Старые лозы

Полночь. Кроули шагает по дороге к Old Vine Zin – идеальное место, чтобы в одиночестве поорать о том, какой он, блядь, идиот! Все охренительно, правда. И ведь даже нельзя списать это на алкоголь. Самое невыносимое было в том, что, когда их губы разомкнулись, Кроули словно ударило током. Он уже ощущал, как тяжесть возбуждения нарастает внизу живота, и посмотрел на Азирафеля с одной-единственной мыслью: этого же ещё не должно было случиться. Нет. Еще слишком рано. Потом они вернулись домой и разделили бутылку Petite Syrah, сделанного из винограда, выросшего на тех же лозах, за которыми они только что ухаживали. Все было почти так, как и прежде, будто ничего не произошло. Кроули даже смирился с едва уловимым напряжением, повисшим в воздухе – в конце концов, они оба взрослые люди и могут сделать вид, что этого никогда не было. А потом его мозг все же догнал. Какого хуя.​​​​​​​​​​​​​​​​ Никто не знает, что он здесь, бродит по виноградникам с фонариком под почти полной луной, одетый в то, что он решил считать пижамой этой недели – маленькие черные льняные шорты и тонкую футболку с длинным рукавом в серую полоску, – несет недопитую бутылку Zinfandel и хочет орать. Кроули, при всем том, что у него сводит даже пальцы ног от беспокойства и тревоги, за последние двенадцать лет, после своего падения с небес, хотя бы научился быть честным с самим собой. Так что он знает, точно знает, что его с самого начала тянуло к Азирафелю; он знает, что они танцевали вокруг чего-то физического. И, видимо, его подсознание разработало какой-то замысловатый план, по которому Кроули мог бы поцеловать Азирафеля, а Азирафель – поцеловать его в ответ, а потом его мозг (и рот) подсуетились. Это был всего лишь простой поцелуй. Несколько секунд Кроули чувствовал себя так, словно он горит, и у него буквально болели ноги от ощущения чего-то необходимого ему, наконец-то какой-то гармоничной ноты, о недостатке которой он даже не подозревал... Но это был всего лишь простой поцелуй. Ничего особенного. Друзья могут иногда целоваться в винограднике на закате, верно? Кроули – это клише. Но, черт возьми, это было здорово. На самом деле нет никаких сомнений в том, что будет дальше: Азирафель – известный блогер, член элитного состава FTA, и он собирается через шесть (уже пять!) месяцев вернуться домой, к себе в Лос-Анджелес, к своей работе и новой книге. И Кроули не последует за ним. Он не может покинуть Ecdyses, особенно сейчас.​​​​​​​​​​​​​​​​ К тому же он – гребаная катастрофа, которая уже одиннадцать лет ни с кем не пытается встречаться, а до этого Кроули был совершенно другим человеком: завязывал отношения для быстрого перепихона; иногда спал с кем-то из клиентов, привязываясь к кому-то; получал от этого удовольствие и делал вид, что ничего не имеет значения. Здесь, в его лозах, все имеет значение. Все имеет огромное значение, и от этого у Кроули щемит в груди. При этом его мозг, похоже, временно отложил в сторону влюбленность и увлеченность Азирафелем, чтобы снова и снова прокручивать поцелуй с кинематографической четкостью, и Кроули пронзает до глубины души (и ниже) осознание того, как сильно он хочет Азирафеля. Да, влечение всегда было и физическим, но – блядь… Раскрыть все эти безупречно выглаженные слои, добраться до нежной сливочной кожи под ними — услышать те звуки, которые до сих пор Кроули слышал от Азирафеля только во время еды... Господи, да он же чертовски взрослый мужчина, которому уже за сорок, а его вдруг разобрало прямо посреди виноградника, среди ночи. – Я ненавижу вас, – говорит Кроули старым лозам, даже когда проводит по ним своими чуткими пальцами. Кроули знает, чем это закончится, но теперь он знает и то, как это началось, знает, что именно началось, и будь он проклят, но в этом есть что-то совершенно захватывающее. Потому что в его голове постоянно мелькает мысль о том, что Азирафель наклонился и ответил на поцелуй. – Это не значит, что он захочет продолжения, – говорит Кроули лозам, луне и темноте почвы под ногами. Затем выключает фонарик, дает глазам привыкнуть к темноте, смотрит в небо. Даже при почти полной луне он все еще может видеть Кассиопею, Льва, Летний треугольник. Здесь есть покой — даже в прохладной майской ночи: земля внизу, звезды наверху, а Кроули — посередине, как всегда. Нет. Это не значит, что Азирафель захочет чего-то большего от Кроули. Может, он уже понял, что это была ужасная идея; может, он уже движется дальше. Это нормально. Кроули не будет давить; он знает, что он ходячая катастрофа в темных очках и змеиной коже, скрывающий вразнобой бьющееся сердце, — над ним звезды, под ним земля, а между ними — ничего достойного упоминания. Он будет в порядке. У него есть его лозы. Но что, если Азирафель заинтересован? В каком-то гребаном пройдохе, вроде Кроули, с острыми углами и воплями? Кроули возьмет то, что сможет получить. Он вздрагивает от этой мысли, а ночной ветерок прохладой пробегает по его плечам и голым икрам. И ведь он так и сделает. Азирафель – тот самый человек, стоящий за А.