Старые лозы

Кроули медленно, болезненно просыпается в незнакомом месте. Во рту у него вкус носков. Все его суставы похожи на крошечные фейерверки, в голове звучат строки «Клятвы верности», произносимой долбаным пулеметом, рука затекла, и где он, блядь, вообще находится? Это не его кровать, потому что его кровать гораздо удобнее, чем эта. Это и не его диван, и не диван в комнате отдыха Ecdyses, и не его кресло, и даже не его пол: он не пахнет так, как надо. Он не чувствует ни одного знакомого запаха: его терруар, влажный от тумана и росы; его бриз, колышущийся в листве; его вещи, его сад и его дом. И все же Кроули чувствует себя здесь в безопасности. Здесь нет ни тревоги, ни напряжения – кроме руки, которая очень хочет, чтобы он уже пошевелился поскорее, – так где же, черт возьми, находится место, где он чувствует себя совершенно посторонним и при этом в безопасности? Его веки склеены. Кроули напрягает брови в жалкой попытке их расправить, а затем резко разжимает веки. Свет ударяет в глаза, как пришествие Антихриста, и Кроули издает какой-то ужасно жалкий звук, только тогда понимая, что в горле у него сухо и чувствуется привкус пепла от носков. Ну, блядь, это же оно – прекрасное похмелье. Кроули снова приоткрывает инстинктивно закрытые веки и, прищурившись, вглядывается в незнакомую комнату. Он видит край дивана, на котором лежит, а напротив – стойку с телевизором, и ему кажется, что он уже видел ее раньше. На журнальном столике, на который упал его взгляд, – три пустых винных бокала (один из них опрокинут), и пустая бутылка Ruth. Когда он с трудом садится, все детали встают на свои места, и Кроули бросает взгляд на кресло, где он ожидает увидеть Азирафеля. Тот тоже спит (кресло раздвинуто), а на коленях лежит книга, как будто он пытался читать. Голова Азирафеля откинута назад, и он слегка похрапывает. Глаза Кроули на секунду останавливаются на бледном горле, прежде чем продолжить осмотр комнаты. Обе руки Азирафеля лежат на обложке книги, и, похоже, он успел скинуть только один свой ботинок. Кроули садится и тут же сожалеет о последних двенадцати часах своего существования. В итоге он упирается боком в диванную подушку, закрывает лицо руками, сосредотачивается на дыхании и пытается собрать энергию, необходимую для того, чтобы во рту появился вкус чего-то другого, кроме плесени и древесного угля. Вероятно, он опять задремал в таком положении, полусидя, потому что его разбудил настойчивый стук в дверь. –Аз! – Голос знакомый. Кроули собрал в кучу кашицу своего мозга. Если это и есть дом Азирафеля, то, скорее всего, это его помощник — Уорлок. – Аз, у меня такое же похмелье, как и у тебя, но у нас через пятнадцать минут разговор с Габриэлем, и тебе нужно хотя бы надеть штаны. Кроули слышит патетически глубокий стон и поднимает глаза, чтобы увидеть, как Азирафель очень медленно поднимается с кресла. Он потирает лоб, выглядит мучительно усталым, и Кроули наблюдает, как он несколько раз проводит ладонями по волосам, прежде чем сглотнуть. – Блядь, – говорит Азирафель, очень медленно и отчетливо, как будто он использует все свои пересохшие мозговые клетки, чтобы говорить. Кроули фыркает, и глаза Азирафеля испуганно дергаются вверх – и тут же успокаиваются, его лицо смягчается в невероятно усталой улыбке. – Ты все еще здесь, – говорит он, и Кроули слышит в его голосе легкое удивление. – Просто только что проснулся. – Кроули пытается пожать плечами, понимая, что это будет выглядеть жалким жестом. Азирафель снова проводит руками по волосам – эти непослушные бледно-блондинистые локоны облаком лежат вокруг его лица – и обводит взглядом комнату. – Мой дорогой мальчик, – осторожно говорит он, – возможно, мы вчера выпили на одну бутылку больше, чем нужно. Кроули булькает горлом, что должно изображать смех, и решает, что пора вставать. К его удивлению, в доме больше никого нет. Уорлок объясняет, что ЭТИ ночевали в большой комнате, но очень рано встали и отправились по своим домам. Кроули старается не смущаться. Азирафель, напротив, выглядит не то чтобы смущенным, а скорее встревоженным. Он мягко, но решительно выпроваживает Кроули из спальни в просторную кухню, где тот теперь сидит, бессмысленно уставившись на кофеварку, словно та могла дать ответы на все вопросы мироздания. Уорлок тем временем колдует над английскими маффинами, периодически издавая страдальческие стоны от утренней головной боли. Когда Азирафель наконец появляется на пороге – безупречный в своей бледно-мятной рубашке, пиджаке песочного цвета и изящной бабочке – он сразу ловит настороженный взгляд Кроули. Тот, сидя у кухонного стола, напоминает хлопотливую бабушку, которая никак не может понять, где ее место. – Кроули, – в конце концов говорит Азирафель, как раз когда Кроули забирает свою кружку с кофе из устройства. – Я... как сказал Уорлок, у меня скоро встреча с менеджером, и я думаю, будет лучше, если ты... Кроули запоздало понимает, что его просят уйти. Это не должно так уж сильно сдавливать ему грудь: он вовсе не планировал задерживаться, фактически вторгся в личное пространство Азирафеля, заснув тут. Так почему же его сердце колотится, а в животе разливается неприятное чувство? Почему это похоже на разочарование? – О, прости, – поспешно добавляет Азирафель, и Кроули понимает, что он слишком сильно захмелел, чтобы скрыть выражение своего лица. Он роется в кармане в поисках своих солнцезащитных очков, но надевать их сейчас было бы смешно, так что он остается с тем, что, похоже, делают его чертовы брови. – Я не хочу тебя выгонять, дорогой, не то чтобы тебе здесь не рады в любое время, просто мне нужно... ээ... ну, сосредоточиться на этом звонке в данный момент. Кроули удается вернуть себе лицо и он легко ухмыляется, махнув рукой. Его голова похожа на улей, полный гудящих пчел. – Нет проблем, ангел, я, кажется, достаточно узурпировал твое пространство. – Он пытается сказать это с шутливой ноткой, искренне, но слова получаются более резкими, чем ему хотелось бы. Уорлок, похоже, это улавливает, судя по тому, как он смотрит на Кроули, прежде чем вернуться к своим маффинам. Азирафель же слишком взволнован, чтобы это заметить. Он проводит руками по рубашке цвета мяты, которая подчеркивает его светлые локоны, а также блеск глаз. Его песочный блейзер, наверное, лет пятнадцать назад вышел из моды, но все еще отлично сидит. – О, – говорит Азирафель, явно волнуясь, – как я выгляжу? – Он обращается к Уорлоку, но потом поворачивается к Кроули, и на его лице появляется очень странное выражение, как будто он о чем-то спрашивает Кроули глазами. Может, так оно и есть. Кроули подумывает о том, чтобы высказать свое разочарование тем, что его практически выставляют за дверь, но видя выражение лица Азирафеля не может заставить себя быть грубым с этим человеком. – Ты выглядишь так, будто только что вышел из 2001 года, – говорит он, не забывая при этом кокетливо усмехнуться, – но в хорошем смысле, ангел. Азирафель лишь бросает на него взгляд, закатывает глаза, улыбается, и все возвращается на круги своя, товарищество восстановлено. – Ты отлично выглядишь, – говорит ему Уорлок, впихивая в руки тарелку и кружку. На маффине – джем, а в кружке – что-то вроде чая. – Ему понравится. Он любит, когда ты носишь галстуки-бабочки. А теперь иди, я устроил тебя в кабинете. Съешь свой маффин и немного успокойся, пока он не позвонил. Азирафель опускает взгляд на тарелку, словно он был слишком отвлечен, чтобы понять, что Уорлок его кормит. – О, спасибо, дорогой мальчик, – говорит он. В животе у Кроули поселилось странное чувство, и он никак не может понять его природу. Почему его так задевает, когда Азирафель надевает галстук-бабочку – словно прихорашивается для кого-то другого? Почему его царапает, когда ангел называет Уорлока «дорогим мальчиком»? Да и какое, черт возьми, ему дело? Азирафель волен одаривать своими изысканными манерами кого пожелает. Возможно, это просто похмелье. Азирафель поворачивается к Кроули, на его лице все еще читается напряжение, но ему удается подарить Кроули одну из своих милых улыбок. – Спасибо за компанию, мой дорогой, – говорит он. – Мне так жаль, что приходится бежать. А затем он выходит из кухни и сворачивает за угол, направляясь в комнату, которая, как полагает Кроули, и является кабинетом. Почему это странно? – Вот, держи, – говорит Уорлок, прерывая ход мыслей Кроули. Он приходит в себя и видит, что Уорлок протягивает ему тарелку с маффином, слегка поджаренным, в края которого уже впиталось масло. – Не был уверен, что тебе понравится. Не стесняйся, бери