерянность. – Кроули не будет возражать? – Ана и Ньют позаботятся об этом, – говорит ему Адам. – Кроме того, – добавляет Брайан, переглянувшись со всеми. – Разве мы когда-нибудь видели Кроули, который бы связывал себя узами брака с тем, кто ему нравится? Фырканье Уэнслидейла – один из самых смешных звуков, которые Адам когда-либо слышал. – Вообще-то... думаю, ты прав. – О боже, – говорит Уорлок, сидя прямо и внезапно ужасаясь. – Неужели это и вправду? Я собираюсь уволить Азирафеля. – Разве он не твой босс? – мягко замечает Уэнслидейл. Пеппер падает на бок Адама, смеясь так сильно, что ей трудно дышать, и она фыркает, это звук, который она издает, когда совершенно не может сдержаться. Уорлок смотрит на нее, протягивает руку, чтобы потрепать ее по щеке, а Пеппер только сильнее смеется. – Что смешного? – Кроули не играет в эти игры, – очень серьезно говорит Адам Уорлоку. – Твой Азирафель мог бы ждать там в сорочке и носках, а Кроули просто решил бы, что это его пижама, и открыл бы бутылку вина. – У Кроули отрицательная игра, – добавляет Брайан, и Пеппер смеется еще сильнее. – Он буквально сам встает на своем пути и в итоге оказывается свернувшимся в клубок на полу. – Это самое далекое от подхалимажа, что ты можешь получить, – с чувством законченности говорит Уэнслидейл. – А теперь посмотри, есть ли у них «Привидение в Хилл-Хаус». У меня есть настроение для чего-нибудь жуткого. Азирафель смеялся так сильно, что у него заболел живот. Неловкость, которую он предполагал – то ужасное напряжение, которое обычно витает в воздухе, когда кто-то узнает о его работе в сети (конгломерате? надо будет спросить у Уорлока) The Food and Travel Adventures, – так и не возникла. Был момент, когда Кроули начал расспрашивать о других известных дегустаторах вина и еды, но, как выяснилось, его интересовали больше сплетни, чем профессиональные дела. Это оказывается неожиданно освежающим. Азирафель решает, что позже, когда Кроули уйдет, он поразмыслит, почему это его так удивило. Он не думал, что так глубоко погрузился в мир отзывов, рекламы и всего того, что связано с продвижением личного бренда, так почему же он так удивлен, что Кроули просто хочет выпить и посмеяться над вкусом травки Кейси Мейнард? (Кстати, Кроули не в курсе, что Азирафель разделил с девушкой трубку Silver Haze, и это было изысканно.) Что ж. По какой-то причине Кроули оказывается столь же очаровательным, сколь и забавным; за вечер они опустошают две бутылки, и хотя Азирафель создан для того, чтобы хорошо держать алкоголь, он слегка опьянел. А почему бы и нет? Кроули – это коллекция углов и острых линий, сидящий на диване с небрежным изяществом, дико жестикулирующий одной рукой, а другой держащий свой бокал с вином, словно это продолжение его тела. Азирафель не может отвести взгляд. Кроули действительно радует глаз, даже если он одевается так, словно знает об этом. Его брюки, кажется, нарисованы на нем, серая футболка облегает стройную грудь, а пиджак достаточно короткий, чтобы показать линию талии, за которую Азирафель не прочь был бы ухватиться. О, это неуместно. Кроули здесь не для того, чтобы быть... объектом восхищения. Азирафель мысленно ругает себя и пытается собраться с мыслями, чтобы спросить Кроули, что бы он хотел открыть дальше. Но какой-то вопрос не дает ему покоя, и, должно быть, это отражается на его лице, потому что Кроули делает долгий глоток и говорит, взмахнув рукой: – Выкладывай, давай. – О, ничего особенного, – говорит Азирафель тем тоном, который он непроизвольно использует, когда речь идет совсем не о пустяках, но он предпочел бы, чтобы это было так, чтобы избавить себя от неловкости. – Это написано у тебя на лице, – замечает Кроули, как будто это пятнышко шоколада, которое прилипло к губе Азирафеле. – Я просто хочу… мне кое-что интересно, но я не совсем уверен, как вежливо спросить, не показавшись... невоспитанным? Брови Кроули двигаются странно, и Азирафель уверен, что под солнцезащитными очками он делает какое-то интересное лицо. – Просто скажи это, ангел. – О, я хочу спросить о твоих очках. – Это вырывается в спешке, потому что на самом деле Азирафель думает об этом уже давно, но не знает, как сформулировать вопрос, чтобы не казаться навязчивым или грубым. – Я просто не знаю, как это сделать вежливо, не будучи слишком навязчивым. Кроули откидывается назад, но остается задумчивым; затем он смеется, коротким, лающим звуком, и ухмыляется. – Мне было интересно, сколько времени пройдет, прежде чем ты спросишь. – Тебе не нужно ничего мне рассказывать, дорогой мальчик, – говорит Азирафель, вставая и подходя к столу, где стоит их коллекция винных бутылок. Им потребуется несколько дней, чтобы прикончить все это, – и тут Азирафелю приходится зажмурить глаза, потому что провести несколько дней, запершись в этой спальне с Кроули, звучит абсолютно привлекательно, и, возможно, он немного пьян. – Твое Pinot или это Cabernet, которое я прихватил с кухни? – Знаешь что, – говорит Кроули, его голос звучит удивительно