Старые лозы

«Все начинается с языка. Возможно, это звучит претенциозно для начала главы. И все же нет способа сказать точнее: именно в первом глотке – вся суть винного искусства. Я далеко не первый, кто скажет: простое наслаждение хорошим вином самоценно. Не обязательно погружаться в тонкости аромата и особенности винтажа – достаточно отдаться вкусу и воздействию. Вино само несет в себе сущность винограда, дыхание почвы, летний зной и свежесть дождя. Не нужно разбираться в схемах и этикетках, чтобы ценить его природную красоту. То, что я описываю здесь – это искусство и наука дегустации, которыми, безусловно, можно овладеть. Но воспринимайте это как изящную глазурь на уже восхитительном торте или как утонченный аксессуар к безупречному наряду. Вино – это общность. Один глоток вмещает целую вселенную ощущений. Достаточно просто выпить, впустить в себя таинство виноградника – и наслаждаться, не погружаясь в анализ. Порой я и сам просто присутствую в моменте, не сравнивая и не определяя, потому что бокал вина в руке подобен теплому смеху друга, уютному пламени камина или успокаивающему летнему дождю. Иногда вина действительно достаточно. Все начинается с первого глотка. Удивительно, не правда ли, как искусно мы связываем физические ощущения на языке с языком наших мыслей? Мы пьем – и говорим. Называем, описываем, запечатлеваем чернилами на бумаге. Вино может быть восхитительным на вкус, но именно когда мы начинаем говорить о нем, оно расцветает и обретает новую глубину. Вот терпкая ежевика и жженая кожа танинов; вот маслянистый персик, цитрусовая кислинка грейпфрута и медовая сладость жимолости. Мы связываем его с другими дарами природы – фруктами, цветами, пряностями и лесными ароматами – создавая живые метафоры. Поэзия рождается на языке. (поместить здесь пример для Габриэля, позже). Первое, что нужно понять о дегустации вина – это то, что она, по сути, является связующим звеном между твоим ртом и искусством слов, которые мы используем для описания вкуса. Ты не можешь положить в бокал малину, сливу и дуб и получить Cabernet. В твоем Chardonnay нет персиков. Но ты ищешь похожие ощущения. Напоминает ли вкус в бокале свежую малину? Похож ли он на вкус смородинового джема? Есть ли в нем намёки на почву, перец или кориандр, дым или кожу? Вкус на твоем языке обязательно вызовет ассоциации. Он начинается во рту и развивается в горле. Используй свои слова.» О, черт возьми, Габриэль возненавидит весь этот раздел. У А.З. Фелла сегодня не самый лучший день. – Просто выбери что-нибудь одно, – говорит Уорлок с интонацией измученного помощника, перепробовавшего все возможные варианты лишь для того, чтобы его упрямый, несговорчивый босс отмел их все до единого. – Я не хочу, чтобы мое лицо появлялось в блоге, – в который раз повторяет Азирафель, чувствуя, как в основании черепа зарождается головная боль. – Меня уже дважды узнали здесь, а мы еще даже не добрались до Напы. – Боже правый, – вздыхает Уорлок. – Аз, послушай, я все понимаю, правда. Но Майкл настаивает. Всего одна фотография. – А Майкл может... может пойти... Майкл может отправляться к черту, – выдавливает Азирафель, прекрасно осознавая, что слова его подводят. Уорлок переворачивает планшет и снова начинает листать фотографии. – Аз. Ради всего святого. Выбери ту, которую ты ненавидишь меньше всего, и прекрати вести себя как капризный ребенок. Пожалуйста. Азирафель прячет лицо в ладонях. Он и сам не понимает, почему его так страшит необходимость привязать свое лицо к профессиональному имени, но как же он это ненавидит. Ведение блога о путешествиях по Винной стране неожиданно принесло огромный успех. Количество читателей взлетело до небес, и теперь комментариев к постам так много, что Уорлоку приходится их фильтровать, отбирая для Азирафеля только самые интересные – чтобы тот мог их прочесть и изредка ответить. Проблема в том, что многие читатели живут в Калифорнии, и Азирафель опасается: узнай они, куда они с Уорлоком направляются – не говоря уже о месте их проживания (какой кошмар!) – и можно забыть о спокойствии. В Сент-Собри его узнал виноградарь, но это было небольшое местечко, и им удалось провести не менее увлекательную беседу, чем та, что была с Кроули – все обошлось. Второй раз оказался хуже: его узнал какой-то турист с семьей, видимо, из тех, кто перед поездкой штудирует блоги винных экспертов для показной осведомленности. Они буквально приклеились к Азирафелю и Уорлоку, полностью испортив им вечер в Paradise Ridge. – Прости, что я веду себя как капризный ребенок, – говорит Азирафель Уорлоку, чувствуя, как напряжение в комнате постепенно рассеивается. – А мне жаль, что люди ведут себя так бестактно, – отвечает Уорлок, лениво пролистывая на планшете фотографии Азирафеля. У него есть полная свобода делать любые снимки, и ему прекрасно удается поймать Азирафеля в выигрышные моменты – насколько они могут быть выигрышными с его светлыми волосами и округлыми щеками – и снимки, честно говоря, совсем неплохие. – Я мог бы спорить дальше, но, наверное, проще уступить им в этом. В последнее время кажется, что они выигрывают слишком часто. От Габриэля нет ничего, кроме отзывов на фрагменты книги Азирафеля, и все они пропитаны язвительным негативом. Растущая аудитория блога только усиливает его тревогу. Сейчас уже май, и он оказался в весьма щекотливом положении. Если концепция в его голове не совпадает с видением Габриэля, как же найти то, что действительно сработает? У Азирафеля так мало пространства для маневра. Он изо всех сил старается быть сговорчивым – более чем! – практически во всем, о чем просит Габриэль. – Вот, – Уорлок пододвигает к нему планшет. – Вот эта. На фотографии Азирафель запечатлен в профиль: глаза прикрыты, голова откинута назад в искреннем смехе. Снимок сделан в Ecdyses, перед ним два бокала красного вина, а на краю кадра виднеются размытые плечо и рука Кроули. Из всех фотографий, думает Азирафель, возможно, именно эта не вызывает у него отторжения. На ней он выглядит расслабленным — таким, каким не кажется ни на одном другом снимке. Присутствие Кроули в кадре — не случайность, как и все, что он делает. – Хорошо, – произносит Азирафель. Его палец невольно очерчивает контур собственного лица на экране, и он чувствует легкое удивление. Он знает, что мало кто смотрит на него так, но здесь он выглядит по-настоящему счастливым – таким, каким редко видит себя сам. Уорлок замечает этот красноречивый жест, но ничего не говорит – только ухмыляется, кивает и забирает планшет, чтобы добавить фотографию к последней статье Азирафеля. Чтобы исправить ситуацию, Уорлок берет его с собой в долину Сонома и игнорирует список предложений Майкл; вместо этого они едут по боковым дорогам и грунтовым тропинкам в поисках необычных мест, которые так восхищают Азирафеля. Конечно, он любит большие дороги, где винодельня сменяется винодельней, но есть что-то забавное в том, чтобы находить новые места, и часто они оказываются весьма неплохими. Первую