З. Феллом, немного шаловливый и озорной, тот, кто смеется всем своим светлым существом. Конечно, Кроули возьмет все, что сможет получить. Он пробродил среди лоз до двух ночи, а потом проспал до десяти, проснувшись от четырех сообщений Анафемы, пытавшейся убедиться, что начальник еще жив. Кроули здесь чертов босс, он может сам составлять свое гребаное расписание. Вот как это, блядь, работает. Но его это выбивает из колеи, и он настолько раздражен всеми вокруг, что подумывает снова уйти к лозам. Ну и, конечно же, в этот день к нему приезжают Би. У Кроули и Би странные отношения: они как будто друзья и враги одновременно. Би в целом дружелюбны и отзывчивы, но Кроули никогда не забывает, что за всем, что они говорят, стоит скрытый мотив. А Би иногда смотрят на Кроули, как на тупого подчиненного, хотя и это тоже им свойственно. Однако, несмотря на все, между ними одиннадцать лет бизнеса, и иногда эта связь ненадолго перерастает в дружбу. Сегодня Кроули не может с этим смириться, но, черт возьми, когда вообще его жизнь была удобной? Они сидят одни в конце дегустационного бара. Перед ними стоят два бокала, оба с темно-красным вином, и Кроули задается вопросом, какую часть его меню они дегустируют на этот раз. Ему всегда кажется, что Би осуждают его, когда они приходят и что-то заказывают. Вот так и сейчас. – Лорд Вельзевул, – приветствует он их, выдавая свою самую ехидную ухмылку. Он собирается подойти к этому так же, как и ко всему остальному: как засранец. – Что привело вас в мое скромное заведение? – Кроули, – бурчат Би. – Нам нужно поговорить. – О чем же? – Кроули делает вид, что наливает себе бокал Zinfandel, чтобы скрыть, как сжимается его желудок. – В чем дело? У Дагон был плохой день? Кто-то сломал ноготь? Лицо Би остается спокойным, расчетливым. – В последнее время ты получаешь неплохую прессу. Кроули открывает рот, чтобы спросить, что, черт возьми, они имеют в виду, и тут его осеняет: Азирафель. А.З. Фелл написал о них. Он поцеловал его; и Азирафель поцеловал его в ответ, такой прекрасный в свете виноградника Кроули, вкус собственных лоз Кроули был на его губах... – Да, – его голос почти стабилен. Он действительно не хочет раскрывать, насколько близкими стали он и Азирафель – или Уорлок, и Адам, и ЭТИ, правда, охренеть, это потенциально может стать беспорядком. – Познакомился с А.З. Феллом. Он деликатно произносит все согласные. – Это как встретить героя своего детства. На это Би закатывают глаза. – Убери свой стояк, – говорят они, и Кроули, чертовски краснея, не может сдержать смех. – Дело в том, что это отличная возможность для тебя, чтобы извлечь выгоду. – Хорошая пресса – это хорошая пресса, – говорит Кроули, чувствуя, как его язык немеет во рту. – Не очень понимаю, что еще с ней можно сделать? Изо рта Би вырывается что-то вроде жужжащего смешка, застрявшего в горле. – О, Кроули, иногда ты действительно бываешь идиотом. Кроули в ответ на это хмыкает. – Отвали, Би. Скажи, что тебе нужно сказать, и уходи. – Черт, Кроули, – Би делают долгий глоток, и, к удивлению Кроули, улыбаются. – Знаешь, а это действительно хорошо. И в этом вся суть Би. Они могут одновременно издеваться над Кроули и при этом оставаться благодарными друзьями. Может, они просто такие. – Да, – говорит Кроули. – Что там у тебя? – Это Old Vines. – Би ухмыляются, все такие самодовольные и скользкие, и Кроули смеется с каким-то отчаянием. Конечно, это же Би. (Он думает о том, чтобы отвести Азирафеля туда, к старым лозам, показать, как расчесывать их этими осторожными пальцами и, возможно, провести пальцем по почве, чтобы уловить минералы внутри. Затем он обрывает эту мысль.) – В любом случае, – Би продолжают, явно не желая ждать, пока Кроули соберется с мыслями. – Слушай, я не должен быть здесь и говорить это, но в конце года условия изменятся, ясно? Желудок Кроули сворачивается узлом до плотности свинца и проваливается куда-то вниз. – Условия? Би делают еще один долгий глоток. – Ну, ты же знаешь, что в твоих условиях есть оговорки, которые учитывают изменения на рынке и все такое, верно? Кроули кивает. И тоже делает большой глоток. Он пытается найти опору во вкусе своей земли, своих лоз, тех нот, которые, как он знает, исходят от его собственной почвы. – Так вот, процентные ставки меняются. – Би смотрят в свой бокал. – Скоро это пройдет через FRS, и где-то через полгода все учреждения будут подстраиваться под это. – Точно, точно, – тянет Кроули. Он не хочет дать Би понять, что его это беспокоит. Он надеется, что они не услышат, как колотится его сердце в груди. – Итак... – Би делают еще один глоток. – Есть одно предложение. Кроули, проявив невероятную зрелую сдержанность, не выплескивает свой бокал с вином им в лицо, хотя он и близок к тому.