джем. – Спасибо, – удивленно говорит Кроули и позволяет Уорлоку усадить себя за маленький столик для завтрака. Уорлок смотрит на него, вздыхает, а потом криво усмехается. – Слушай. Мы все немного надрались прошлой ночью, и это не первый раз для каждого из нас. Тебя не специально выгнали. Просто... – он оглядывается через плечо, а затем снова поворачивается к Кроули, его голос понижается. – Босс Аза – настоящий пиздюк. Кроули чуть не фыркает в кофе. – А разве он не твой босс тоже? – Я позволяю ему так думать, – отвечает Уорлок с очередной ухмылкой. (Кроули нравится Уорлок, или нравился бы, если бы в голове не стучало так сильно). – Извини, это не очень правильное слово, чтобы использовать его в качестве оскорбления. Он просто... настоящий говнюк. Кроули приподнимает бровь в своем фирменном жесте: «Расскажи». – Он заставляет Аза очень нервничать, хотя все подлости происходят за его спиной, – объясняет Уорлок. – Я почти уверен, что вчера вечером он полностью забыл об этом звонке, потому что ненавидит быть неидеальным в присутствии Габриэля. Я гарантирую, что он выйдет после этого звонка абсолютно взвинченным. Так что не принимай это на свой счет, чувак. Это не твоя вина. Кроули не уверен, чувствует ли он себя лучше или хуже. С одной стороны, приятно осознавать, что утреннее беспокойство Азирафеля не было вызвано тем, что Кроули ночевал у него на диване. С другой – ему не нравится, что Уорлок так легко его читает. Кроули поднимает взгляд, хмурится, а потом понимает, что Уорлок ничего не сказал о его глазах. Кроули вспоминает, как Азирафель говорил, что босса раздражает, когда его писатели «братаются» с владельцами виноделен, о которых они пишут, или что-то в этом роде. Ладно, хорошо. Сейчас, с похмелья, он не в состоянии серьезно обдумывать это дурацкое, мать его, правило, но обещает себе вернуться к этому вопросу, когда голова перестанет раскалываться. – Ничего страшного, – говорит Кроули, и видно, что Уорлок ни на секунду в это не верит, но он хотя бы позволяет Кроули спокойно доесть завтрак. Кроули заходит в дегустационный зал, чтобы показать средний палец и Ньюту, и Анафеме, а затем отправляется домой, чтобы выпить огромный стакан холодной воды и рухнуть в кровать (Анафема всегда настаивает на том, чтобы он брал больше выходных, так что она не должна жаловаться, когда он это делает.) Уууу, такого похмелья у него не было уже давно. По крайней мере, с последнего распускания почек. Его мозг ощущается словно камень в дробилке. Твою ж мать… Кроули перекатывается на спину, раскидывая руки и ноги звездой. Его взгляд упирается в потолок, пока в голове начинает разворачиваться внутренний монолог. «Какого хера?» – мысленно вопрошает он себя. В минувшей ночи не было ничего предосудительного – ну подумаешь, два взрослых мужика напились вина после рабочей недели. И это, пожалуй, самое удручающее... Почему же его так задевает сам факт того, что он уснул на диване Азирафеля? «На кушетке в его спальне», – услужливо подсказывает собственный мозг, и Кроули издает страдальческий стон, закрывая лицо ладонями. Вот оно что. Все это напоминает постыдное утро после ночи, которую он даже не может занести себе в актив. Похмелье настолько мучительно, что Кроули решает отложить эти опасные для душевного равновесия откровения до тех пор, пока его мозг перестанет напоминать кубик льда в работающем блендере. К счастью, он засыпает раньше, чем мозг успевает доказать ему обратное. Кроули возвращается в дегустационный зал примерно к обеду; Адам и Брайан уже там, работают на кухне, а Анафема и Ньют ловко справляются с горсткой клиентов. По понедельникам обычно малолюдно – еще одна причина, по которой они закрываются раньше в воскресенье, – и толпа абсолютно управляема, но у Кроули появляется зуд в подошвах ног, если он не бывает там дольше дня или двух. Сегодня, когда он чувствует себя настолько не в своей тарелке, ему особенно важно присутствовать здесь. Анафема бросает на него всего один взгляд и выпихивает его в заднюю дверь. – Иди-ка и поговори со своей землей, – говорит она ему, и это было бы смешно, если бы только Анафема не обладала тем шестым чувством, которое означает, что она на самом деле не шутит. Кроули снимает мокасины. Ничто не сравнится с ощущением мягкой влажной весенней почвы под босыми ногами. Как бы ему ни нравилось, что обувь дополняет эффектный наряд, Кроули никогда не был ее поклонником; он бы ходил босиком каждый день, если бы это не нарушало соответствующие санитарные нормы. Контакт кожи с землей… в этом есть что-то успокаивающее, что-то, что снимает все колючее статическое напряжение в организме Кроули. Иногда ему просто хочется упасть животом на землю, опуститься лицом в волшебство этой земли, просто дышать чистым воздухом через ее фильтр. Конечно же, он приходит в себя у старых лоз. Это сердце его винодельни. Кроули редко разрешает кому-либо ходить по этому участку – дело не в том, что проходящие люди потревожат древние заросли, которые выдержали время, дождь, мороз и всевозможные изменения; скорее, он не хочет, чтобы кто-то видел выражение его лица, когда он стоит здесь, в этом своеобразном месте силы, словно наполняясь соками земли и поднимаясь вверх к цветущим лозам. Это было первое место, где Кроули обрел некое подобие покоя после щедрых тридцати с лишним лет жизни, и он все еще питает слабость к нему. Он задается вопросом, имела ли Она хоть какое-то представление о том, что дает ему второй шанс, или же все это было просто броском костей. Зато он точно знает, что никогда не чувствовал, что заслуживает этого. Просто Кроули снова стал Кроули, приписывая всевозможные значения вещам, которых, в конце концов, на самом деле нет. Он мог бы сделать на этом карьеру. (И если бы ему давали доллар каждый раз, когда он просто решал не думать о том, что его беспокоит, он бы не переживал обо всех этих кредитах). Он очень сознательно и специально не думает о том, что его выгнали из гигантского великолепного особняка А.З. Фелла, как позорного трахальщика. Его совершенно не интересует, удосужится ли Азирафель вернуться или нет. Он вообще ни о чем не думает. Тем не менее он остается у старых лоз до самого захода солнца, а затем пробирается обратно в винодельню, чтобы еще немного поиздеваться над Анафемой. Через несколько дней Кроули удивляется, когда около девяти утра его телефон жужжит входящим сообщением. – Будешь ли ты сегодня работать в дегустационном зале? Он улыбается. – Я здесь каждый день, ангел. Это моя жизнь. – Серьезно, я бы хотел, чтобы ты не заморачивался с этим дурацким прозвищем. Название блога было не моей идеей, знаешь ли. – Правда? Какой же идиот тогда его придумал? – Если хочешь знать, мой босс. В любом случае, мы можем зайти попозже. Я чувствую, что восстановился, и мне до смерти хочется снова выпить бокал того самого Old Vine Zin. – Устроим, ангел. Кроули не получает ответа на это, но все равно улыбается. Азирафель и Уорлок появляются где-то около половины седьмого. Кроули напоминает себе, что не существует такого человека, который может читать чужие мысли, и облокачивается о барную стойку, когда Азирафель садится напротив него. Он выглядит не столько усталым, сколько измотанным – как аккумулятор, разрядившийся почти до нуля. К счастью, у Кроули есть вино и, возможно, несколько бутербродов Ньюта в подсобке. (Он предоставил голубкам выходной, когда зал оказался почти пустым, потому что ему очень не понравилось, как они смотрели друг на друга сегодня вечером, полные сдерживаемой тоски). Из задних комнат появляется Пеппер, хватает Уорлока за руку и тащит его за барную стойку. Кроули смотрит, как они исчезают, и Пеппер бросает ему через плечо взгляд и подмигивает, а Кроули вдруг приходят на ум ужасно мерзкие мысли, потому что он знает, что Адама здесь нет, и сомневается, что есть кто-то из двух других парней. – Сегодня полнолуние? – спрашивает Кроули, подходя к двери и переворачивая табличку на «ЗАКРЫТО». Если здесь только Азирафель, то ему незачем привлекать других клиентов, хотя не то чтобы их было много. – Может, в воде что-то есть? Меркурий ретроградный? – Осмелюсь сказать, что понятия не имею. – Азирафель, покачиваясь, сел на табурет. Его глаза все еще выглядят потухшими, и все же он смотрит на Кроули с некоторой нежностью, слабая улыбка играет на его губах. – А в чем дело? Кроули хмурится и тянется к открытой бутылке Apocalypse. (Обычно в конце дегустационного дня он разрешает всем, кто пришел, забрать домой открытую бутылку по своему выбору, но сегодня закрытие было случайным, и он не особо