остановку они делают в Buenа Vista, которая, судя по всему, является не только винодельней, но и историческим местом; Уорлок бродит вокруг и фотографирует, а Азирафель болтает с продавцом за дегустационным баром. У них прекрасный выбор Chardonnay, Pinot Noir и Zinfandel, но именно в их Grand Reserve Cabernet Sauvignon Азирафель просто влюбился: в нем полно специй, которые дополняют вкус темно-красных ягод во рту, словно это вино было глинтвейном или ароматизировано каким-нибудь богатым шоколадным десертом. Оно безупречно. Он покупает две бутылки, чтобы забрать их домой, а также несколько селекционных Pinot Noir. (Разве это неприлично – попросить виноградаря прийти попробовать вина, которые он не выращивал и не делал? Это не может быть настолько запретным, думает Азирафель, вспоминая, что Кроули с удовольствием пил все, что они открывали в ту ночь, когда заснули в его гостиной. Он просто хочет знать, чем отличается виноград, что делает эти Pinot Noir такими яркими, со вкусом красных фруктов: почва ли это? Солнце? Кроули бы знал.) Свернув на боковую дорогу, они попадают в Patrick Rose Sonoma – очаровательно камерную винодельню, которая, как выяснил Азирафель, закупает большую часть винограда на виноградниках, не занимающихся самостоятельным производством вина. Он раньше мало что знал об этой стороне бизнеса, поэтому с увлечением делает заметки, пока бармены, Делия и Коннор, рассказывают о принципах выбора регионов для закупки винограда и особенностях его смешивания в их винах. Все красные вина кажутся Азирафелю несколько легкими – он предпочитает видеть их как можно более терпкими, насыщенными, с ярко выраженными танинами – но белые — восхитительно свежие и прозрачные, идеальные для жаркого дня. Он покупает три бутылки. К этому моменту Азирафель пребывает в благодушном настроении; хотя при настоящей дегустации выпиваешь не так уж много, он обожает сравнивать образцы, особенно серии вин одного сорта или подборки темных красных, которые можно пробовать одно за другим. Уорлок ухмыляется, глядя, как Азирафель с довольным вздохом откидывается на пассажирском сиденье. – Еще? – спрашивает Уорлок, но Азирафель уже достаточно пьян, счастлив и готов отправиться домой. Он думает, что у него наготове еще одна статья и, возможно, несколько страниц для книги, особенно если открыть для вдохновения одно из сегодняшних Pinot Noir. «Существуют специальные схемы для дегустации – их называют «колесами вкуса» – которые помогают начинающим сориентироваться в мире винных ароматов. Они подсказывают, на что обращать внимание: фруктовые ноты или цветочные? Пряные оттенки или, может быть, землистые и минеральные тона? Поначалу ты не будешь знать наверняка. И это совершенно нормально. Наслаждайся этим неведением. Наслаждайся тем, что пока не различаешь смородину и сливу. Упивайся всплесками минеральных ноток, даже не зная, как их назвать. Вместо этого посвяти время тому, чтобы по-настоящему услышать вино: прислушивайся языком, всеми рецепторами, пока не научишься чувствовать его истинную природу. Познай разницу между Cabernet Sauvignon и Pinot Noir. Улови нюансы между двумя разными Chardonnay. Сравни Pinot Grigio и Gewürztraminer. Постепенно ты начнешь замечать, когда вино рассказывает свою ванильную историю, нашептывает дымные секреты или дарит букет спелой клубники. Этого вы хотите? Это та книга, которую вы хотите читать? Не существует истории, способной научить кого-то дегустировать вино – только опыт, обсуждение и знание. Я не могу написать книгу о том, как делать то, что я делаю. Я могу лишь описать результаты и надеяться, что это вдохновит кого-то на собственный путь познания. Все начинается с первого глотка, и каждый язык рассказывает свою уникальную историю. Даже Кроули говорит, что не ищет вкус ягод или роз. Он виноградарь и садовод: он ищет почву, росу, солнце. Интересно, смогу ли я научиться чувствовать его вкус; сможет ли мой рот научиться его хитростям?» О боже, что я пишу?! Спустя несколько часов и бутылку вина Азирафель понимает, что, возможно, он слишком пьян, чтобы работать над книгой сегодня вечером. Через несколько дней Кроули приглашает их к себе, сообщая, что Ecdyses пустует, и они могут прийти помочь доесть круассан-сэндвичи Брайана, которые долго не протянут. Уорлок с радостью садится за руль; похоже, его небольшая компания друзей затеяла очередную возню с видеоиграми в комнате отдыха, и Азирафель решает, что раз уж Уорлок участвует, то и ему стоит присоединиться. Он не может не замечать – и не отмечать про себя – как преображается лицо Кроули при их появлении. Надежда в его груди трепещет от этого теплого, напряженного сияния. Кроули не снял солнечные очки, улыбка его едва заметна, но реакция очевидна: облегчение с примесью радости, расслабленная линия челюсти. Азирафель не уловил бы этих деталей, не наблюдай он за ним так внимательно. Его инстинкты все понимают, даже если сам он пока не готов об этом думать. Азирафель устраивается на своем привычном табурете и осматривается. Из задних комнат доносятся голоса друзей Уорлока. Анафема возится у холодильников, что-то перекладывая, а из кухни слышится грохот, означающий присутствие либо Ньюта, либо Брайана. А вот и Кроули – теперь уже откровенно улыбающийся, опирающийся локтями о барную стойку. Кроули одет с учетом сегодняшней неожиданной жары: свободная черная шелковая рубашка, настолько прозрачная, что Азирафель намеренно избегает смотреть на его грудь, рукава закатаны до локтей. Темно-серые джинсы; волосы небрежно зачесаны назад, и выглядит он просто восхитительно. – Привет, ангел, – произносит он, и Азирафель чувствует, как заливается румянцем. На нем льняная рубашка с короткими рукавами и обычные брюки, и он чувствует себя странно обнаженным, хотя совершенно уверен, что если бы присмотрелся, то смог бы увидеть соски Кроули. С довольным вздохом он усаживается на табурет. – Привет, Кроули. – Что попробуешь сегодня? – О, на выбор хозяина, – говорит ему Азирафель, просто чтобы увидеть, как расцветает улыбка на тонких губах. Он и прежде отмечал про себя, что Кроули, несомненно, привлекательный мужчина. Но почему-то именно сейчас, в этот теплый майский день, осознание поражает его с новой силой: Азирафель невольно прослеживает движения рук Кроули сквозь полупрозрачный шелк, когда тот разливает вино, и чувствует, как в груди расцветает нежность. Азирафель всегда ценил красоту во всех ее проявлениях. Он привык восхищаться красивыми людьми, как правило, с искренним и бескорыстным восторгом. Но сейчас, наблюдая за тем, как Кроули поднимает два бокала вина и несет их к нему, он почему-то удивлен внезапно пробудившимся в глубине души влечением. (Удивлен? Внезапно? Его влекло к Кроули с самой первой встречи. Азирафель прекрасно это знает. Но ему больше нравится версия, где чувство подкралось незаметно – так он может делать вид, будто все это время оставался безупречным джентльменом). – Не хочешь сфотографировать меня, ангел? – говорит Кроули с лукавой