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Учитывая твою известность, сейчас самое время объявить о расширении. О каких-то инвестициях. Выставить тебя прямо на публику. – Они с ухмылкой оглядывают Кроули с ног до головы. – Может, соблазнить твоего друга-блогера написать об этом, а? Кроули гримасничает, потому что, блядь, это будет выглядеть именно так, не правда ли? Однако Би смеются над его выражением лица и делают еще один глоток. – Ты бы сохранил свои текущие расценки, все зафиксировано. Затем можно будет получить сумму в кредит под залог акций по самым низким ставкам, которые у нас есть, и выплатить ее в течение десяти лет. Кроули хмыкает. Смотрит в свой бокал с вином; чувствует аромат, резкий и пряный. – Никаких акций? Би качают головой. – Поначалу нет. По мере того как будет разворачиваться десятилетняя выплата, мы сможем поговорить о дополнительных опциях, выгодных нам обоим. – Ты мог бы просто отправить это по электронной почте Уэнслидейлу, – говорит им Кроули. – Почему ты здесь лично? – Я здесь потому, что мне на самом деле нравится твое вино, – отвечают Би, и их ухмылка становится неожиданной и резкой. Это выбивает из Кроули злобный гогот и искреннюю улыбку. Хм. Кроули знает, что у них в руках всегда бокал, когда они приходят, и он видел, как они уходят с бутылкой или двумя, но он решил, что это либо то, что ты делаешь, когда твоя компания технически вкладывает деньги в это место, либо то, что Би делают, чтобы просто позлить его. Как ни странно, от этого он чувствует себя намного лучше. Боже, какой же он чертов дурак, но он ничего не может поделать со своей реакцией, когда кому-то нравится его вино. – Я принесу тебе бутылку, чтобы взять с собой, – предлагает Кроули, впервые за все время. – Привет, – гласит сообщение от Азирафеля. – Есть ли место в дегустационном баре еще для одного сегодня вечером? Воспоминание мелькает по краям его мыслей, и Кроули просто закрывает глаза и позволяет ему нахлынуть. Запах виноградника, спокойный комфорт от работы рядом с другом и шок, который он испытал, подняв голову и увидев, как Азирафель откусывает один из побегов, словно это какой-то причудливый салат. Это полностью отключило половину мозга Кроули. За все годы работы в долине Русской реки Кроули был одним из немногих виноградарей, которые занимались такими вещами, как слизывание грязи и жевание цветов: для него это просто еще один способ собрать информацию о своих лозах, и чем больше у него информации, тем лучше он себя чувствует. Но стоять здесь и видеть Азирафеля... Глядя, как Азирафель с любопытством и интересом пробует свежие ростки, Кроули ощущал, как в сердце поднимается нечто тревожное и глубокое. Он боялся признать, что это чувство не мимолетное. Эти клетки, эти соединения, эти атомы, выращенные его руками, теперь входили в тело Азирафеля, становились его частью – пусть крошечной, но неизменной. И с этого момента лозы Кроули навсегда оставались частью Азирафеля. Он, блядь, теряет голову. Это просто смешно. Но губы Азирафеля были такими мягкими... Любопытными... Кроули тянуло к нему, как магнитом, как лозу к солнцу, как к дому после долгой дороги. Был момент, когда все его тело загорелось, как блядский фейерверк. Кроули вдыхает воздух своих лоз. Он чувствует почву под своими босыми ногами. Он думает, что Chardonnay, возможно, близок к цветению; для Chardonnay это рановато, но было тепло, и он может с этим работать. Он отщипывает один побег, нюхает его, думает о том, чтобы положить его в рот. И все же убирает руку. Похоже, май – популярный месяц для туристов, хотя Кроули не совсем понимает, почему – разве дети не ходят еще в школу? Может, это хорошее время для людей без детей? Может, у них в мае есть дополнительный выходной? Что такое отпуск – Кроули не помнит уже целую вечность. Это значит, что он абсолютно в своей стихии, когда крадется на заднем плане, изредка нависая над Анафемой или Ньютом, чтобы подслушать их разговор. Его всегда интересует, как люди воспринимают его вина – не с коммерческой точки зрения, хотя Би и говорят ему об этом; его больше интересует, что люди чувствуют, когда пробуют образец, и какие тенденции он может уловить в их комментариях. Он также довел до совершенства свой образ: сегодня на нем бордовые ботинки из змеиной кожи, узкие черные брюки и серый блейзер с рукавами три четверти поверх мягкой черной футболки с легким блеском. (Нет. Он не нарядился для Азирафеля. Он надевал этот наряд и раньше, просто потому что он ему нравится. И он не потратил двадцать минут этим утром, перетряхивая свой шкаф. Вовсе нет). Он позволяет втянуть себя в несколько разговоров. Посетителям почему-то нравится болтать с хозяином, даже если этот хозяин – ворчливый, дерганый всезнайка в солнцезащитных очках в помещении. Не то чтобы он хотел полностью избежать общения с клиентами – всегда есть те, кто очаровывает (Азирафель), – скорее, ему нравится держаться в стороне, на расстоянии одного шага. Сегодняшняя толпа означает, что он какое-то время не замечает Азирафеля. Тот уселся за столик в углу, тот самый, за которым любит писать, и с бокалом чего-то красного весело постукивает по своему маленькому планшету. Кроули улучил момент, чтобы