задумывался об этом). Вина осталось как раз на два бокала, один он ставит на барную стойку для Азирафеля. – Сегодня я отправил Ньюта и Анафему домой за то, что они строили друг другу сексуальные глазки в дегустационном зале, – говорит он Азирафелю и получает вознаграждение, когда тот издает придушенный звук в свой бокал и улыбается. – А Пеппер только что одарила меня таким взглядом, который говорит, что в ближайшее время мне лучше не возвращаться в офис, чтобы заняться бумажной работой. Глаза Азирафеля расширяются, когда его взгляд скользит по тому месту, где минуту назад был Уорлок. Он сглатывает, а затем качает головой. – Уорлок сказал, что они собирались посмотреть кино, – говорит он Кроули, и тот ухмыляется. – Устроить вечер с Netflix… и не только. – Я не совсем понимаю, что это значит, – говорит Азирафель. Кроули фыркает: – Ладно, ладно. Пусть будет так – просто смотрят кино. Как скажешь. Азирафель сжимает губы, потом бормочет: – Не то чтобы я был против вообще. Просто… я бы не хотел, чтобы это все выглядело… Он снова бросает взгляд на дверь. – Господи, а вдруг это просто… случайно что-то включилось? Ну, типа, случайный звонок? Кроули хохочет и рывком передвигает свой бокал по стойке: – Это называется не случайный звонок, а вызов с намёком, – говорит он. – Хотя, скорее всего, нет – ты же сам мне с утра написал. Он опускает очки на кончик носа, прищуривается: – Или все-таки это был он? Азирафель краснеет, но вместо ожидаемого Кроули возмущения, просто с серьезным видом отпивает вино. – Я также понятия не имею, что означает эта фраза, – произносит он с деланным спокойствием, вызывая у Кроули широкую ухмылку. – Ну, как скажешь, – говорит Кроули, подтягивая табурет поближе к Азирафелю. – За твое здоровье. Они поднимают бокалы. Азирафель послушно отзывается на тост Кроули, и они оба делают по глотку – на этот раз более основательному, чем обычно. – Ах... – начинается как легкий вздох, но перерастает в протяжный стон удовольствия, когда Азирафель прикрывает глаза, покачивая вино в бокале. – Оно так же хорошо, как я помню, – бормочет он. Кроули наблюдает за ним поверх очков, не в силах сдержать легкую дрожь в пальцах и непроизвольные движения, пока увлеченный вином Азирафель не замечает его пристального внимания. – Оно прошло аэрацию, верно? Кроули пожимает плечами, в который раз удивляясь осведомленности Азирафеля. – Это одна из бутылок, открытых сегодня для дегустации, – он указывает на ряд откупоренных бутылок с пробками на углу дегустационной стойки. – Так что да, ему дали немного подышать, разливая на нескольких дегустациях. – Небеса, как же это раскрывает букет! – Азирафель снова отпивает, на этот раз перекатывая вино во рту, и Кроули не может отвести от него взгляд своих змеиных глаз. Он смотрит, как Азирафель глотает, склонив голову так, что под подбородком появляется очаровательная складочка. – Это словно... о, даже не знаю. То же самое вино, но в более выигрышном наряде? Кроули фыркает от смеха. Мысленно он оценивает собственный наряд: черная рубашка с длинными рукавами, сегодня дополненная бордовым жилетом и модными черными брюками – один из его более презентабельных образов. Разумеется, это значит, что волосы заплетены в две косички, а под очками снова подведены глаза, потому что, черт возьми, он не обязан выглядеть презентабельно полностью. – Наверное, – тянет он. – Хотя не уверен, что мне по вкусу то же, что и тебе, ангел. Я ищу солнце и дождь, а не какую-то случайную красную ягоду.​​​​​​​​​​​​​​​​ – А мне интересно, как это ощущается у тебя во рту, – говорит Азирафель, и Кроули чуть не давится вином. Когда ему удается взглянуть на Азирафеля, тот сидит чопорно, но на его губах появляется намёк на улыбку, словно он абсолютно точно отдает себе отчет в том, что только что сказал. – Это сейчас что было? Ошибочный ввод? – бормочет Кроули, демонстративно закатывая глаза, но Азирафель только напряженно уставляется в свой бокал. – Что не так? – О, Кроули, – говорит Азирафель, возбужденно поднимаясь. – Может быть, ты готов к небольшому эксперименту? Самой полной из бутылок, оставшихся после той дегустации, оказалась Judith Syrah – видимо, ее откупорили прямо перед уходом Анафемы и Ньюта. Азирафель уговаривает Кроули открыть новую, а сам, на другом конце бара, занимается уже начатой Judith: он несколько раз переливает вино из одного бокала в другой, постепенно увеличивая расстояние между ними – вероятно, чтобы обеспечить максимальный контакт с воздухом. Пока Кроули достает свежую бутылку, Азирафель успевает закатать рукава до верхней части предплечья, чуть ниже локтя, и от внезапной вспышки этих бледно-русых волос и обнаженной кожи у Кроули сжимается горло. Что на самом деле несправедливо. Он надел чертово платье перед этим человеком, обнажил больше кожи; если кто и должен был переполошиться, так это Азирафель, а не он. Кроули поразило, как легко они снова соскальзывают в то особое состояние, когда их совместные вечера поглощают все остальное без остатка. В разговорах с Азирафелем время словно теряет значение – несколько часов могут пролететь незаметно, и в этом никогда не было ничего странного, неловкого или чрезмерного. И сейчас, в момент медленного, переворачивающего все внутри осознания, Кроули понимает – все их разговоры всегда были такими. Они захватывали его целиком, без остатка. Ну, блядь. Он подумает об этом позже. Или никогда. (Скорее всего, позже. Сейчас достаточно сложно думать об этом). Открыв бутылку, Кроули дает вину подышать и тоже закатывает рукава рубашки. Вообще-то он недолюбливает длинные рукава, но эта рубашка особенная – ему нравится, как она подчеркивает линии его рук. Он не раз замечал, как Азирафель задерживает взгляд на его предплечьях, поэтому, закончив с рукавами, демонстративно потягивается, позволяя оценить свой силуэт. Кроули прекрасно знает, как выглядит. Слишком острые углы, торчащие локти и бесконечно длинные конечности. Со временем он научился обращать это в свою пользу, придав себе небрежную элегантность, которая не выглядит преднамеренной. Правда, этот трюк работает только когда он одет – костюм скрывает его острые, как лезвия, лопатки и отвлекает от вечно кровоточащих ногтей. (Они ведь это делают? Возможно. А может, Азирафелю просто стало жарко). – Итак, – говорит Азирафель, расставляя перед собой три бокала. – Здесь у нас Judith, только что открытая, познавшая воздух лишь при наливании. – Он наполняет бокал на добрую половину. – Затем у нас Judith со случайной аэрацией – она была открыта некоторое время назад и дышала обычным воздухом. – Еще одна щедрая порция. – А это Judith, которую я только что намеренно аэрировал. Один за другим бокалы выстраиваются перед Кроули. – С чего начнем? – он потягивается и закидывает ногу на мини-холодильник за барной стойкой, где хранится их дегустационное белое. Азирафель, конечно же, достает свой блокнот и аккуратно кладет его открытым на столешницу барной стойки. – На самом деле мне теперь тоже интересно, – признается он, и его улыбка становится снисходительной и ласковой. – Из этого может получиться хороший пост. Когда ты дегустируешь образец на винодельне, нужно ли тебе учитывать аэрацию вина, чтобы расшифровать его вкус? Кроули прыснул со смеху. – Так с чего мы начнем? – переспрашивает он и тут же понимает, что между ними всего три бокала. – Вот, – говорит Азирафель, передавая первый бокал Кроули. – Вот этот. Свежеоткрытый, минимальная аэрация. Это вкус прямо из бутылки. Послушно Кроули берет бокал и нюхает. В нем нет ни чертовых фруктов, ни дерева, ни цветов. То, что он чувствует, – это посадки лоз Judith с высокой плотностью, ряды которых расположены на расстоянии всего 4 футов друг от друга и могут быть собраны только человеческими руками, если только Кроули каким-то образом не найдет денег, чтобы вложить их в один из этих узкополосных комбайнов. Он понятия не имеет, какого хрена предыдущие владельцы довели лозы до такого состояния – при такой высокой урожайности с акра Кроули постоянно беспокоится, что на вкус вино будет как моча и уксус. И все же Syrah, благодаря своей толстой кожице, прекрасно приспособился к этим укороченным размерам – та же проблема погубила бы другие сорта винограда. Он делает долгий глоток, и снова на вкус это просто Judith. – Точно, ангел, – говорит он. – Это Judith, она самая. – Хорошо, – произносит Азирафель, и Кроули наблюдает, как тот берет бокал из его пальцев. Прежде чем сделать долгий, неторопливый глоток, Азирафель подносит бокал к лицу и глубоко вдыхает аромат, превращая простую дегустацию