ухмылкой, и Азирафель закатывает глаза. Впрочем, он не слишком жалеет, что его поймали на этом, ведь это дает Кроули повод окинуть его ответным взглядом. Азирафеля это забавляет, даже если он понимает, что Кроули делает так просто ради шутки. – Не думаю, что ты уже пробовал Sauvignon Blanc, – говорит Кроули, расставляя бокалы. – Lion's Den. 2015 год. Не лучшее мое вино, но для него был неплохой год, учитывая обстоятельства. Азирафель покручивает бокал, разглядывая осадок. Вино светлое, пожалуй, бледнее любого другого, что он до сих пор пробовал в Ecdyses. Он улавливает яркий привкус выдержки в нержавеющей стали, цитрусовые ноты и терпкость ярко-зеленого яблока. – О, это пикантно. Кроули фыркает: – Ты правда только что произнес вслух слово «пикантно»? – Но Азирафель уже не слушает, потому что только что сделал глоток, и – как всегда – ароматы вина немедленно буквально взрываются на его языке, раскрываясь во всей своей полноте. Оно почти искрится в своем раскрытии: острое, но в лучшем смысле этого слова, каким только может быть белое вино, пронзающее вкусовые рецепторы Азирафеля яркой, дерзкой кислотностью. Он ощущает характерную для Sauvignon Blanc зелень: свежескошенная трава, возможно, нейтральная влажность сельдерея. Эти ноты разносят искрящийся вкус по всему нёбу, и к моменту, когда он глотает, Азирафель чувствует себя словно после чашки эспрессо – не по вкусу, а по тому, насколько более бодрым и живым он себя ощущает. Кроули, как обычно, наблюдает за ним. Азирафель чувствует, как эти глаза следят за изгибом его рта, за движением горла, когда он глотает. Ему хочется думать, что ему это льстит, но как такое существо, как Кроули, может интересоваться кем-то вроде него самого? Кроули очевидно просто следит за его реакцией (ну не получает же он в самом деле удовольствия от наблюдения за Азирафелем?). – Это определенно что-то особенное, – говорит он Кроули, все еще ощущая послевкусие на языке. – Большинство твоих вин не столь... дерзкие. Кроули усмехается: – Это был ранний урожай, – поясняет он. – В 2015 году все собирали рано, поэтому мы набросились на Sauvignon как можно раньше, чтобы дать остальному винограду больше времени. У раннего Sauvignon Blanc более тонкая кожица, меньше сахаров, больше резкости. Оно получилось очень... авангардным. – Хорошо сказано, – отмечает Азирафель, делая еще один осторожный глоток. – Должно быть превосходно в жару. – Потому я его и выбрал, – говорит Кроули, жестом обводя короткие рукава Азирафеля и свою полупрозрачную рубашку, завершая движение понимающей ухмылкой. – Как тебе наша первая волна жары? Азирафель, выросший в Лондоне, где 18 – средняя температура, а 27 – уже удушающая жара, качает головой: – Не уверен, что пережил бы ваше лето без кондиционера, – признается он, – но этот небольшой всплеск вполне терпим, пока не затягивается. – Теперь уже не затянется, – отвечает Кроули, делая долгий глоток. – Но в июле или августе мы точно пробьем отметку в 32, вот увидишь. Азирафель заметно вздрагивает: – И я буду там, где есть кондиционер. – «Или дома», – добавляет его рассудок, но он уверен, что Кроули понимает, что он имеет в виду. – Хотел сделать что-то другое с этим урожаем, – говорит Кроули, покручивая свой бокал. – 2016 год не такой... яркий, но... Знаешь, Sauvignon Blanc – один из немногих сортов здесь, который высажен с высокой плотностью. Syrah тоже, и немного Pinot. Это меняет подход к сбору урожая. Приходится принимать очень быстрые решения. Азирафель делает еще один глоток и держит вино во рту. Иногда это может немного изменить восприятие; важно, чтобы вино коснулось всех участков языка, давая каждому оттенку возможность раскрыться полностью. Он делает приглашающий жест – мол, продолжай, – но Кроули лишь приподнимает бровь и улыбается. – Ты еще будешь здесь в сентябре? Что-то в голосе Кроули заставляет Азирафеля торопливо сглотнуть и пристальнее взглянуть на собеседника. Тот нарочито небрежно опирается на барную стойку, старательно избегает смотреть на Азирафеля и удерживает голос подозрительно ровным. Азирафелю хочется думать, что все это – игра воображения, но он всегда хорошо умел читать людей и сейчас не может игнорировать внутренний голос, подсказывающий: за этими словами кроется настоящий вопрос, который действительно интересует Кроули. – Да, – говорит он, и это выходит мягче, чем он хотел сказать. – В сентябре истекает наша аренда. Мы уезжаем где-то в начале октября. Кроули смотрит на него несколько секунд, и Азирафель жалеет, что не может увидеть глаза Кроули за очками. Он не может прочитать ответ, а ему отчаянно этого хочется. – Хорошо, – решительно говорит Кроули, выпрямляясь, словно что-то решил, – тогда ты увидишь сбор урожая. Часть его, во всяком случае. Можешь даже прийти помочь. Это будет грандиозно. И Азирафель слышит это снова в голосе Кроули – ту самую наигранно-небрежную нотку, которая совершенно не вяжется с тем, как он ощущает на себе взгляд Кроули. Возможно, это все-таки лишь игра его воображения. (Хотя он прекрасно знает, что нет). – Мне бы этого очень хотелось, дорогой, – произносит Азирафель, и даже не пытается убедить себя, что не заметил, как заметно расслабились плечи Кроули в ответ на его улыбку. Итак, размышляет Азирафель после нескольких бокалов, итак. Значит… Значит, он неравнодушен к Кроули. (Это не становится откровением. Но он позволит себе эту маленькую слабость: притвориться, что чувство накрыло его внезапно, одним махом. В конце концов, он писатель, мастер находить новые способы рассказать давно известную историю). Кроули исчезает в своем таинственном подвале, чтобы отыскать какую-то особенную бутылку, которую, по его словам, непременно нужно открыть для Азирафеля – это совершенно необходимо для полноты их вечера. Это просто восхитительно – единственное слово, которое приходит Азирафелю на ум, и это по-своему тревожно, не в последнюю очередь потому, что он почти уверен: Кроули пришел бы в ужас от такого описания. Завтра у него найдется множество способов отказать себе в этих мыслях. Азирафель не раз играл в эту игру и знает все нужные слова. Это просто признание физической привлекательности. Это радость от дружбы с человеком, которому безразлично, на кого ты работаешь. Это чрезмерная привязанность, возникающая, когда у тебя только один друг в округе. И нет ни единого доказательства того, что Кроули вообще мог бы заинтересоваться кем-то вроде Азирафеля. Прекрасные отговорки, которые он сможет использовать утром, чтобы разубедить себя. Но сейчас он смотрит в свой бокал и думает о Кроули. Позволяет себе задаться вопросом... Каково это – привести Кроули в свою постель? Чтобы вся эта хаотичная радость, эта безудержная интенсивность была направлена только на него? Азирафель вздрагивает от этой мысли: восхитительно. Он бы разворачивал Кроули, словно драгоценный подарок; одарил бы неспешным наслаждением это точеное тело, воздал бы должное выразительному лицу и прекрасным глазам. Образ в его голове обжигающе ярок. Мог