просто... посмотреть. Азирафель выглядит довольным, даже счастливым. Ему явно комфортно. Одет он, похоже, в льняную одежду: небесно-голубая рубашка с закатанными рукавами, светлые брюки. Под воротником – отрез тартановой ткани, который, по мнению Кроули, является эквивалентом галстука-бабочки. Азирафель хорошо чувствует себя в своем пространстве, достаточно спокойно, чтобы немного расслабиться. Он выглядит мягким, широким, сильным: Кроули мог бы погрузиться в него целиком. Затем Азирафель поднимает взгляд. Кроули не знает, как он догадался, что за ним наблюдают сквозь темные сткла очков, но лицо Азирафеля сразу озаряется, когда их взгляды встречаются. Его брови разглаживаются, глаза чуть щурятся. Это теплая улыбка – может быть, с легкой, неуверенной застенчивостью. Кроули помнит эти губы. И он кивает Азирафелю, чувствуя, как его собственное лицо беспомощно смягчается, и его улыбка кривая, но искренняя. Азирафель не торопится, что тоже нравится Кроули. Кажется, он чем-то занят – может быть, записью в блоге? – и это позволяет Кроули продолжать таиться, как демон, на заднем плане. В конце концов самая большая группа уходит, освобождая несколько мест в дегустационном баре, и через несколько минут Азирафель, покачиваясь, садится на одно из них. Кроули рад солнечным очкам. Теперь, когда он попробовал его на вкус, Азирафель выглядит просто восхитительно: слаще, чем Chardonnay, острее, чем Zinfandel. Он такой восхитительно... солидный. Округлый. – Хей, – говорит Кроули, потому что его рот – идиот, которому нельзя доверять. – Привет, Кроули. – В голосе Азирафеля есть что-то нежное. Кроули чувствует это в воздухе: это они оба молча пытаются решить, будут ли они говорить об этом или нет. Кроули наклоняет голову к бокалу Азирафеля, и тот смеется. – Это твой Apocalypse, мой дорогой. Сегодня я сам себя угощаю. –Хм... – Кроули ухмыляется. – Можно присоединиться к тебе? – Я бы очень этого хотел, – говорит Азирафель, и тут же бросает на Кроули нежный взгляд, от которого нервы вспыхивают, словно от электричества. Кроули плавно перемещается за спину Анафемы, тянется за бокалом – «Да бери уже!» – подначивает она, и он достает бутылку Apocalypse. Открыть бутылку в этот момент – дело привычное; Кроули мог бы сделать это с завязанными глазами, стоя на одной ноге. – По какому случаю? – О, – говорит Азирафель с довольной ноткой. – Сегодня утром меня похвалил мой босс. Кроули хмурится и молчит; разве босс не должен хвалить и поддерживать своих сотрудников? Временами он и сам, конечно, тот еще мудак, но Кроули знает, что Анафема и Ньют понимают, как сильно это место зависит от них; даже ЭТИ, контрактники и наемные работники, являются частью Ecdyses. Не его вина, что он выражает привязанность криками и невнятицей. Все уже давно научились его понимать. – Мои показатели выросли, – добавляет Азирафель, и, да плевать на показатели – он выглядит по-настоящему счастливым. – Тогда за тебя. – Кроули подносит свой бокал к бокалу Азирафеля; они звенят, и Кроули делает небольшой глоток. 2014 год был отличным для старых лоз. Он любит именно этот винтаж, то, как он удерживает в себе столько солнечного света. – Я должен тебе сказать, – начинает Азирафель. Делает паузу. Отводит взгляд, а затем делает глоток вина. О, черт, неужели он собирается заговорить об этом, черт, черт, что он скажет, что он сделает...​​​​​​​​​​​​​​​​ – Вообще-то... – Азирафель продолжает, и в его голосе есть удивительно дразнящая нотка. Кроули поднимает взгляд, радуясь солнечным очкам и надеясь, что они хотя бы отвлекут от румянца на его щеках. – На самом деле я использовал немного твоего... того, что ты... того, что ты говорил, о выращивании винограда, видишь ли. Кроули на самом деле ничего не видит, но безнадежно улыбается. – Я понятия не имел об этом процессе, – говорит ему Азирафель, как о секрете. – То есть я знаю о танинах и кислотах, знаю о дубовых и стальных бочках, но... то, что ты рассказывал о том, как здесь все растет, это... завораживает. Азирафель смотрит на него с невероятным благоговением, и Кроули этого совсем не заслуживает. – Хм. – Он потирает рукой заднюю часть шеи. – Кхе... Да. – Значит, я использовал это, – говорит Азирафель. Теперь его лицо сияет предвкушением. – Я включал кое-что в свои посты, и... им это нравится. Моим читателям, я имею в виду. – Он прочищает горло. – Эм, то есть. Моему начальству. Кроули чувствует, как медленно краснеет, и знает, что румянец скоро спустится по шее и груди, и Азирафель сможет увидеть каждый дюйм – его футболка с V-образным вырезом слишком открытая. – Надеюсь, я не... злоупотребляю, – говорит Азирафель, и у Кроули перехватывает дыхание, потому что снова этот взгляд, полный нежности и обещания, и как, черт возьми, Азирафель так уверен в себе, так хорош в этом? Кроули уже подался вперед, потянулся к нему, какого хрена, его тело совсем не слушается... – Хм, – только и может выдавить Кроули, с трудом удерживая себя от того, чтобы не податься к лицу Азирафеля еще