в растянутый во времени ритуал. – Идеальное Syrah, – говорит Азирафель, не открывая глаз, и соединяет большой палец с указательным в изящном жесте. – Syrah темнее большинства других вин, и в нем больше пряных нот. Почти дымное, но с чем-то еще... нет, не лакрица... возможно, гвоздика. Кроули все еще не может отойти от того факта, что они пьют из одного бокала. Он издает какой-то невнятный звук в ответ на винные рассуждения Азирафеля и тянется к бокалу, чтобы сделать глоток вслед за ним. В голове мелькает предательская мысль о том, что его губы касаются того же места, что и губы Азирафеля; непрямой поцелуй. (Черт побери, Кроули. Возьми себя в руки!) – Теперь давай попробуем эту с легкой аэрацией. – Азирафель поднимает бокал, делает круговое движение, затем протягивает Кроули. – Сосредоточься на том, что ощущается иначе. Кроули с сомнением принимает бокал. Аромат кажется таким же – в точности как у Judith – и, поднося бокал к губам, он уверен, что не почувствует никакой разницы, ведь это то же самое вино с той же почвы того же года, и... Стоп. Потому что та горчинка в аромате – исчезла? Он бы и не заметил этого, не попробуй только что Judith, налитой прямо из бутылки. Это настолько неожиданно, что он не может сдержать удивленного возгласа, и глаза Азирафеля тут же впиваются в него, словно Кроули – единственное, что сейчас имеет значение. – Что там? – спрашивает Азирафель низким, вкрадчивым голосом, и черт возьми, мозгу Кроули пора выбраться из канавы и вернуться в череп. – Дело не во вкусе, – отвечает Кроули и тянется к бокалу со свеженалитой Judith. Отпивает и пробует уловить – горьковатый край, не совсем сера, но какой-то минеральный привкус, который он не счел бы недостатком, не попробуй вторую версию. – Это... эм, это, ну, то, чего теперь нет. – Вполне разумно, – отзывается Азирафель. – Можно? И Кроули передает бокал Азирафелю, который пьет с того же края, где только что были губы Кроули. Азирафель даже не подумал налить им отдельные бокалы; он просто предположил, что они будут абсолютно не против делить их на двоих.​​​​​​​​​​​​​​​​ Азирафель прав, но, возможно, совсем по другой причине, чем он предполагал. (Кроули обречен). – О, – говорит Азирафель, и это еще один из тех звуков, которые у Кроули ассоциируются с обстановкой гораздо более приватной, чем его собственный дегустационный зал. Хотя... разве это не интимный момент? Они делят один бокал на двоих, и какая-то жаждущая часть его души никогда не устанет слушать, как Азирафель хвалит его вино. – Ты прав. Это некоторые из этих сернистых соединений, тех, что по вкусу напоминают мокрые камни после дождя. Они окислились, видишь ли, от воздействия воздуха. Эти слова почти ничего не значат для Кроули, но он все равно зацепляется за них. – Это хорошо или плохо? Что важнее, ангел? Азирафель отодвигает бокал по столешнице бара. Это сделано намеренно. Азирафель с самого начала хотел, чтобы они делились бокалами, как будто они… как будто они из тех людей, которые делятся бокалами для вина. Кроули понятия не имеет, как к этому относиться. Он чувствует себя очарованным и глупым. – На самом деле это не хорошо и не плохо, – говорит ему Азирафель, поднимая третий бокал и покручивая его. – Твоя Syrah идеально сбалансирована прямо из бутылки. Это не значит, что есть какая-то негармоничная нота, которую нужно убрать. Аэрация просто вытягивает некоторые побочные продукты процесса ферментации, которые со временем могут надоедать. – Он берет третий бокал и пьет, а Кроули вздыхает, глядя, как трепещут его ресницы. (Это просто смешно, думает Кроули. Что я здесь делаю. Я попал не в ту историю. Чертовски бесполезно испытывать такую глупую влюбленность в человека, который в основном здесь только ради вина). Это лестно, да, но Кроули действительно нужно обуздать мозг и перестать. Смотреть. На. Рот. Азирафеля. – Вот, – говорит Азирафель, и Кроули поднимает бокал, чтобы сделать большой глоток. Это Judith, да, но Judith, бьющая его по зубам. Он чуть не захлебывается, отставляя стакан, чтобы откашляться. – Черт, ты прав, – удается ему вымолвить, преодолевая удушье в горле. – То же самое вино, только нарядное. Модное платье, чертовы «Лабутены» на ногах. Твою мать. Смех Азирафеля разносится по пустому дегустационному залу серебряным перезвоном. – От тебя другого и не ждешь, – ласково говорит он, а затем приподнимает бровь с игривой ухмылкой. – Полагаю, у тебя есть пара? Кроули фыркает. – Две, ангел. У меня есть стандарты. – Не сомневаюсь, – бормочет Азирафель, и в его тоне проскальзывает что-то неуловимое, что Кроули никак не может расшифровать. Он выжидает секунду, затем пододвигает бокал к Азирафелю, попутно принимая самую эффектную позу и старается не обращать внимания на звуки, которые издает Азирафель, поправляя брюки и расстегивая пуговицы жилета. – Так в чем же фокус, ангел? Ведь бутылка, оставленная открытой на ночь, совсем не так пахнет. Становится как уксус с виноградным соком. – Окисление заходит слишком далеко, – поясняет Азирафель. – Как и испарение. Этот вкус мимолетен. Кроули хмыкает, постукивая ногтем по бокалу. Наступает уютное молчание: они передают друг другу бокалы, Азирафель издает тихие одобрительные звуки, а Кроули просто наслаждается знакомым вкусом вина. Все еще кажется немного нереальным. Но Кроули работает над этим. То, что он вчера отключился пьяным на диване Азирафеля, немного помогает принять происходящее. – Как прошел разговор с менеджером? Он замечает, как вспыхивает лицо Азирафеля. От гнева? Смущения? Кроули вспоминает, что Уорлок недолюбливает босса. Возможно, Азирафель тоже. Но взгляд Азирафеля смягчается, превращаясь в легкую усталость, и он вздыхает: – Все как обычно, – отвечает он Кроули и делает глоток чуть длиннее. – Прошелся по правкам в моих статьях, поговорили о книге, которую я пишу и которая ему не нравится. – Понятно, – говорит Кроули. Он доливает бокал свежей Judith, делает глоток и передает Азирафелю. – Кстати, ты так и не объяснил толком, что делаешь в Винной долине в доме, где могут жить двадцать четыре человека. – Ах, – вздыхает Азирафель, но в его фырканье уже меньше разочарования. – Прошу прощения. Я старался не слишком распространяться о работе. – Не нужно молчать ради меня, – ухмыляется Кроули. – Поделись своими секретами, ангел. Азирафель краснеет и бросает на Кроули быстрый взгляд, прежде чем снова уставиться в свой бокал. – О, – произносит Кроули, чувствуя себя невероятно глупо. – Так вот в чем дело? – Он делает неопределенный жест в сторону Азирафеля. – Я шучу. То есть... ты, конечно, знаешь, но... да, я понимаю. Конфликт интересов и все такое. Не стоит сближаться с тем, чьи вина рецензируешь, верно? – О боже, нет, дело совсем не в этом, – мягко произносит Азирафель и, к удивлению Кроули, накрывает своей ладонью его руку, лежащую на барной стойке. Какие у него мягкие и в то же время сильные руки... Мозг Кроули окончательно превратил его в идиота. – Я просто не хочу, чтобы работа заполняла весь наш разговор, – объясняет Азирафель. Его рука остается лежать поверх руки Кроули, успокаивающе поглаживая костяшки пальцев. – Я бываю слишком увлеченным. И поскольку наши сферы деятельности так тесно переплетаются, не хочу тратить все время на обсуждение работы.​​​​​​​​​​​​​​​​ О чем же еще говорить? Кроули качает головой, чтобы стряхнуть эту мысль. – Говори о чем хочешь, ангел, – говорит он Азирафелю. – В конце концов, мы ведь теперь друзья, не так ли? Это должно было быть поддразниванием, но это вызывает самую милую улыбку на лице Азирафеля, и Кроули чувствует, как его грудь сжимается. – Так и есть, – отвечает Азирафель, слегка вздыхая, и Кроули ухмыляется. – Но о чем твоя книга? Они победили Judith и Apocalypse и перешли к доблестному опустошению остатков всего, что было открыто для дегустации. (Пеппер и Уорлок появляются, хихикая, но в остальном ведут себя прилично, и Кроули как раз опускает солнцезащитные очки, чтобы посмотреть на них, когда Пеппер аккуратно утаскивает бутылку Honey and Psalms). Это тяжелая работа, думает Кроули, но кто-то должен ее делать. Азирафель впервые запинается, и Кроули находит это невероятно очаровательным. – Дело... ну, дело вот в чем! – Он делает размашистое движение, как бы включая в этот жест всю долину Русской реки. – Винная страна, и какова она на вкус, и чем я в итоге занимаюсь на протяжении всего времени пребывания здесь. – Но каков сюжет? – Дразнить Азирафеля просто уморительно. – Ты герой? Есть ли там убийство? Мне нравятся загадки. Азирафель закатывает глаза так сильно, что Кроули уверен, что это могут почувствовать на Луне. – Там абсолютно нет убийств, хотя ты испытываешь мое терпение. Это мемуары, Кроули, а не вымысел. – Мемуары, однако, звучит просто вульгарно. Раскрывать все свои гнусные секреты на страницах книг. – Он говорит это только для того, чтобы посмотреть, как Азирафель прыснет. – Завоевания А.