бы он стать для Кроули летним возлюбленным? Ночи в постели, дни за бокалом вина? Идиллия. Никаких обязательств, никаких ожиданий, только долгие часы, проведенные вместе всеми возможными способами. Легкое прощание в конце его пребывания; может быть, обмен номерами телефонов. (Нет. Азирафель проходил через это слишком много раз. Это лишь счастливая выдумка, которую он пишет в своем воображении. Легкого и безболезненного расставания не будет. Он погружается в эти чувства слишком глубоко, чтобы все могло закончиться просто). С лестницы доносится шум, и Кроули появляется из подвала с двумя бутылками вина подмышкой и триумфальной ухмылкой на лице. У Азирафеля перехватывает дыхание: боже, как же Кроули красив в этот момент, длинноногий и грациозный, в своих неизменных темных очках. Даже его манерная, размашистая походка через дегустационный зал к бару кажется лаской, подарком, преподнесенным с особым изяществом. Кроули ставит бутылки на барную стойку и наклоняется, чуть ближе, чем следовало бы; Азирафель, должно быть, все еще теряется в своих фантазиях, потому что на мгновение тоже подается вперед, слишком жадно, желая попробовать... Азирафель одергивает себя. Замирает. Кроули приподнимает бровь – с любопытством, но без насмешки, – и Азирафель улыбается своему (другу?) с, как он надеется, безупречно вежливым выражением лица. Кроули задерживает на нем взгляд ещё на мгновение, а потом резко отворачивается — и Азирафель чувствует, как меняется атмосфера, когда тот возвращается к бутылкам. – Что у нас здесь? – Вот, старый Lion's Den, – говорит Кроули. – 2012 год. Я тогда даже не представлял, что делаю. А белые вина особенно интересно стареют. Давай откроем и посмотрим, стоит ли его вообще пить. – А второе? – Азирафель наблюдает, как опытные руки Кроули направляют штопор в пробку, затем подцепляют ее и тянут. Длинные, тонкие пальцы; сильные предплечья. Теперь, когда он мысленно позволил себе открыть эту книгу, он не может перестать пялиться. – О, это Adam and Eve. Совсем старый винтаж. – Кроули извлекает пробку и наклоняется, чтобы наполнить опустевший бокал Азирафеля. – После этого бокала я уже не совсем трезв. – Кроули, – начинает Азирафель, хотя не верит ни единому своему слову. – Ты не можешь постоянно открывать для меня всю свою коллекцию резервных вин, пока я здесь. Приберег бы что-нибудь из этих деликатесов для себя. – Ты когда-нибудь сам слышишь, что говоришь? – весело бормочет Кроули, допивая остатки в своем бокале и наполняя его Lion's Den 2012 года. – Не беспокойся об этом. Знаешь ли, не так уж весело дегустировать их в одиночку. – Быстрый взгляд поверх оправы солнцезащитных очков, разноцветные глаза мерцают. – Сложно завести друзей, когда ты так занят, ангел. К счастью, ты постоянно оказываешься поблизости. – С такими-то взятками? – Азирафель смотрит на Кроули сквозь ресницы. – Мы на пути к вечной дружбе, я бы сказал. Кроули бросает на него еще один взгляд через темные линзы, на этот раз совершенно нечитаемый. – У нас впереди еще много всего, – говорит он с той кривоватой улыбкой, которая так нравится Азирафелю. Это физическое влечение. Должно быть так; просто притяжение к привлекательной фигуре Кроули, к линиям его тела и чертам лица. Только влечение. Азирафелю позволено восхищаться – пока это ничего не меняет. «Мне говорили, что именно почва определяет характер калифорнийских вин. И снова я слышал сотню разных версий: почва, солнце, дождь. Туман, приходящий с моря. Холмы. Равнины. По правде говоря, это сложный баланс, детали которого сплетены вместе, словно тончайшее кружево. Но почва в долине Русской реки, как мне рассказали, действительно уникальна – именно она отвечает за то удивительное разнообразие, которое демонстрируют ее вина. Здесь есть сланец, песчаник, глина; вулканический пепел над выветренной коренной породой. У здешних почв есть свои имена: Альтамонт, Севастополь. Почва Голдридж – уникальное сочетание трещиноватого песчаника и песчаного суглинка – идеально подходит для Pinot Noir и Chardonnay. В пределах Калифорнии существует сто семь американских винодельческих зон (AVA) – регионов, которые можно выделить как отдельные винодельческие территории. Долина Русской реки – лишь одна из AVA, входящих в состав Сономы, не говоря уже о штате в целом. И даже в самой долине Русской реки я встретил десятки разновидностей вин, не считая многочисленных купажей Meritage и этикеток Old Vine, существующих параллельно с остальными. Я обнаружил, что даже на одном винограднике один и тот же сорт винограда, выращенный в двух разных местах, двумя разными способами, может создать два совершенно различных вкуса. Не слишком ли я осторожен на своем пути? Я – создание комфорта. Эта поездка вдохновляет и интригует меня как ничто другое, и все же она остается в зоне моего комфорта: вино, еда и роскошная постель. Но скоро этот период закончится, и я вернусь к привычной жизни, проживаемой так, как она всегда проживалась. Это риск, говорю я себе: я делаю прыжок, выхожу за рамки сценария, пробую новые для себя вина и пишу книгу в процессе. И все же, насколько высок этот прыжок на самом деле? Те же люди проверяют мои посты на предмет жаргона, те же читатели требуют подробностей. Все те же чертовы редакторы подталкивают меня сделать слова более коммерческими, более рыночными. Изменилось ли что-нибудь, кроме декораций? Я пишу о новом, о разнообразии, жизни и вкусах, но остаюсь ли я прежним?» Бывают утра, когда Азирафель медленно просыпается, собирается с мыслями и проводит не меньше часа, приходя в себя за чашкой чая и завтраком (возможно, какой-нибудь аппетитной выпечкой, которую оставила Трейси, или одним из все более успешных яичных экспериментов Уорлока). А бывает утро, когда он встает с кровати, бреется, пытается укротить свои кудри и надевает свой лучший пиджак, чтобы сесть перед видеокамерой и поговорить с Габриэлем. Габриэль – жаворонок, а Азирафель – нет, поэтому они пошли на компромисс. Под этим Азирафель подразумевает, что звонки идут по расписанию Габриэля, и он научился с этим справляться. – Доброе утро, Азирафель! – Габриэль всегда такой бодрый. Азирафель старается тоже быть немного бодрым в ответ, поскольку, похоже, это нравится Габриэлю, а ему нравится поддерживать его хорошее настроение во время этих разговоров. – Доброе утро, Габриэль, – отвечает Азирафель. Уорлок, как обычно, на заднем плане, готовит чай и тосты, чтобы они могли позавтракать, пока Габриэль разглагольствует на экране. – Как дела в Лос-Анджелесе? – О, как обычно, – смеется Габриэль. – У нас тут была небольшая жара. Чуть рукава не закатал! – Он снова смеется, и Азирафель несколько болезненно улыбается. – А как погода там, наверху? – Такая же, – говорит ему Азирафель. – Мне сообщили, что летом здесь становится еще жарче. Я не очень-то жду этого. – Ну, я уверен, что в большинстве крупных заведений есть кондиционеры. – Габриэль взмахивает рукой в воздухе. – Ты будешь в полном порядке. Выпивать и писать прохладными летними