ближе. – Нет, – наконец хрипит он. – Не-не-не, эти уроки бесплатно, ангел. – Спасибо, – шепчет Азирафель. Он так чертовски близко. Кроули не собирается ничего говорить. Не собирается даже упоминать об этом. Но воспоминание о том коротком, обжигающем поцелуе прокатывается по его позвоночнику, струится, как вода, все ниже и ниже. Затем Азирафель улыбается, словно приняв какое-то решение, и откидывается назад. – Итак, дорогой мой. Расскажи мне о своем дне. Если Chardonnay готовится к цветению, Кроули понимает, что пора заканчивать всю запланированную обрезку и подвязку. В разгар сезона, когда погода становится идеальной, побеги могут вырастать на дюйм за день, и он хочет направить их рост в нужную сторону до того, как это начнется. Поэтому он отправляет Анафему и Адама работать на виноградники, оставив Ньюта и Брайана стоять за прилавком.​​​​​​​​​​​​​​​​ Это успокаивающая работа. Честно говоря, они уже почти закончили, и Кроули спустился в Pinot Noir. Это одни из его любимых сортов винограда: лозы надежны, всегда предсказывают, что произойдет при сборе урожая, и очень хороши при высокой урожайности. Это успокаивает. Он пытается думать о предложении Би, но на самом деле думает об Азирафеле. Похоже, тот теперь занимает все его мысли, черт возьми. Ему очень не нравятся намеки Би на то, чтобы соблазнить Азирафеля написать что-то позитивное. Если они собираются... если они будут... если между ними что-то будет – неважно, как это назвать – целоваться, спать вместе или что там еще, это плохо отразится на них обоих. Но, опять же, романтические отношения Кроули… ээ, неважно, личная жизнь Кроули в любом случае не касается Би. Расширение. Конечно, у него есть мечты, просто... Ecdyses всегда балансирует на грани краха, и у Кроули не хватает времени, чтобы управлять им и строить планы. Зато у него есть около трех акров неиспользуемой земли, около трех миллионов идей о том, что могло бы там разместиться, и бесчисленное множество более мелких задумок, которые отлично вписались бы в существующую планировку. Дело не в том, что у Кроули нет мечтаний, видений, целей – каким бы пафосным словом их ни называть, конечно, они у него есть. И всегда были. Би и Дагон считают его тупым, но правда в том, что он просто не разговаривает с ними. Кроули не собирается раскрывать то, что ему нужно; это делает его уязвимым, слабым, и он точно не может дать ни единого намёка на это людям, которые так отчаянно хотят завладеть его виноградником.​​​​​​​​​​​​​​​​ Но да: в его голове есть и планы, и варианты, и множество вещей, которые он бы сделал, если бы только у него было что-то вроде возможности «чудесить» и никаких последствий при этом. Ситуация слишком сложна, чтобы он мог уследить за ней в данный момент. Он должен просто... должен уметь позаботиться о себе; должен уметь спасти себя сам. Он не может ни на кого рассчитывать, когда дело доходит до таких масштабов. Да, конечно, у него отличная команда: Анафема и Ньют счастливы строить здесь карьеру, Адам – прекрасный протеже, у Брайана работа на всю жизнь, ЭТИ замечательны – он не будет этого отрицать. Но Кроули уже обжигался однажды, сильно. Иметь вокруг себя хорошую команду – это одно. Кроули знает: никто не сможет подхватить его и спасти, если все пойдет не так, если он снова упадет. На самом деле, осознание того, что у него такая прекрасная команда, только усугубляет ситуацию: все они зависят от него, от того, чтобы Ecdyses продолжал работать. Чего Кроули не хватает – чего у него никогда не было – это равного ему. Партнера. Того, с кем можно обсуждать идеи, вместе искать решения; кто не имел бы личной выгоды, когда речь заходит об этом месте. Он привык справляться один, но от этого все становится чертовски сложнее. Он рискнул и получил редчайшую вещь: второй шанс. Сказать, что теперь Кроули не любит риск – ну, это ложь. Очевидно, он готов рискнуть своими гребаными чувствами, педаль в пол, полный вперед. Но он не может рисковать лозами.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Мой дорогой, – говорит Азирафель, который теперь удобно расположился за дегустационной стойкой, наблюдая за Кроули вблизи. – Ты уверен, что тебе не нужна помощь? Кроули пожимает плечами и ухмыляется. – Пока я буду показывать, что и как, могу заодно закончить работу, – говорит Кроули с ухмылкой. – Ты просто сиди тут и будь красивым, ангел. Это прозвучало непринужденно, но Азирафель слегка покраснел и поморщился от такого внимания. Это ему очень идет. – Уверен, что здесь у тебя были куда более причудливые украшения, – говорит он немного лукаво – о, да неужели Азирафель с ним флиртует? Кроули выжимает тряпку и протирает заднюю стойку. – Что ж, – тянет он, Apocalypse – это довольно мило. Можешь занять второе место. Азирафель на это восхищенно хмыкает и допивает свой стакан Lion's Den. Его глаза закрываются, и Кроули наблюдает за ним, с тоской и отчаянием. Ему нравится, как Азирафель пробует что-то на вкус: все его лицо принимает участие в этом, брови напрягаются