З. Фелла. Определенно будет продаваться. Вино – это сексуально, ангел. Азирафель резко вдыхает через нос, но его глаза сверкают. – Ты невыносим. – Я такой, – гордо заявляет Кроули. У него в бокале Ruth, в то время как Азирафель отдыхает от красного с Song of Solomon. – Ужасный. Абсолютно скандальный. Мне самое место в твоей сексуальной книге. – О, ты в ней есть, – бормочет Азирафель, а затем снова отворачивается к своему бокалу, его щеки розовеют, как будто он не хотел говорить ничего подобного. – Я имею в виду, я уже просмотрел твое место, ты знаешь. Пока что ты в... эм... архиве. Кроули решает, что оставит этот момент на потом. – Энтони Кроули, – продолжает он, ухмыляясь, – дебошир и частный детектив, объединяется с А.З. Феллом – настоящим ангелом – чтобы разгадать тайну... – Его воображение, так хорошо работавшее до этого момента, тут же перестает работать. – Ну... ээ. Хм. – Его рука рисует каракули в воздухе. – Твоя очередь. Улыбка Азирафеля слишком самодовольна. – Ты хочешь сказать, что у обходительного детектива Кроули нет заклятого врага? Или что-то в этом роде? – Нет. – Кроули ухмыляется. – Это Винная страна, ангел. Хотя он ненароком задумывается о своих собственных... заклятых врагах? Кажется несправедливым называть так Дагон; особенно несправедливо это по отношению к Би, которые являются хотя бы подобием друга. Кроули достаточно спорит с проклятыми лозами; возможно, это действительно его заклятый враг. Течение времени? Непредсказуемый цикл роста и покоя? Блядь. С таким же успехом можно сказать, что его заклятый враг – это процентные ставки. Азирафель выглядит невероятно довольным собой. – Поэтому я и не пишу детективы, – говорит он Кроули. – Вот это преступление так преступление! – Моя версия лучше, – бурчит Кроули, но все же наполняет бокал Азирафеля, признавая его победу в этой словесной дуэли. Апрель для Кроули – месяц волшебный, но волшебный в том смысле, в каком бывает наваждение. Начало апреля всегда растягивается на три года, пока он с замиранием сердца ждет распускания почек – первых признаков того, что его лозы не подведут и в этом году принесут виноград. А затем, словно в насмешку над этим бесконечным ожиданием, остаток апреля пролетает как три дня. Распускание почек – это начало. Начало весеннего цикла, от которого зависит судьба всего осеннего урожая. После апреля приходит май, и если апрель был худшим месяцем, то май – абсолютный кошмар. Когда Кроули только начинал, ему пришлось нанять рабочих – он понятия не имел, как справиться с обрезкой самостоятельно. К счастью, в бумагах, которые Она оставила, было несколько рекомендаций, и Кроули ходил за работниками по пятам, впитывая их технику прореживания побегов и задавая столько вопросов, что ему чуть не запретили появляться на собственной земле. Чтобы лозы росли правильно, за ними нужно ухаживать. Направлять, подрезать, корректировать и формировать. Кроули не властен над распусканием почек, и это изводит его тревогой; теперь он полностью контролирует уход за лозами, но легче от этого не становится. Единственное, что действительно помогает – физический контакт с лозами, возможность оставить свой след на живых растениях, за которые он в ответе. На данный момент Кроули может доверить Адаму и Анафеме справиться с прореживанием побегов, но только если он будет рядом, чтобы подстраховать. Удаление молодых побегов – работа деликатная. Удалишь слишком много – убьешь лозу; оставишь слишком много – растение потратит все силы на поддержание лишней поросли и будет голодать. Начнешь слишком рано – придется повторять процедуру поздней весной; опоздаешь – побеги уже успеют окрепнуть и укорениться. Им приходится делать все сразу – и подкормку, и обрезку, потому что нужно обработать десять акров земли, и Кроули делает все сам, и пока ему не пришлось вызывать рабочих, над которыми он неизбежно нависает и на которых кричит. Анафема – прекрасный работник (после первого года, когда она буквально облизывала каждый зеленый росток, разговаривая с ними, будто они могли ответить), хотя иногда склонна недостаточно обрезать лозы. Когда это случается, у нее всегда находится объяснение, словно сами лозы шепнули ей, что так правильно, и Кроули постоянно хочется с ней поспорить. Но потом он вспоминает, как сам пробует землю на вкус и кричит на свои растения, и думает: возможно, это просто личная метафора Анафемы. Адам не торопится, но это всего лишь его второй год работы с молодыми побегами. Он забрасывает Кроули вопросами, но Кроули никогда не возражал против любопытства. У Адама есть чутье; ему лишь нужно научиться доверять себе, и тогда у Кроули будет еще два человека, способных управлять небольшими группами рабочих без того тревожного зуда между лопатками, который появляется всякий раз, когда приходится доверять кому-то помимо себя. По интенсивности майская обрезка уступает только сбору урожая; Кроули приходится ежедневно сверяться с календарем – в это время он трудится по двенадцать-четырнадцать часов подряд и часто теряет счет дням недели. Он часами ходит между рядами: отщипывает крошечные зеленые побеги там, где их слишком много, обрезает листья, которые могут помешать солнцу и ветру, укорачивает слишком длинные ветви и подвязывает лозы, которые чересчур разрастаются. Иногда по ночам он не может уснуть и выходит на виноградник – босиком, в огромном балахоне, его путь освещается лишь лунным светом да электрическим фонарем, что он держит у задней двери. Восход солнца застает его глубоко среди рядов Petit Syrah или Chardonnay, выходящим из транса, в который он и не заметил как погрузился, с землей и соком лозы под ногтями и озябшими бледными ногами. В один из таких дней, когда Кроули стоит с руками по локоть в раковине, вычищая землю из-под ногтей, появляются они, мать их. – Босс, – окликает Анафема из дегустационного зала, и Кроули мгновенно напрягается, уловив ее интонацию (да и называет она его боссом, только когда хочет намекнуть на что-то неприятное). – К тебе инспекторы пришли. Вот же блядь. – Минутку, – кричит Кроули в ответ, потому что он не собирается плясать под их дудку больше, чем нужно. Он заканчивает мыть руки, как можно лучше вытирает их, а затем улучает момент, чтобы закрутить волосы в пучок на макушке. Конечно же, на нем темно-синие джинсы с дырками и графитового цвета футболка под рваной толстовкой. Он вообще не планировал сегодня работать в дегустационном зале, и это видно. (Поговорим о том, что у тебя есть заклятый враг. Немезиды. Множественные Немезиды. Неважно). Инспекторы Хастур и Лигур – ну, да, они сертифицированные инспекторы, у них все в порядке с бумагами, но они независимые подрядчики, то есть инспекторы по найму. Кроули на 99 процентов уверен, что это Дагон посылает их время от времени пытаясь держать Кроули «в тонусе». Любые проблемы с инспекцией могут повлиять на его страховые тарифы, что в свою очередь может повлиять на условия его кредитов. Кроули не знает, сможет ли бороться с этим юридически, потому что это слишком похоже на гребаную мафию из Винной страны, чтобы быть полностью законным. Он также уверен, что юридическая борьба может стоить ему винодельни. Он бы предпочел вовсе этого не касаться. Как он ни старается избегать встреч с Хастуром и Лигуром, они всегда, неизменно вызывают именно его. Персонально. По закону Анафема, Ньют и Адам могут представлять его интересы перед инспекторами, но для этих двух демонов такая замена неприемлема. Как обычно, Хастур и Лигур демонстрируют свое извращенное понимание делового дресс-кода. На них пиджаки и рубашки с пуговичками на уголках воротников – потому что «так положено», но сами рубашки заляпаны грязью и машинным маслом. У Лигура на рукаве пиджака красуется внушительная прореха. Рубашка Хастура щеголяет живописным кофейным пятном. Выглядят они так же отвратительно, как и ведут себя. – Кроули, Кроули, Кроули, – растягивает слова Лигур с мерзкой ухмылкой. Дело в том, что Кроули не был бы так... не то чтобы напуган, нет... обеспокоен их визитами, будь все по-честному. Хастур и Лигур – парочка напыщенных идиотов, достаточно хитрых, чтобы сохранить лицензию, но растерявших все знания, которыми должен обладать настоящий инспектор. Кроули провел немало времени, имея