вечерами, верно? – Оу! Да, да, конечно. Он хотел бы лучше ладить с Габриэлем. Не то чтобы они прямо уж не ладили совсем, но он никогда не знает, что сказать, когда Габриэль влезает со своими неловкими комментариями и нелепыми шутками. Он бы предпочел иметь босса, с которым можно было бы нормально шутить и нормально общаться, но Габриэль это то, что у него есть. Азирафель просто хотел бы лучше понимать его. Иногда он не совсем понимает, о чем Габриэль просит его, пока Уорлок не объяснит. – Ну и как продвигается работа над книгой? – О, замечательно. – Азирафель заставляет себя широко улыбнуться. Это не совсем ложь; за последние пару недель он действительно написал немало достойных строк. Он прекрасно понимает, что многое из этого – не то, что хочет видеть Габриэль, но ведь тот не об этом спрашивал, верно? (Он также осознает, что в текст просочились его несвязные мысли, но для этого и существует редактура). – Я пишу первую главу, пытаясь объяснить людям дегустацию вин, как ты и предлагал. – Хорошо. – Габриэль складывает руки перед собой и дарит Азирафелю улыбку, глядя на которую остается только гадать – искренняя она или фальшивая. – Я рад, что ты прислушиваешься к моим рекомендациям. Проект станет сильнее, а ты знаешь, что нам нужна хорошая, сильная книга! – Да-да, – отзывается Азирафель со слабым смешком. – А еще я стал больше писать в стиле своего блога! Думаю, это действительно помогает. Это... ну, полуправда, но и не совсем ложь; есть части, которые он пытается писать в том же счастливом, дружелюбном тоне своего блога, и пусть они не составляют значительной части текста, но он старается. Азирафель же не знает, какая книга будет успешной на этом рынке – это работа Габриэля! Он понятия не имеет, как написать бестселлер. За последний месяц-другой он осознал, что ему придется серьезно потрудиться, чтобы оправдать ожидания Габриэля. А слова, которые он создает... ...слова, которые он создает, совсем другие. Они более сырые, спонтанные, может быть, более искренние, и он то ли знает, как это писать, то ли нет; кажется, будто он просто садится, и слова льются из него, как вода сквозь прорванную плотину. Это не похоже ни на что из того, что Азирафель когда-либо писал в своей жизни. Но все это неважно! Действительно. – Так. Мы проверили твои показатели на этой неделе, – говорит ему Габриэль, тут же меняя тему. – Нам нужно, чтобы ты немного глубже вник в процесс, я думаю! Как насчет той винодельни, о которой ты постоянно пишешь то тут, то там, как думаешь, они пустят тебя за кулисы? Лицо Азирафеля светлеет. – Им нравятся посты о том, как делается вино? Я так рад, мне так весело учиться. – Хм... – Габриэль хмыкает и поворачивается к своему монитору, прокручивая что-то. – Цифры на них ниже, но комментарии выше. Комментарии – это вовлеченность, но мы хотели бы увеличить количество просмотров для рекламы, поэтому Майкл просит, чтобы ты попробовал написать пару статей о процессе, и мы посмотрим, как они себя покажут. О, но это доставляет Азирафелю огромное удовольствие! Он покачивается, расправляя плечи и искренне улыбаясь Габриэлю. – Превосходно. Мне так приятно это слышать. Полагаю, я смогу получить и несколько хороших фотографий. – Может быть, немного больше, чем одна с твоим лицом? – Смех Габриэля кажется не вынужденным, скорее, нарочитым. – Мы хотим, чтобы люди знали тебя, Азирафель. – Я понимаю, – отвечает он. Сейчас он явно не намерен углубляться в детали. Он доволен и намерен сделать все, чтобы это чувство сохранилось подольше. – Что ж, через некоторое время я отправлю тебе демографический отчет. – Габриэль выпрямляется и прилепляет к лицу свою фирменную улыбку. – Спасибо! Пришли мне побольше хороших слов, это поднимет мне настроение! Они обмениваются дежурными любезностями и быстро заканчивают разговор. Азирафель откидывается в кресле, чувствуя легкое головокружение от облегчения. – Ну что ж, – говорит он Уорлоку. – Все прошло не так уж плохо, правда? Уорлок неистово строчит заметки на своем планшете – обычно это плохой знак, но сейчас Азирафелю просто любопытно, – впрочем, Уорлоку удается выкроить момент, чтобы ухмыльнуться в ответ. – Тебе должно было понравиться, – говорит Уорлок, и Азирафель чувствует, как его наполняет удовлетворение. После этого Уорлок делает ему еще один чай. – Прошу, будь честен на этот раз, – говорит он. – Как ты на самом деле относишься к тому, что происходит? Азирафель все еще пребывает в приятном удовлетворении, поэтому просто светится, глядя на Уорлока: – Я имею в виду, что пока не совсем уверен в себе, но я учусь. Мой стиль был немного разбросанным, но думаю, что смогу как-то подстроить его под то, что ищет Габриэль. – Аз. – Уорлок со вздохом отпивает темный кофе. – Пожалуйста, не мог бы ты прекратить этот спектакль? Я знаю, что ты натягиваешь эту маску, когда разговариваешь с Габриэлем, но со мной тебе не нужно притворяться. Азирафель на мгновение замирает над своим чаем, задумавшись. Уорлок не... то есть, на самом деле... нет... ну, Уорлок не то, чтобы неправ. Азирафель не притворяется во время этих звонков. Он просто... у людей ведь есть разные грани, верно? Разные лица. Он просто показывает Габриэлю ту сторону, которая, как он думает, удовлетворит его больше всего. И все же – с Уорлоком все иначе. Азирафелю не нужно выбирать одну грань и прятать все остальные. Уорлоку он может рассказать практически все. – Послушай. – Азирафель тоже вздыхает. – В последнее время я пишу что-то... другое. Я прекрасно понимаю, что не все это подойдет для книги – это больше похоже на поток сознания, понимаешь, и я не лгу, когда говорю, что большая часть этого – настоящая чепуха. Но остальное... Что ж, если немного отредактировать, получится совершенно иная по стилю книга, не похожая на мой обычный блог. Уорлок пьет кофе, проверяет телефон и размышляет вслух: – Думаешь, это та книга, которую ты действительно хочешь написать? Азирафель морщится. – Книга, которую я хочу написать, – это та, которая сделает Габриэля и FTA счастливыми, ты же знаешь. Уорлок надувает губы в ответ. – А ты знаешь, что я не об этом тебя спросил, Аз. Азирафель пожимает плечами: – Я просто... ну, не уверен, что у меня есть более определенный ответ. Ведь я для этого сюда приехал, разве нет? Уорлок долго смотрит на него, а затем снова со вздохом склоняется над своей кружкой: – Просто помни, Аз. Я здесь для того, чтобы помочь тебе получить то, чего ты действительно хочешь, понимаешь? Оказалось, что блюз-группа, которая играет в The Tan One, довольно хороша. Кроули и Азирафель расположились за столиком вдоль стены, и оба сидят на скамейке рядом, чтобы видеть группу. На этот раз Азирафель выбирает вина – винная карта здесь обширная, и у них есть несколько его любимых вин из Франции, так что он взял на себя бразды правления во втором раунде – а Кроули заказывает ему эту закуску с жареной питой и маринадой из козьего сыра, которая просто восхитительна. Азирафель сидит на скамейке, ковыряясь в еде. Кроули откинулся