или поднимаются, язык двигается во рту, дыхание задерживается в легких, пока он наслаждается. (Он не может вспомнить лицо Азирафеля после того, как они поцеловались. Кроули задается вопросом, каким он может быть). – Что еще тебе принести? Глаза Азирафеля переливаются, как калейдоскоп. Здесь, в тусклом вечернем свете, они кажутся серыми: бледные, мягкие, с намеком на прохладную голубизну. Его глаза меняют цвет, подстраиваясь под окружающую обстановку и настроение. Кроули их обожает. Азирафель опускает взгляд на корзину с открытыми за день бутылками. – А что еще нужно допить? Кроули смеется. – Ты здесь не для того, чтобы работать утилизатором вина, ангел. Пей, что хочешь. – Я бы предпочел быть полезным, – чинно говорит Азирафель. – Нет ни одного твоего вина, которое мне бы не понравилось. И это, надо сказать, было куда более многозначительно, чем могло показаться. Кроули бросает на него взгляд – Азирафель смотрит на него из-под светлых ресниц, будто прекрасно знает, какое действие оказывают на Кроули такие слова. – Ладно. – Кроули картинно вздыхает и начинает рыться в корзине. – Вот, Judith Reserve, меньше половины бокала осталось. Надо бы допить. Азирафель делает это с довольной улыбкой, а Кроули легонько толкает его плечом. Тихий вечер. Азирафель приходит на ужин – крем-суп из спаржи от Брайана с томатно-моцарелловым хлебцем – и устраивается в углу; увлеченно что-то пишет, пока уходят последние посетители. Анафема выглядела измотанной, поэтому Кроули отправил ее и Ньюта домой с половиной бутылки Honey and Psalms. ЭТИ ушли еще раньше, сославшись на конференцию с другим клиентом, так что теперь остались только Кроули и Азирафель. (Уорлок, похоже, в разгаре какого-то круглосуточного марафона онлайн-игр со своими друзьями в Британии). И вот теперь здесь только они вдвоем — в чистом, прибранном дегустационном зале. Кроули наливает себе полный бокал Lilith и подходит ближе, опираясь локтями на дегустационную стойку рядом с Азирафелем. Минуту-другую он смотрит на свои руки, обхватившие бокал: длинные узловатые пальцы, грязь под ногтями, синяк на правой руке и шрам на тыльной стороне левой, где он зацепился за проволоку. Рабочие руки. Он немного устал. Тишина уютная, мирная.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Пенни за твои мысли? – говорит Азирафель. Кроули пожимает плечами. Он подумывает рассказать Азирафелю о предложении Би, о своих мыслях и планах, но... но это ведет к истории его прошлого и о Ней, а он пока не готов этим делиться. – Если бы у тебя было три акра земли под виноградники, что бы ты посадил? – вместо этого спрашивает Кроули. Произнеся вопрос вслух, он понимает, что ответ его действительно интересует. – Sangiovese, – тут же отвечает Азирафель. – Абсолютно точно. Или, может быть, Negroamaro. Нет, Sangiovese, определенно. Кроули фыркает. – Я имел в виду землю здесь, ангел, но ладно. – Он делает глоток. – Почему? Азирафель покручивает свой бокал, глядя в него снизу вверх. – Sangiovese – это основа многих классических красных купажей. И Chianti, конечно, но также Carmignano, и о-о – Tignanello. – Его произношение безупречно, хотя Кроули не может точно определить язык – итальянский? французский? Сам-то он едва может говорить по-английски… Голос Азирафеля невероятно нежен. – Смешай его с небольшим количеством Cabernet, или Bordeaux, или даже немного Syrah – мм... – Он издает один из тех звуков, которые Кроули хочет поймать губами. – Ты бы выбрал красное? – вместо этого спрашивает Кроули. – Sangiovese – довольно распространенный сорт винограда, полагаю, – говорит Азирафель, – но я думаю, что с ним было бы великолепно поэкспериментировать. Некоторые моносортовые вина из Sangiovese могут быть весьма изысканными. – Он смеется, забавляясь. – Если помечтать, то я бы устроил рядом козью ферму и пекарню. Свежий французский хлеб с хрустящей корочкой, козий сыр и бокал Brunello каждый день. Я бы написал об этом книгу и умер счастливым. Кроули хихикает. – Целая книга об одном блюде?​​​​​​​​​​​​​​​​ Азирафель хихикнул. – Ну, это точно не был бы роман, мой дорогой мальчик, но то, как эти вкусы и текстуры сочетаются и отражают то, из чего они происходят? Безусловно. Свежий хлеб заслуживает отдельной главы. Он делает паузу. – А может, и трех. – Расскажи, – отвечает Кроули, заинтригованный. – Вода, дрожжи, мука и соль, – говорит ему Азирафель. – Вот и все. И при этом столько вариаций на эту тему! – Он наклоняется к Кроули, жестикулируя своим бокалом. – Вот так. Вино – это просто виноград и возраст, да? И все же. И все же. Азирафель прямо загорается, а Кроули пораженно наблюдает за ним. Глаза сияют, лицо открытое и яркое. Кроули подумывает о том, чтобы сесть, расположившись у ног Азирафеля. Податься вперед, чтобы почувствовать вкус Judith на этих пухлых, винно-красных губах; ощутить тепло этой предвкушающей улыбки. Конечно, название – Вкус Рая – было глупой шуткой начальства над его блогом, но Азирафель никогда не бывает так похож на ангела, как в