дело с подобными придурками. Сами по себе они его не пугают. Но они тревожат его своим откровенным желанием подловить его на чем-нибудь, а даже одно мелкое нарушение – это больше проблем, чем ему хотелось бы. Ему достаточно переживаний из-за проклятых лоз, не хватало еще волноваться за работу всего предприятия. – Привет, ребята, – говорит он, направляясь к ним размашистой походкой, словно на нем Прада, а не тряпки из корзины распродаж в сетевом супермаркете. – Простите, что заставил ждать. – Он даже не пытается скрыть, что ни капли не сожалеет. – Привет, Кроули, – Хастур обожает эту шутку и при каждой их встрече обязательно напоминает Кроули, как сильно он ее любит. – Сегодня у тебя есть немного времени для нас? –У меня всегда есть немного времени для моих любимых инспекторов-наемников, да. – Кроули отвешивает им поклон, который должен выглядеть невероятно халтурно. – Что у нас сегодня по плану? Пора осмотреть барные стулья? Проверить туалеты? Позади них Анафема бросает ему предостерегающий взгляд. Кроули качает головой и поворачивается обратно к Хастуру, радуясь, что они не видят, как он закатывает глаза за темными линзами. – Что, сегодня не при параде, мистер Модник? – Лигур опускает взгляд на грязные кроссовки Кроули, потом снова поднимает глаза. – Опять трудные времена, Кроули? Просто умора, учитывая, что оба выглядят так, будто только что выбрались из мусорного бака после неудачных переговоров. – Эм, знаете, как это бывает, – Кроули балансирует на грани между оскорблением и допустимым сарказмом. – Настоящая работа может быть беспощадна к гардеробу. – Он театрально указывает на откровенную прореху на рукаве Лигура и отвешивает драматичный поклон. – Возможно, в следующий раз стоит выбрать что-нибудь попроще. – Эй, – возмущенно откликается Лигур. – Это мой рабочий пиджак. Хастур одаривает их обоих неприятной улыбкой и поднимает планшет. – Стандартная квартальная проверка, – сообщает он Кроули, хотя оба знают – никаких стандартных квартальных проверок не существует. (Кроули вовремя подает все документы и лицензии, проходит необходимые проверки в официальном правительственном совете. Он не идиот.) Кроули нередко задумывается, что было бы, откажи он им в доступе. Но они сертифицированные инспекторы – кто-то ведь нанял их для этой работы. Искушение, конечно, есть. По крайней мере, это могло бы пролить свет на того, кто дергает за ниточки (Дагон), и, возможно, дало бы ему повод надавить на нее, заставить отступить. Но все это попахивает головной болью, а у Кроули и без того проблем хватает. Когда-нибудь у него найдутся силы вступить в этот бой – но только не сегодня. – По закону я не обязан уделять вам больше получаса, – говорит он вместо этого. Они играют в эти игры: Хастур давит, Кроули отбивается, Лигур бормочет неясные угрозы и поддакивает. – Давайте начинать. – О, тебе необязательно ходить за нами по пятам, – ухмыляется Хастур. – Мы справимся сами. «Только через мой труп», – думает Кроули. – Это было бы негостеприимно с моей стороны, – произносит он вслух и делает резкий приглашающий жест. – Что у вас там в списке? План действий? На этот раз большая часть их наспех составленного чек-листа касается оборудования, поэтому Кроули ведет их длинным путем в производственный корпус. Прислонившись к стене, он наблюдает, как Лигур и Хастур неуклюже топчутся, явно не понимая, что из оборудования чему соответствует. – Кроули! – наконец рявкает Хастур. – Нам нужно проверить заземление виноградных прессов! Который из них? – Нет, – говорит Кроули, когда рука Лигура тянется что-то потрогать. – Нет, – повторяет он, а затем снова нет, когда Лигур выжидающе водит рукой над оборудованием, указывая на разные детали. – Все еще не заземление, – продолжает Кроули, отталкиваясь от стены и лениво бредя по комнате, руки в карманах. – Нет. Лигур, черт возьми, это же маховик.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Ну, оно же на земле, – защищаясь, говорит Лигур, но встает и складывает руки на груди, уставившись на Кроули. Это какой-то гребаный фарс. Кроули на секунду представляет мир, где он достаточно устойчив финансово, чтобы наконец вскрыть их блеф, выложить карты на стол и позвонить Дагон, потребовав прекратить этот цирк. Потом вздыхает и открывает панель доступа к двигателю. – Заземляющий провод – зеленый, – говорит он, отступая, чтобы Хастур и Лигур могли видеть. – Нет! Не трогай его, чтоб тебя! Он под напряжением, идиоты, – добавляет Кроули, когда Хастур отдергивает руку с приглушенным проклятием. Лигур ворчит. Хастур еще некоторое время сверлит Кроули взглядом, прежде чем пробурчать что-то вроде: «Ну, тогда все в порядке» – и черкнуть в своем списке. Кроули уверен, что тот заполнил как минимум три строчки очень криво нарисованными неприличностями. – Ну что ж, давайте сюда, – говорит он, протягивая руку за планшетом. Хастур прижимает его к груди с каким-то шипением, и Кроули мысленно благодарит Сатану за солнечные очки, скрывающие, как он закатывает глаза до самого затылка. Через несколько дней, ближе к вечеру, телефон Кроули вибрирует в кармане. (В его леггинсах есть отличные карманы на бедрах, в которых бегуны носят телефоны, ключи и прочее. Ха. Бегуны. Кроули в жизни ни разу не бегал – он просто ходит, спасибо большое.) Его пальцы пахнут свежей зеленью, и он размазывает ее по экрану, открывая сообщение. Ньют: твой дрг тут – Анафема, – стонет Кроули. – Может, научишь своего парня писать нормально? – О-о, – щебечет Анафема, слишком бодрая для человека, работающего с восьми тридцати утра. – Он умеет, просто не хочет. – Полагаю, это можно считать пустыми словами. Попробуй еще раз. – Твой друг здесь. Тот, что ведет блог. А. Кроули на секунду задумывается, не отправить ли Ньюта проводить Азирафеля на виноградник. Уверен, тому было бы интересно посмотреть на процесс – Кроули уже представляет, как Азирафель торопливо строчит в своем нелепом блокноте, пытаясь удержать его одной рукой. Но есть что-то слишком... личное... в том, чтобы Азирафель оказался здесь, на его терруаре. Кроули пока не хочет об этом думать, поэтому и не думает. – Ладно, заканчиваем, – говорит он Анафеме. Адам уехал к другому клиенту, а никто из остальных ЭТИХ не проявил ни малейшего интереса к прореживанию крошечных зеленых побегов и периодической обрезке разросшихся лоз. Остались только они вдвоем. – Пора идти спасать твою вторую половинку. Анафема просто смотрит на него, по ее лицу расползается легкая улыбка. – Он здесь, да? Азирафель? Кроули понятия не имеет, почему краснеет от этих слов. Ничего особенного – просто Азирафель зашел выпить и, видимо, ищет компанию. – Уже почти половина шестого, Анафема, не отставай. У нас сегодня дел полно. – Он здесь, – повторяет она с ухмылкой, вытирая руки о складки юбки. (Анафема, будучи не кем иным как загадкой, закутанной в готичную одежду, работает на винограднике в юбках. Кроули не уверен, личное ли это предпочтение, дань ли традициям садовниц прошлых веков или просто эксцентричное модное заявление. Ему, впрочем, нравится. Есть что-то готически-романтичное в том, чтобы бродить по винограднику в юбках). – Ну да, – отвечает Кроули раздраженнее, чем собирался. – Так что давай не заставлять его ждать, а? Ему не нужно оборачиваться, чтобы почувствовать особый взгляд Анафемы – тот самый, который, по ее словам, может показать ауру человека или прочесть судьбу. Правда это или нет, но такой взгляд несет в себе изрядную долю осуждения. Кроули сейчас точно не нужна эта негативная энергия в его жизни. Они заходят в раздевалку, чтобы отмыть руки до локтей. Кроули нравится носить на себе следы работы в винограднике, это правда, но он не может разносить грязь по общественной винодельне, где подают еду, и зная его удачу, там наверняка сидят Хастур и Лигур – о черт, рядом с его ангелом. Не-а, такого, блядь, не будет. Только не при Кроули. Конечно же, когда он выходит из подсобки с мокрыми руками, собирая волосы в хвост, и видит Азирафеля, сидящего в одиночестве, то понимает, что только что подумал мой ангел – самая слащавая мысль со времен его двенадцатилетия. Ему срочно нужно очистить мозг и заняться чем-нибудь максимально несентиментальным.