к стене, лениво скрестив ноги в лодыжках и вытянув обе руки вдоль спинки скамьи. Азирафель прекрасно осознает, что эта рука находится у него за спиной, и понимает, что, если бы он откинулся назад, она обхватила бы его плечи. От этого знания покалывает позвоночник, нервы пощипывает в задней части шеи. Он не собирается строить предположения. Кроули всегда такой – расползается повсюду, раскидывает конечности во все стороны. Может, это просто самый удобный способ сидеть в данный момент. Но кожа Азирафеля горит от одной только перспективы. (Возможно, все из-за того, что неделю назад он позволил своему воображению разгуляться, начав смотреть на Кроули совсем иначе. Его глупый, причудливый мозг теперь подмечает самые незначительные детали.) Азирафель откусывает еще кусочек – на мгновение позволяя себе насладиться сочностью сыра, легким жаром маринады, хрустом поджаренной питы, – и старается не зацикливаться. Весь день у него в голове звучит голос Уорлока, и ему это не особенно нравится. Конечно, мальчик должен помочь ему получить то, что он хочет, – это работа Уорлока. Но разве у него уже и так нет всего, о чем можно мечтать? Возможность оказаться здесь – шанс, выпадающий раз в жизни, все расходы оплачены, любые ресурсы в его распоряжении. Он бросает взгляд на Кроули. Тот ведь владелец бизнеса; должен понимать, как это бывает. Когда даже работа мечты не всегда такой и остается. Приходится идти на компромиссы – так устроен бизнес. Азирафель же не рассчитывал, что в этой поездке сможет написать все, что вздумается! Он знает: это должна быть книга, которая будет продаваться, которая понравится определенной – ох, как он ненавидит это слово – демографической группе. Все это не новость. Музыканты делают двадцатиминутный перерыв, и Азирафель поднимает бокал с вином, поворачиваясь всем корпусом к Кроули. Так он оказывается ближе к руке, лежащей на спинке скамейки. Половина его сознания, кажется, занята только мыслями об этом жесте – о том, как Кроули мог бы притянуть его к себе, положить руку на плечо. Азирафель мог бы прислонить свою голову к Кроули. Это было бы тепло, уютно. И вот опять: писательская часть его мозга создает прекрасную выдумку. Кроули здесь не для этого. – Это потрясающе, – говорит Азирафель вместо этого. – Я так рад, что мы пришли. – Конечно, ангел. – Кроули подается вперед, поднимая свой бокал другой рукой. – Раньше я проводил мои любимые вечера здесь. – Он делает паузу, затем пожимает плечами. – Думаю, это и сейчас так. Просто я теперь не так часто выбираюсь. Но когда только переехал, бывал здесь каждую неделю. Азирафель улыбается: – Теперь слишком занят? Или просто пресытился «барной жизнью»? – Хм... – Кроули издает один из своих характерных звуков и делает неопределенный жест бокалом. – Немного и того, и другого, наверное. Азирафель не знает, как задать Кроули интересующий его вопрос. Он не хочет снова заводить разговор о книге или своей работе – ему все еще кажется, что они тратят на это слишком много времени, а Кроули вряд ли настолько интересны бессвязные глупости немолодого человека, – но он чувствует, что Кроули мог бы помочь ему разобраться в собственных мыслях. – Не помню, чтобы ты рассказывал, – осторожно начинает Азирафель. – Как ты вообще оказался здесь? Азирафель ощущает, как Кроули напрягается на скамейке, его поза едва заметно меняется при этом вопросе. – Я... – начинает Кроули, и Азирафель тут же жалеет, что спросил, когда тот выдает длинную серию гласных звуков. – Наследство, – наконец произносит он и качает головой таким образом, что становится предельно ясно: он не хочет это обсуждать. На кончике языка вертится извинение, но вместо этого он делает глоток вина и наблюдает, как Кроули осушает свой бокал. – Я не хотел лезть не в свое дело, – мягко говорит Азирафель. – Все в порядке, ангел, – отвечает Кроули, отставляя пустой бокал и поворачиваясь к Азирафелю. Его рука снова ложится вдоль спинки скамейки, и внезапно все нервы Азирафеля вновь вспыхивают – и на этот раз с не меньшим беспокойством, – когда Кроули смотрит на него поверх солнцезащитных очков, которые он не снял даже в полумраке бара. – Ты не знал. Есть вещи, о которых я просто не рассказываю. Азирафель чувствует себя на удивление виноватым. Хотя Кроули прав – он и правда ничего не знал, – ему все равно кажется, что он зашел слишком далеко. Кроули не обязан посвящать его в свою личную жизнь больше, чем уже сделал это. – Все в полном порядке, мой дорогой мальчик, – Азирафель снова устраивается лицом к столу, но на этот раз он старается подвинуться ближе к Кроули. Кроули отстраняется, словно защищая свое личное пространство. – Смею предположить, что у каждого из нас есть свои чувствительные темы. – Я не...! – Кроули поправляет солнцезащитные очки на носу, – чувствительный! Азирафель не может сдержать улыбки. – Я не говорю, что ты такой. Я говорю, что иногда наша история может быть такой. Повисшая тишина на удивление комфортна. Кроули выглядит расслабленным, в нем нет ни капли напряжения. Азирафель едва заметно улыбается, хотя на душе тревожно. Что-то его беспокоит в этой ситуации. Наверное, думать так – неправильно, но он раскрыл Кроули столько всего: о работе, о книгах, о своих мыслях и чувствах – гораздо больше, чем получил взамен. И это неравенство задевает за живое.​​​​​​​​​​​​​​​​ Возможно, виновата маленькая выдумка, которую он создал в своих мечтах. В действительности, ему не нужно, чтобы Кроули открывался. Ему хватает просто его компании. Кроули сдвигается с места, и его пальцы слегка касаются плеча Азирафеля, когда он убирает руку, чтобы подняться. – Моя очередь выбирать, – говорит он, протягивая руку к Азирафелю, и тот, опустошив свой бокал, передает его Кроули. – Все на твой вкус, – отвечает Азирафель. Улыбка Кроули выходит кривой, но это все равно улыбка. «Здесь я размышляю о вещах, о которых иначе бы не задумался. Когда ты пробуешь что-то новое, это словно открывает дополнительные коридоры в твоем сознании, приглашая новизну. Вдруг расцветают идеи, как бутоны на виноградной лозе, и многое, казавшееся невозможным, становится странно достижимым. Ты начинаешь воспринимать мир иначе. Места кажутся ближе, цели – осуществимыми, а люди – более открытыми. Ты смотришь на нового друга и видишь в нем не только знакомство, но и потенциал связи. Ты замечаешь кого-то умного и привлекательного и вместо того, чтобы отмахнуться от мысли, что такое чудо не может заинтересоваться тобой, вдруг видишь мир, где это возможно, где это может быть реальностью. В винах есть глубина и сложность. Первый глоток может быть цитрусовым и фруктовым, но на дне бутылки ты можешь обнаружить ноты базилика и кожи. Или вино может пленить с первого вкуса, но оказаться не тем, что ты хочешь допить. Не все вина обладают такой сложностью, но лучшие из них – определенно да. Люди могут быть такими же. Ты когда-нибудь встречал кого-то и сразу же захотел узнать, что скрыто внутри? Как будто хочешь очистить их, как лук, снимая слой за