те моменты, когда говорит о том, что любит. Кроули не может удержаться от ответной улыбки, кривой и беспомощной. Должно быть, что-то отражается на его лице, потому что Азирафель опускает взгляд и краснеет, его черты смягчаются. – О, в чем дело? – Ни в чем, ангел, – говорит Кроули, и в этих словах столько чертовой нежности, что ему хочется провалиться сквозь землю. Он моргает, отводит взгляд. Оглядывается. Не может ничего поделать с тем, как смотрит на Азирафеля. Блядь. – Совсем ни в чем. – О, Кроули, – шепчет Азирафель, и тут в воздухе возникает напряжение, острое и волнующее, в груди Кроули разгорается жар. Их лица в полуметре, может, чуть больше друг от друга. Чтобы они сошлись, это должно быть намеренным – осознанным шагом с обеих сторон... Взгляд Азирафеля опускается к губам Кроули, и неожиданный голод на его лице заставляет Кроули задыхаться, его губы приоткрываются. Он хочет, он хочет, это глупо, но это прекрасно, а они совсем не говорили об этом, и Кроули не может пошевелиться, когда рука Азирафеля медленно поднимается к его лицу. – Можно? – спрашивает Азирафель мягко. Кроули способен только кивнуть, и тут Азирафель аккуратно снимает с него солнечные очки, с легким щелчком опуская их на стойку.​​​​​​​​​​​​​​​​ Азирафель улыбается, тепло и широко. – Так-то лучше, – говорит он. Нежно. Уверенно. Как будто глаза Кроули не являются странными; как будто Кроули не является сплошными острыми углами и отсутствием симметрии. Азирафель смотрит на него, как на что-то невероятное, как на новый сорт вина, который он так хочет попробовать. Дверь за ними хлопает, и Кроули аж подпрыгивает, блядь, а Азирафель так сильно вздрагивает, что чуть не соскальзывает на пол, и Кроули выкрикивает какое-то слово, в котором больше гласных, чем согласных, а Ньют заглядывает в дверь, выглядя ужасно смущенным. – Извините, – он смотрит на Кроули, потом на Азирафеля и морщится. – Анафема забыла свои очки. Споткнулась о стул, ушибла лодыжку и не переставала орать, пока я не поехал за ними. – Ну, напомни ей, что она открывает завтра утром, сломала она ногу или нет, – заставляет себя рассмеяться Кроули. Его сердце бешено колотится, во рту пересохло, и он чувствует, как сбивается дыхание. – Мой дорогой мальчик, – говорит Азирафель, бросая на Кроули нечитаемый взгляд. – С ней все в порядке? Ньют неловко усмехается. – Ушиблась, но в порядке, да, в основном злится на себя. Он убегает обратно в офис, который они с Анафемой делят – скорее кладовка, чем что-либо еще, – а Кроули глубоко вдыхает и медленно выдыхает над своим бокалом. – Мне пора идти, – говорит Азирафель, и в его голосе звучит что-то напряженное. Кроули кивает, пожимает плечами. Потягивается. Его сердце вовсе не колотится, нет, он расслаблен, как никогда. – Возьмешь что-нибудь домой?​​​​​​​​​​​​​​​​ На мгновение взгляд Азирафеля становится тяжелым. – Не сегодня, – наконец говорит он после долгого молчания. Тревожно всякий раз, когда Адам подкрадывается к двери кабинета Кроули. Еще тревожнее, когда Уэнслидейл заходит прямо в кабинет, с тонким ноутбуком в руках, а за ним и все остальные ЭТИ. – Это что, гребаный мятеж? – говорит Кроули, готовый броситься наутёк. – Не дергайся, – говорит ему Пеппер. – Мы бы не стали тебя предупреждать, если бы это был мятеж. – О чем вы меня предупреждаете? – спрашивает Кроули, нервничая еще больше. Какого хрена? Обычно они не спускаются к нему толпой. (Лучше бы это не было связано с Азирафелем, черт возьми). Брайан притаскивает еще пару стульев в кабинет Кроули, они все собираются вокруг и закрывают дверь. Наступает тишина, пока Кроули судорожно переводит взгляд с одного на другого и пытается понять, что, черт возьми, происходит. Затем Адам фыркает. – Ты была права, Пеппер, он выглядит напуганным. – Я устрашающая, – соглашается она. – Я не...! – рычит Кроули, пытаясь вернуть себе самообладание. Он откидывается на спинку стула и позволяет тому мягко удариться о стену позади, – … напуган. Немного встревожен, возможно. Вы как подростковая банда, пришедшая украсть мои деньги на обед. – Вообще-то, – говорит Уэнслидейл, – Брайану всего тринадцать лет. – И твоей маме это нравится, – говорит Брайан, откидываясь на спинку стула и показывая Уэнслидейлу оба средних пальца. – Дети, – предупреждает Пеппер, и Брайан просто поворачивается так, чтобы средние пальцы были направлены на нее. – А если серьезно, – говорит Кроули. – Какого хрена? По-моему, последний раз мне приходилось разговаривать со всеми четырьмя из вас сразу, когда я, блядь, вас нанимал. – Нет, ты нанял Брайана, – замечает Адам. – Остальные здесь в качестве подрядчиков. – Ну и хрен с ним, – бормочет Кроули. Это все так некстати.