близко, – давай возьмем Cab и посмотрим, как оно себя поведет. Не удержавшись, Азирафель оборачивается, а Кроули стоит прямо перед ним – может быть, в метре от него, а может, и ближе, – смотрит на Азирафеля с усмешкой, в которой чувствуется легкое напряжение. И он без очков. Глаза Кроули… Они прекрасны. Это потрясающе. Азирафель знает, что он улыбается, как абсолютный идиот, но – Кроули стоит так близко, он, должно быть, планировал это, хотел получить реакцию – и это действительно поражает. Левый глаз Кроули – справа от Азирафеля – имеет насыщенный желто-золотистый цвет, которого Азирафель никогда раньше не видел; это не просто бледная версия карих, это смело, как мед и латунь. Его правый глаз – теплый, темный нежно-карий, с маленьким колечком чего-то более светлого вокруг зрачка, цвета какого-то глубоко успокаивающего дерева. Контраст очень заметен, и Азирафель затаивает дыхание на секунду, размышляя, что же ему больше нравится, прежде чем решает, что ему нравится все это. – О, но они прекрасны, – говорит он, удивляясь самому себе. Усмешка Кроули переходит в оскал, и он проходит мимо Азирафеля – тот все еще стоит, ошеломленный, – чтобы открыть Cabernet. – Обычно я такого не слышу, но спасибо, ангел. – Без очков лицо Кроули обнажено; Азирафель может видеть складки в уголках его глаз, как играют его брови, когда он бросает нарочито знойный взгляд на Азирафеля, смеясь. – Теперь ты понимаешь, почему. – Вовсе нет, – потрясенно говорит Азирафель. – Тебе незачем их скрывать. Кроули выкручивает пробку из бутылки и доливает им обоим. Другой рукой он машет в направлении своего лица. – Немного отвлекает, и я думаю, отталкивает людей. А еще они немного чувствительные, так что солнечные очки помогают, когда я на улице. Просто так проще, когда не приходится сталкиваться с этим каждый раз, если я разговариваю с кем-то новым. Азирафель не хочет, чтобы это звучало так, будто он притворяется, будто знает, каково это. – Как тебе будет проще, мой мальчик, но, пожалуйста, не чувствуй, что тебе нужно носить их рядом со мной. – Он сглатывает, потому что это звучит невероятно знакомо. – Я имею в виду, если ты хочешь. Кроули просто хмыкает, когда сдвигает их бокалы, и они звенят. Азирафель завороженно наблюдает, как Кроули закрывает глаза, прежде чем сделать глоток. Его губы упираются в край бокала, брови слегка приподнимаются, и о, Азирафель читает его выражение, как новый роман, который он так долго ждал. Это так ужасно неуместно. Кроули здесь, в его комнатах, чтобы провести с ним время. Добровольно. Не как клиент, не как известный блогер, а просто как друг. Азирафель рассуждает, что он просто давно не встречал никого, кто носил бы на себе такие суровые, резкие линии красоты. Любой может почувствовать себя немного ошеломленным. Кроули – это шедевр. И да, Азирафель определенно пьян. – Неплохо, – объявляет Кроули и поворачивается к Азирафелю. – Кто принес эту? Азирафелю приходится буквально вытряхивать себя из состояния прострации. Он не ожидал, что будет настолько потрясен открывшимися углами и плоскостями лица Кроули; он бы пил медленнее, если бы знал, что все будет именно так. – Я... я не знаю, – заикается он. – Это было на кухне. Значит, либо кто-то из твоей команды принес, либо наша хозяйка выбрала его. – Ах, да, мадам Трейси, – говорит Кроули. Он ставит бутылку на журнальный столик и бросается обратно в угол, как будто от этого зависит его жизнь. – У нее действительно хороший вкус. – Откуда ты знаешь Трейси? – Азирафель осторожно пробирается обратно к мягкому креслу, в котором сидел. Он совершенно не собирается садиться на диван. – Мой хороший клиент. – Кроули одаривает его хитрой ухмылкой. Она намного ярче, когда он снимает очки; его глаза прищуриваются, а одна бровь слегка приподнимается. Азирафель, должно быть, уже порядком пьян, потому что сражен наповал. Взгляд Кроули заставляет его усомниться во всех трактовках мимики, которые он когда-либо изучал: дуга брови над золотым глазом – и Азирафеля обдает жаром. – О! – вспоминает Азирафель. – Точно, мы с Уорлоком пили что-то твое в первую ночь, когда только приехали сюда. Поэтому мы и пришли почти сразу же к тебе. Кроули перекидывает руку через спинку дивана и – очень явно – приосанивается. – И настолько понравилось, что решил повторить? – с усмешкой спрашивает Кроули. Азирафель чувствует, как краска приливает к щекам. Он делает долгий глоток Cabernet Sauvignon, только сейчас по-настоящему ощущая его вкус – раньше был слишком рассеян, чтобы обратить внимание. – Первый укус яблока, – добавляет Кроули, и его усмешка становится шире. – Именно это тебя и подкосило. – Не позволяй этому вскружить тебе голову, – говорит ему Азирафель, но он не может сдержать едва заметную улыбку на своем лице. Она становится задорной, когда Кроули встречается с ним взглядом этих ослепительных несовпадающих глаз, и Азирафель снова делает глоток. По крайней мере, в этом случае он сможет свалить вину за свой румянец на вино. И вот так апрель переходит в май.