слоем, чтобы добраться до самой сути. Не хотелось ли тебе когда-нибудь поделиться собой, быть как раскрытая книга?» Ничего из написанного не годится. Что, черт возьми, он пишет?! Несколько дней спустя Азирафель наслаждается приятным медленным завтраком, когда его мобильный жужжит. – Ты сегодня свободен? – Никаких конкретных планов нет. А что ты хочешь предложить? – Приезжай сегодня, как сможешь. Надень одежду, которую не жалко испачкать. Азирафель перечитывает сообщение, испытывая невероятное любопытство. Что же такое задумал Кроули? Когда Азирафель и Уорлок добираются до Ecdyses, уже наступает ранний вечер. Азирафелю немного не по себе без привычных доспехов: на нем его единственная пара джинсов, фланелевая куртка и отвратительные прогулочные ботинки, которые Габриэль велел ему купить во время одной из их вылазок. Он чувствует себя насмешкой над самим собой, будучи одетым таким образом. Но ему также интересно. Уорлок занимает место у барной стойки напротив Адама и Пеппер, которые бездельничают. Ньют общается в другом конце бара с несколькими клиентами, а Анафема выходит из задних комнат, услышав шум. – Азирафель! Отлично, – говорит она и открывает распашные ворота, чтобы пропустить его за барную стойку. – Пойдем, он ждет тебя. Азирафель какое-то мгновение моргает, слегка ошеломленный, а затем переводит взгляд на Уорлока. Тот делает жест, словно отмахиваясь, и показывает язык. Ну что ж. Азирафель следует за Анафемой через задние комнаты. Ему удается лишь мельком взглянуть на кухню; там, куда они направляются, есть несколько кабинетов, каждый со своей индивидуальностью, но они шагают слишком быстро, чтобы Азирафель успел их разглядеть. Анафема открывает дверь, и они внезапно оказываются позади здания, где проводятся дегустации. Азирафель останавливается, чтобы полюбоваться, потому что этот момент прекрасен: солнце только начинает садиться, задние стены здания сияют золотом, а вокруг – ряды шпалер и виноградных лоз. – Он наверху, в Petite Syrah, – говорит Анафема и жестом приглашает Азирафеля следовать за ней. – Идем, пока он не передумал. Он никогда никого сюда не пускает. – О, – говорит Азирафель. Похоже, в последние дни это его слово по умолчанию. – Это дом Кроули. – Анафема машет рукой на милую двухэтажку, притулившуюся чуть в стороне от дегустационного зала. Спереди дом усыпан цветущими кустами и достаточным количеством растений, чтобы Азирафель понял, что там, должно быть, находится райский сад. – Вон там сзади – обработка, а это – розлив. Азирафель издает признательный звук, но его взгляд остается прикованным к дому Кроули. Он задается вопросом, какой тот внутри: нетронутый и пустой или хаотичный и полный жизни? Какие вкусы у Кроули в интерьере? Скорее всего, что-то брутально-стильное. Азирафель представляет шкафы Кроули, полные черного и серого, он хочет увидеть их, ряды дизайнерских джинсов, коллекцию черных блейзеров. – Вот, – Анафема останавливается и указывает на хорошо утоптанную тропинку, ведущую вверх вокруг небольшого холма. – Иди по этой тропинке, ты найдешь его, он, наверное, опять кричит. – Кричит? – бормочет Азирафель, поднося руку ко рту. Анафема ухмыляется. – Извини, мне пора бежать, Ньют сейчас единственный, кто стоит за прилавком. Развлекайся. Азирафель наблюдает, как она направляется обратно вниз, к зданию дегустации. Что происходит? Он решает, что если уж он собрался бродить по винограднику, то должен получать от этого удовольствие. Сцепляет руки перед собой и начинает неспешный подъем по тропинке, которую указала Анафема. Виноградные лозы по обе стороны от него оживают: зеленые листья разворачиваются, маленькие усики тянутся вверх. Азирафель помнит, что Кроули говорил, что это всего лишь десять акров земли, но ему кажется, что перед ним простираются мили за милями, и все это кипит новой жизнью. Здесь пахнет весной, пахнет ростом. Свежесть, что-то зеленое и острое, намек на петрикор от почвы. Азирафелю это сразу же по душе. Он идет по тропинке за поворот и сразу же замечает Кроули: яркое красное пятно в море коричневого и зеленого. Кроули стоит в нескольких рядах от тропинки, что-то делая с лозой, и Азирафель останавливается, чтобы полюбоваться этим зрелищем. Кроули поразительно красив сейчас, и Азирафель снова отмечает это. Волосы, собранные в небрежный пучок, подчеркивают четкие линии челюсти и изящный изгиб шеи. Даже в простой футболке и джинсах он кажется порождением самой земли – дикий, первозданный, словно вырос на винограднике подобно лозе. Затем Кроули что-то роняет и портит момент криком: – Да пошли вы! Я вас всех порублю! Азирафель смеется, и здесь, посреди виноградника, становится светло, свободно и беззаботно. Кроули вздрагивает. Азирафель не может полностью разглядеть это за солнцезащитными очками, но ему кажется, что глаза Кроули на долгий миг стали такими же широкими, как его открытый рот. Затем он кивает и смеется в ответ, его улыбка очаровательно морщит лицо. – Привет, ангел. Азирафель ласково качает головой на это прозвище и делает несколько шагов в сторону Кроули. – Это, по крайней мере, объясняет одежду. Он чувствует, как взгляд Кроули скользит вниз, а затем вверх. – Никогда не видел тебя в джинсах, – немного неловко говорит Кроули. – Твои ботинки отвратительны. – Не правда ли? – Азирафель смеется, поднимая ногу с земли, чтобы продемонстрировать их. – Габриэль заставил меня купить их во время одной из наших первых встреч с ним. Сказал, что составит мне режим ходьбы. Несколько недель присылал мне ссылки на сайты о здоровье. Ухмылка Кроули становится озорной. – Ты ведь ни фига не делал, верно? Азирафель замечает, что снова сцепил руки перед животом, и опускает их; одно дело, когда ты в целом принимаешь свою форму, и совсем другое – привлекать внимание к своей мягкости рядом с кем-то вроде Кроули. – Кажется, у меня никогда не было времени, – говорит он высокопарно, и Кроули гогочет. – Что ж, ангел, вот где происходит волшебство. – Кроули широко раскидывает руки. Его футболка – простая черная, с дыркой в подмышке; джинсы, конечно, видали лучшие времена, и он босиком. Он восхитительно прост. – А где именно мы находимся? – Азирафель делает шаг вперед, протягивает руку, чтобы слегка коснуться листа. Сами лозы выглядят и ощущаются как мертвые ветки; листья же, как ни странно, хрупкие, нежные. – О, это проклятые Petite Syrah. – Кроули делает гримасу. – Заноза в моей заднице. Более высокая плотность посадки, отличная почва, но в итоге всегда получается дерьмо... – последнее слово он прокричал через плечо в лозы, – и приходится четыре года выдерживать в бутылках, чтобы компенсировать это. Азирафель идет по ряду, проводя пальцами по сухой древесине лозы. – Но что с ними не так? – Это существует, чтобы выводить меня из себя, – говорит ему Кроули. – В остальном я понятия не имею. Каждый год я говорю им, что сожгу все и начну сначала, и каждый год они совершают одни и те же ошибки. – Может быть, попробовать что-нибудь более доброе? – с ухмылкой предлагает Азирафель. Кроули усмехается. – Не надо их портить. С ними и так тяжело управляться.