​​​​​​​​​​​​​​​​ Затем Азирафель улыбается ему, и Кроули отбрасывает эту мысль в сторону, потому что Азирафель выглядит странно расстроенным. Улыбка, конечно, искренняя, но в его глазах есть какая-то покорная нотка, которую Кроули никогда раньше не замечал. – Привет, ангел, – говорит он, подходя, и наблюдает, как Азирафель ласково закатывает глаза. – Как дела? Кроули опирается на барную стойку локтями, стараясь не выглядеть слишком обеспокоенным. – О, ты знаешь. – Азирафель вздыхает, снова закатывая глаза. – Я просто… О, Кроули, – внезапно говорит он, как будто заметил что-то удивительное. – Ты выглядишь уставшим. – Это неважно, – говорит Кроули, хотя достаточно одного взгляда Азирафеля – слишком мягкого для просто знакомых – и усталость последних дней наваливается на плечи всей тяжестью. Двенадцать-четырнадцать часов работы в поле, меньше пяти часов сна, постоянное беспокойство, висящее, словно гири на лодыжках. – Весна, – он устало машет в сторону задней части комнаты, обозначая все десять проклятых акров. – Много работы. Как ты сам-то? Азирафель открывает рот, явно собираясь сказать «Отлично», но Кроули на секунду опускает очки, и Азирафель со вздохом как будто сдувается. – О, денек выдался тот еще, я бы сказал. Обсудим за бокалом? Кроули оглядывается. Ньют увлеченно болтает с парой, проходящей дегустацию; Брайан общается с небольшой группой, пришедшей на ужин, за столиками кафе. При виде еды желудок напоминает о себе, и Кроули вдруг понимает, что умирает с голоду. Он даже не уверен, что обедал сегодня. Такое с ним случается. – Да, – говорит он немного растерянно, и тут в разговор вклинивается Анафема. – Вы оба выглядите так, будто вам не помешал бы отдых, – в ее голосе звучит жесткая забота. – Кроули, может, свалишь отсюда наконец? Своди Азирафеля куда-нибудь, где есть хорошее вино и еда, для разнообразия. – Анафема, – предостерегающе произносит Кроули, уловив в ее словах явный намек на то, чтобы он пригласил Азирафеля на свидание,​​​​​​​​​​​​​ но она лишь безмятежно улыбается. – Знаешь, – говорит она Азирафелю без тени раскаяния, – он не выходил за пределы участка как минимум две недели. Мотается из дома на поля, в дегустационный зал и обратно. Пашет как проклятый. Скоро просто свалится. – Я не собираюсь сваливаться, – заявляет Кроули, но его, похоже, никто не слушает. Азирафель поворачивается к нему с проблеском своего обычного сияния в глазах: – Никакого давления, но, о, я был бы счастлив попробовать все, что ты порекомендуешь. Просто счастлив. Кроули мог бы поблагодарить Анафему за то, что она стерла часть теней с лица Азирафеля, вот только он сразу после этого собирается ее убить – потому что такта у нее ни на грош.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Точно, – говорит Кроули. – Нгк. Конечно. Азирафель сияет, а ухмылка Анафемы невыносимо самодовольна. Кроули только качает головой, ухмылка Анафемы становится еще шире, и он понимает – она мысленно начисляет себе очко в каком-то своем воображаемом счете. (Честно говоря, он, наверное, должен ей несколько очков. Господь свидетель, он был невыносим, когда они с Ньютом сошлись, но... стоп. Это совсем другое. Это всего лишь он и временный друг, который здесь только чтобы написать свой знаменитый роман и через полгода вернуться к публичной блогерской жизни). Он вздыхает: – Пойду возьму куртку. Азирафель издает подобающие звуки восхищения при виде Bentley и столь же подобающие звуки ужаса от вождения Кроули, что того вполне устраивает. Он везет их в паб The Tan One. Это небольшое местное заведение, достаточно крупное, чтобы привлекать часть туристов, но само не является винодельней. Просто уютный паб с рестораном в пятнадцати минутах езды, куда Кроули выбирается несколько раз в год, когда хочет сменить обстановку. Обычно все свободное время он проводит в Ecdyses – будь то с Анафемой и Ньютом, ЭТИМИ или в дегустационном зале – но иногда ему хочется раствориться в толпе, выпить и поесть, притворившись обычным посетителем. The Tan One – именно то место, куда он отправляется в такие моменты. Им удается занять два места в дальнем конце барной стойки, змеящейся через весь зал. Кроули всегда предпочитает бар столикам: не только обслуживание здесь лучше, но и атмосфера за стойкой особенная, не сравнить с остальным залом. Туристы выбирают столики, осматриваясь по сторонам, но Кроули давно понял – бар это пульс заведения. Ему нравится быть в эпицентре жизни, чувствовать ритм не только гостей, но и тех, кто работает по другую сторону стойки. И уж точно не мешает то, что Азирафель, похоже, в восторге – он изучает винную карту и придвигает свой табурет чуть ближе к Кроули, чтобы наклониться и говорить с ним сквозь общий шум заведения. – Ты часто сюда заходишь? – спрашивает Азирафель, оказавшись в нескольких восхитительных дюймах от Кроули. Кроули наклоняется, опираясь локтем о стойку, небрежно закинув ногу на перекладину табурета Азирафеля. Поверх длинной черной футболки и леггинсов он накинул кожаную куртку, надел тяжелые мотоциклетные ботинки, а волосы собрал в высокий пучок; солнцезащитные очки мешают видеть, но здесь достаточно людно, и он просто знает – кто-нибудь обязательно сделает глупое замечание, сними он их. – Да, иногда, – отвечает он Азирафелю. – Хорошее местечко для своих. Тут иногда живая музыка бывает.​​​​​​​​​​​​​​​​ – О, я обожаю живую музыку, – говорит Азирафель, поворачиваясь к нему с одной из счастливых, ослепительных улыбок. – А какая у них здесь? Я могу затащить тебя сюда еще раз. «Затащить тебя еще раз» звучит слишком похоже на свидание (которого Кроули, видимо, черт возьми, хочет чуть ли не больше всего в своей жизни), но сейчас он измотан, голоден и абсолютно безволен перед любым предложением этого человека. – Вот, – говорит он, перелистывая лежащее перед ним бумажное меню. – У них есть расписание выступлений. Правда, только названия групп. Какая музыка тебе нравится? – О, минутку, – прерывает Азирафель, когда к ним подходит бармен, который узнает Кроули, приветствует его кивком и с улыбкой поворачивается к Азирафелю. – Порекомендуешь что-нибудь? – спрашивает тот, весь в солнечной улыбке и сияющих глазах. Иногда Кроули приходит сюда только потому, что в их карте есть вина из Ecdyses. Почему-то вид выставленных бутылок – некоторые продаются бокалами, некоторые только целиком – иногда успокаивает ту приливную волну тревоги, что поднимается у основания позвоночника. Не то чтобы он сам покупал здесь вино, но видеть его в меню как вариант, который заведение решило предложить, удивительно умиротворяет. – Точно, – тянет он, не спеша заглядывать в меню, хотя уже знает свой заказ. – Две воды для начала. Мне – RPI Cab, а ему – Permissions Pinot. Бармен улыбается, кивает и отходит. Азирафель провожает его взглядом, когда он приносит два полных стакана воды. – Я просил рекомендации, а не решения, – говорит он, но в голосе больше поддразнивания, чем серьезности. Кроули ухмыляется и делает глоток ледяной воды. Это напоминает ему, от мозга прямо по позвоночнику, что он не может просто расслабиться здесь. – Разве ты не доверяешь моему вкусу хотя бы немного к этому моменту, Азирафель? К его удивлению, Азирафель слегка краснеет, щеки покрываются румянцем, когда он отводит взгляд, а затем снова смотрит на Кроули. – Наверное, да, – бормочет он с очаровательным смущением, и Кроули в легкой панике делает еще глоток воды. Приносят еду – рыбу с картошкой для Кроули, который не осилит полную порцию даже сейчас, после пропущенного обеда; пастуший пирог для Азирафеля – и их вино потихоньку убывает. Азирафель позволил Кроули сделать заказ и для него тоже. Кроули, задав несколько вопросов, понял его вкусы: хотя Азирафель, несомненно, способен оценить изысканные блюда, он питает слабость к сытной барной еде с изюминкой. Пастуший пирог здесь подают с козьим сыром, подмешанным в картофельное пюре, и Кроули был вознагражден серией почти неприличных звуков, когда Азирафель попробовал первые кусочки. – Итак, – говорит Азирафель на середине трапезы, когда им обоим подлили вина, – ты выглядел довольно измотанным. Чем занимался на своих диких просторах? Кроули ухмыляется и отправляет в рот еще одну картофелину с кетчупом. – Весна – тяжелый сезон, – объясняет он. – Весна и осень, знаешь ли, это время работы. Летом в основном наблюдаешь и ждешь. Зимой то же самое, только наблюдать приходится меньше. В любом случае, распускание почек – это только начало. После этого нужно, понимаешь, направлять рост. Это называется сокодвижение. У Азирафеля, к счастью, нет с собой блокнота – хотя Кроули уверен, что тот хранит заметки за этими яркими серо-голубыми глазами. – Расскажи мне об этом, – в его голосе больше приказа, чем просьбы, но Кроули чувствует, что все равно хочет объяснить. Черт, да он готов вытащить все свои знания из мозга и распустить их вокруг себя, как павлиний хвост, лишь бы Азирафель посмотрел. (Какого черта, Кроули.) – Итак, распускающимся