– Он указывает на Азирафеля и добавляет: – И именно этим мы и займемся сегодня. Будем управлять ими. – О. – Азирафель тут же убирает руки с лозы. – Мы? – Почему бы и нет? – Кроули пожимает плечами. – Похоже, я не могу заставить их работать удовлетворительно. Так что я научу тебя, и мы пройдем весь этот ряд. – Я не смогу, – начинает Азирафель. Это почему-то пугает: Кроули так щепетильно относится к своим винам! Он вспомнил, как Анафема говорила ему, что Кроули обычно даже не пускает людей на сам виноградник; о чем он только думает? – Ты абсолютно точно можешь. – Кроули жестикулирует. – Посмотри сюда. Видишь все эти маленькие зеленые побеги? Просто отщипни парочку, чтобы они были распределены более равномерно и чтобы их не было так чертовски много. – Азирафель смотрит, как длинные пальцы Кроули касаются пары из них, после чего он смело отщипывает три и бросает их на землю. – Ничего особенного. – О, небеса, – говорит Азирафель. – Я уверен, что все испорчу. – Просто не отщипывай их все. – Кроули ухмыляется непринужденно и Азирафелю на мгновение кажется, что он не может дышать. – Вот, смотри, я проведу тебя через это. Он берет Азирафеля за локоть и тянет его вниз, к неухоженному месту. Поперек шпалеры растут три лозы, каждая из которых имеет несколько распускающихся листьев и симпатичные зеленые усики. – Посмотри. Видишь, здесь гроздь? А здесь? Кроули делает жест. – Вытащи, ээ, три из первого и два из следующего. Азирафель протягивает руку и, очень осторожно и бережно, отщипывает один из тонких побегов. Он подносит его к носу, чтобы понюхать. Он пахнет жизнью, зеленью, землей. Немного пахнет Кроули. Азирафель внезапно осознает: его руки на этих лозах определят, как они будут расти в этом году, и в следующем, и через годы, точно так же, как виноградник рос годами. Но это просто побег, и Кроули забирает его и бросает на землю. – Тогда продолжай, – говорит он. Азирафель осторожно, с опаской, с любовью, кладет руки на лозы Кроули и отщипывает нужное количество. – Боже мой, – говорит он с немного нервным смешком. – Я не верю, что ты позволяешь мне это сделать. – О, для меня это беспроигрышный вариант, ангел. – Кроули ухмыляется, легко растягивая губы и приподнимая бровь. – Меньше работы, во-первых, и это делает тебя козлом отпущения, если они снова будут плохо себя вести, понимаешь? «О, в этом году я совсем не виноват, это все тот блогер». – А что, если у них все получится? – поддразнивает Азирафель, улыбаясь в ответ. – Тогда у тебя волшебные руки, – говорит Кроули, его ухмылка становится лукавой. – И тебе понадобится отпуск в следующем году, чтобы сделать это снова. Приятная мысль: постоянное приглашение вернуться, прийти сюда, снова приложить руки к винограднику Кроули – о, боже, о чем он только думает. Он ведь еще даже ничего толком не сделал. – Волшебные руки, – говорит он, глядя на них сверху вниз. Широкие ладони, толстые пальцы, тщательно ухоженные ногти. Они совсем не похожи на руки Кроули. – Посмотрим, – говорит Кроули, глядя поверх своих солнцезащитных очков, чтобы подмигнуть Азирафелю своими прекрасными глазами. – Давай. Мы сделаем весь этот ряд до ужина. Кроули приходится показать ему еще пару раз, прежде чем Азирафель действительно разбирается в том, что он делает, и постепенно он становится более уверенным в себе. Есть что-то интимное в этой работе и в тишине; они повернуты друг к другу спиной, прокладывая свой путь по ряду. Время от времени он оборачивается, чтобы убедиться, что не отстает от Кроули, а тот время от времени заглядывает через плечо Азирафеля, проверяя и наблюдая за тем, как Азирафель работает. Это мирно. Это удобно. Это прекрасно. Просто сосуществовать здесь, с Кроули, лозами и землей под ногами. – Азирафель, – голос Кроули приводит его в чувство. – Какого дьявола ты делаешь? Азирафель обнаруживает, что пробует на вкус один из стройных зеленых побегов. Он острый, блестящий – пряный, как зелень, которую добавляют в салат. – Я хотел попробовать… – говорит он, несколько смущаясь, ведь как объяснить, что он хочет, чтобы этот вкус остался у него в памяти: самое начало цикла, вкус на стыке нового роста и старой опоры, где будет расти виноград? Но Кроули одаривает его таким невероятным взглядом – солнцезащитные очки сдвинуты вверх, на волосы, – которого Азирафель никогда раньше не видел. Это взгляд, как будто Кроули понимает его. Это взгляд, как будто Азирафель каким-то образом впечатлил его или удивил. Это взгляд, который заставляет Азирафеля осознать, насколько Кроули близок. Ему хочется сделать шаг вперед и попробовать губы Кроули на вкус, когда во рту все еще ощущается острый вкус весны. Азирафель останавливается. Взгляд Кроули опускается к его рту, а затем поднимается обратно: его темный глаз глубокий, а золотой сверкает, и Азирафель чувствует, что его поразило нечто гораздо большее, чем просто физическое влечение. Хотя желание поцеловать Кроули в данный момент совершенно непреодолимо. – Все начинается на языке, – говорит Азирафель. Между ними это звучит мягко, как будто он цитирует что-то впечатляюще глубокое, а не свой собственный ужасный бред. Кроули моргает, и его глаза более явно следят за ртом Азирафеля; Азирафель видит, как язык на секунду высовывается, смачивая его губы. – Наверное, да, – отвечает Кроули так же мягко, а затем наклоняется к нему. Дыхание Азирафеля замирает, когда он тянется, приближаясь, и вот губы Кроули уже на его губах. Поцелуй мягкий, более нежный, чем Азирафель мог бы ожидать от Кроули, нечто неуверенное и драгоценное. Азирафель немного смещается, поворачивается так, что его нос утыкается в щеку Кроули, и двигает губами – Кроули отвечает, усиливая поцелуй, словно цепь наконец-то замкнулась. Азирафель чувствует это от самых подошв, от земли Кроули, все его нервы загораются, почти болезненно живые, когда рука Кроули поднимается к его щеке – дрожащая, пальцы Кроули дрожат – и они все еще целуются. Небеса, Азирафель загорается, словно свеча. Он безнадежно возбужден. Кроули – это лучшее, что он когда-либо пробовал. Азирафель чувствует себя ошеломленным, взбудораженным, он лижет губы Кроули, не зная, от возбуждения ли это или от отчаяния. Кроули на вкус как солнце, туман и все вина, которые он когда-либо пробовал. Голова у Азирафеля кружится. Когда Кроули наконец отстраняется, Азирафель ощущает себя пьяным. – Хм, – говорит Кроули. Он потирает затылок, покраснев восхитительно розовым, и смотрит в сторону. – Прости. Мы должны, ээ-э, ну, знаешь, вернуться внутрь. – Конечно, – отвечает Азирафель, его мозг все еще пытается осмыслить случившееся. Его губы все еще покалывает. Кроули бросает на него последний взгляд – испуганный, тревожный, – и Азирафель почти делает шаг вперед, чтобы снова поцеловать его, но останавливается. Кроули снова надевает солнцезащитные очки и уходит по тропинке в сторону дегустационного зала. Азирафель смотрит ему вслед, а затем наконец-то идет за ним.