почкам нужно направление, – начинает Кроули. Он переходит к прекрасному Zinfandel от Rodney Strong, которое отдает землей, но в самом лучшем смысле этого слова. – Если позволить всему расти как вздумается, можно уморить лозу голодом, понимаешь? Слишком большой потенциал, слишком много возможностей, и ни одна из них не получает достаточно питательных веществ. Нужно вмешаться, проредить ее, чтобы оставшиеся побеги могли получить от корневой системы все необходимое. – Но откуда ты знаешь, что именно делать? – Нуу-у, – тянет Кроули, и что-то перехватывает в горле. Он больше ковыряется в рыбе, чем ест; в такие дни ему достаточно пары кусочков, чтобы наполнить желудок, хотя он и сам не знает почему. – В смысле, ты никогда не знаешь наверняка. Ты просто как бы, ээ... – В итоге он издает странный звук и жестикулирует в воздухе, пытаясь изобразить изгиб лозы и места, где проросли почки, прекрасно понимая, что, скорее всего, его руки просто машут в пустоте. – Смотришь на то, что прорастает, на расположение лозы, и иногда в голове складывается картинка, где есть место для роста, а где нет. А потом просто... ну... – Он делает щипковое движение большим и средним пальцами. – Удаляешь те, что не нужны. – Восхитительно, – выдыхает Азирафель, и дыхание Кроули застревает в его дурацком горле. – Тебе придется показать мне. Лицо Азирафеля раскраснелось от вина и сытного пастушьего пирога – плюс жареная брюссельская капуста и крендельки, которые они заказали закуской. Все это сочеталось с винами, которые Кроули продолжал предлагать. Было что-то... черт, других слов кроме завораживающее не подобрать... в готовности Азирафеля довериться рекомендациям Кроули, и он ловит себя на том, что подыгрывает этому. Любой пробел, который он мог найти, хочется заполнить: еда, вино, советы, даже блюзовая кавер-группа, которую они предварительно наметили посетить на следующей неделе. Кроули совершенно по-идиотски плывет от этого; ему нравится возможность рекомендовать что-то Азирафелю, направлять его опыт здесь и сделать его настолько идеальным, насколько возможно.​​​​​​​​​​​​​​​​ (И почему? Ответ на этот вопрос он не рассматривает. Кроули прекрасно знает, что А.З. Фелл закончит здесь работу через полгода и вернется в Лос-Анджелес для следующего шага в своей писательской карьере. Возможно, Кроули просто хочет убедиться, что Азирафель получил большую часть нужной ему информации или что у него останутся приятные воспоминания о поездке в целом. Может быть, они обменялись бы электронными письмами). – Я могу это сделать, если ты действительно хочешь увидеть, – предлагает он непринужденно, как будто уже несколько недель не умирает от желания увидеть следы Азирафеля на своей земле. – О, а я мог бы пофотографировать. – Азирафель выглядит необычайно довольным. – Они постоянно просят меня сделать несколько фото для блога. Кроули, который к этому моменту, возможно, провел часы, просматривая Вкус рая, хмурится: – Обычно в твоих записях есть фотографии, верно? – Уорлок делает их, – отвечает Азирафель. – Или мы берем стоковые. Видимо, у FTA есть несколько фотографов, которые просто накапливают все свои работы и ждут звонка от Уриэль или Сандальфона. Сияющее настроение Азирафеля слегка потускнело. Кроули не заметил бы этого, не будь он так увлечен его компанией, но он заметил, поэтому спрашивает: – Так что там? Ты говорил, у тебя был тяжелый день. Выкладывай, ангел. – Но сейчас так хорошо, – морщится Азирафель. – Не хочется портить прекрасный вечер. Кроули запинается, не зная, как ответить: это не свидание, напоминает он себе, хотя сердце глупо колотится. – Мне, ну, не обязательно лезть в твои дела, – наконец выдавливает он, – но вечер и правда прекрасный, а значит, ты можешь, ну знаешь, поделиться всем, что тебя тревожит. Если хочешь. Азирафель долго смотрит на него изучающим взглядом, словно читая что-то на его лице, о чем Кроули даже не подозревает, и он старается не ерзать под этим взглядом. Но затем Азирафель выдыхает, будто приняв решение, и поворачивается обратно к бару, поднимая бокал и расправляя плечи. – Габриэль – мой босс, точнее... наверное, менеджер. Я даже не уверен. Думаю, и сам Габриэль не знает точно, кто он. В любом случае, он отвечает за меня в FTA, – Азирафель делает глоток. – Мы сегодня немного, хм, повздорили. Из-за моей книги. Кто, черт возьми, все еще использует слово повздорили? Кроули опирается локтем на барную стойку и подпирает щеку ладонью. – Расскажи подробнее. – О, я написал несколько отрывков для первой главы, и Габриэль их просто возненавидел, – выпаливает Азирафель. – Заметь, он не отличает качественный текст от надписи на туалетной бумаге, но, видите ли, ощущения не те. Тема не та. Она недостаточно... коммерческая. Кроули рычит, его рука дергается, словно он готов выплеснуть напиток в лицо Габриэлю. Азирафель воспринимает этот звук как приглашение продолжать. – Я знаю, что хочу сделать... – говорит он, затем издает нервный смешок. – Нет, наверное, это лишь отчасти правда. Я совершенно не представляю, какой хочу видеть эту книгу, но я знаю, что хочу написать. И я пишу. Он звучит невероятно напряженно, поэтому Кроули наклоняется ближе, пытаясь поймать его взгляд. Ему хочется снять очки, чтобы убедиться, что Азирафель смотрит на него, а не видит этого Габриэля или что-то столь же неприятное, но он просто... он не... он не готов сделать это на публике. – Что конкретно ему не понравилось? Плечи Азирафеля сами собой поникают, и Кроули тут же жалеет о своем вопросе. – «Азирафель, это недостаточно остроумно. Недостаточно цепляет. У твоего блога есть стиль, характер. А в этом совсем нет той же энергии», – он до ужаса точно имитирует американский акцент, какой бывает у бизнесменов в одинаковых ситкомах. – «Нужно быть более рыночным! Где твой бренд?» Азирафель сутулится еще сильнее и говорит уже своим обычным голосом, совершенно несчастным: – Я не хочу, чтобы эта книга была моим блогом на пятьсот страниц. Я хочу, чтобы это была книга. – Учти, я не знаю этого человека, – говорит Кроули, стараясь быть деликатным, – но этот Габриэль, по-моему, редкостный мудак. – Затем он все же опускает солнцезащитные очки на нос, встречаясь взглядом с Азирафелем. – Пиши то, что хочешь написать, ангел. Это же ты. Я уверен, что получится хорошо. Азирафель смеется немного грустно и делает долгий глоток вина. – Габриэль, конечно, бывает сложным, но эта поездка – вся эта затея – все это его рук дело. Книга должна быть такой, как ему нравится, иначе она не будет успешной. Кроули хмурится. Он помнит таких боссов, которые думают, что знают пульс рынка и требуют от сотрудников только того, что сами считают нужным. Он вспоминает ссылки во всех постах Вкуса рая, подписи к фотографиям, явно придуманные не Азирафелем, и задается вопросом, насколько уже подавлен творческий дух его друга. – В любом случае, – внезапно выпрямляется Азирафель. – Я не позволю этому испортить наш вечер. – Он делает паузу, и его лицо смягчается в искреннюю, пусть и кривоватую улыбку. – Спасибо, что выслушал. Кроули чувствует странное тепло от этих слов, хотя на самом деле почти ничего не сделал. – Слушай, ангел, я мало что смыслю в книжном рынке. Я вообще не читаю книг. Но я уверен, что ты мог бы опубликовать просто описание того, как ешь торт и пьешь Zinfandel, и это бы отлично продавалось. Ты знаешь, о чем говоришь. – Он наклоняет голову, внезапно чувствуя себя почти застенчивым, чего с ним не случалось с четырех лет. – Тебя правда увлекательно слушать. – О, Кроули, – начинает Азирафель, и в этом слове что-то мерцает, что-то слишком благодарное, что-то, что Кроули немного боится услышать, чувствуя, как все внутри переворачивается. – Это так мило с твоей стороны... – Не мило, – обрывает Кроули, сползая на свое место, пряча лицо за очками и широко расставляя ноги. – Не порть мою репутацию, ангел. Азирафель качает головой, но его улыбка такая нежная – невыносимо нежная – и Кроули думает: «Ну, блядь». Энтони Дж. Кроули относится к своей жизни так же, как к винограднику: безжалостно, с криками и руганью, под постоянный звон тревоги, отмеряющий его дни. Обычно, когда появляется что-то подобное – странные ростки чувств, с которыми он давно покончил – он берет их и обрезает, удаляет под корень. Возможно, уже слишком поздно. Он каким-то образом пропустил сезон обрезки в этом деле, пока Азирафель прокладывал путь к его сердцу. Возможно, он уже не сможет обрезать эти побеги, не погубив всю лозу. Он должен быть более расстроен этим, думает Кроули. Должен быть.​​​​​​​​​​​​​​​​