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Би Бабстон прислали нам предложение, – объявляет Уэнслидейл, и температура в кабинете Кроули словно сразу становится на двадцать градусов выше. – Что за дерьмо, – шипит он. – За моей спиной? – Кроули, – говорит Адам, поднимая руку. Это все, что ему действительно нужно сказать. Кроули, который твердо решает разозлиться из-за этого, все равно дуется, скрестив руки на груди. – Все знают, что мы практически живем здесь. Пеппер снова закатывает глаза. – Дело в том, – медленно говорит Уэнслидейл, открывая ноутбук и отпихивая с дороги несколько вещей, чтобы освободить для него место на столе Кроули. (Какого хрена он о себе возомнил? Это очень важные... змееобразные... пресс-папье. Критически важные. Деликатные.) – Думаю, нам действительно нужно это рассмотреть, – заканчивает Уэнслидейл, и Кроули обхватывает лицо руками. Он не хочет, блядь, говорить об этом. Он хочет выплатить свои гребаные кредиты и быть свободным от гребаного H.E.L. и их дурацкого названия, и от дурацкой Дагон с ее дурацкими ногтями. Кроули хочет выйти на улицу и немного посидеть в грязи. Блядь. – Точно, – простонал Кроули, уткнувшись в свои руки. – Поговорите со мной. – Какие у тебя планы на это место в долгосрочной перспективе? Вопрос бьет буквально наотмашь, и Кроули откидывается назад, опуская руки, чтобы взглянуть на Адама. – Мы ведем твою бухгалтерию, – напоминает ему Адам. – Мы заботимся о твоих финансах. Мы работаем с твоими налогами. Но мы никогда не составляли десятилетний план. Конечно, блядь, не составляли. Кроули здесь всего одиннадцать лет максимум, и первые лет пять-шесть? – из них он, в основном, накладывал в штаны от ужаса и валялся в грязи. У него нет десятилетнего плана, потому что он даже не может думать на десять гребаных лет вперед. Он не может думать на десять дней вперед. Это место все еще держится на честном слове и молитве. – Это что? – спрашивает Кроули, чтобы выиграть время. Это не самый приятный тон его голоса. – Агрессивное торговое предложение? Вот вам дополнение по низкой цене – девятнадцать девяносто девять? – О, это гораздо серьезнее, – говорит ему Пеппер, и Кроули действительно рычит. – Кроули, – снова говорит Адам, и Кроули встречает его взгляд. Адам всегда был лидером, и не только потому, что он технический директор их маленького консорциума. В Адаме есть что-то такое, что заставляет поверить, будто он прожил тысячу жизней и видел целую кучу несусветного дерьма – хотя Кроули знает, что он вырос в каком-то крошечном захолустном городке в Англии, переехал в Штаты в школу и никогда оттуда не уезжал. Это не меняет того факта, что за словами Адама иногда стоит что-то фундаментальное, и он как будто (как иногда и Анафема) смотрит сквозь Кроули в заднюю часть его черепа и улавливает все его беспорядочные мысли. – Я знаю, что ты управляешь этим местом так, будто все может развалиться на следующей неделе, – говорит ему Адам. Это звучит почти нежно, и от этого Кроули хочется выбежать к лозам и закричать. – Но у тебя все хорошо. Действительно хорошо. Чем ты хочешь заниматься через десять лет? Этим, думает Кроули. Ecdyses – это второй шанс, который он не должен был получить. Он никак не мог его заслужить. Кроули считает, что из всех его альтернативных жизней эта, пожалуй, единственная, где он действительно получает второй шанс после того, как потерял так много. Он не хочет больше рисковать. Если он потеряет это, то никогда не сможет оправиться. – Только… – говорит Кроули, и его голос дрожит, и он ненавидит то, как ЭТИ все притворяются, что этого не было. – …Только это. – Верно, – говорит Адам. – Ну, просто это требует вложений. Это требует обслуживания и поддержания. Что ты думаешь по этому поводу? Сейчас Кроули думает о том, что не хочет об этом думать. Он хочет выброситься из своего дерьмового стеклянного окна (в его кабинете, конечно, самое большое окно, но это не значит, что он в восторге от возможности пролезть в него), и убежать в Zinfandel. Может быть, станет червем. Или змеёй, как и полагается Ecdyses. На несколько секунд Кроули задумывается о том, чтобы рассказать им всем, что он поцеловал Азирафеля, просто чтобы отвлечься. Затем эта мысль вызывает у него желание проглотить язык и выброситься из окна навсегда. Вместо этого он собирает воедино все крупицы своей заносчивой придурковатой личности и говорит: – Мысли. Да. Их много, знаешь ли. Большой мыслитель, я. – Точно, – медленно тянет Пеппер. – И что же это за мысли?​​​​​​​​​​​​​​​​ Кроули лепечет какую-то чушь в течение добрых тридцати секунд, прежде чем наконец объявляет: – Слушайте, трудно вот так сразу объяснить, ну да, дайте человеку время, чтобы сначала собраться с мыслями, эх, ну ты понимаешь. – Энтони, – обращается к нему Уэнслидейл. Каким-то образом Уэнсли – единственный, кто способен использовать первое имя Кроули, не повергая его в уныние и не отправляя в космос. Возможно, это потому, что Уэнслидейл, которого на самом деле зовут Джереми, так долго был известен по фамилии, что понимает, когда для драматического эффекта нужно произнести правильное имя. – На самом деле у нас здесь есть несколько финансовых вариантов. Не хочешь нас выслушать? Кроули хотел бы получить четыре шота кофе и бутылку Apocalypse, но да, он также хотел бы послушать ЭТИХ. Он откидывается на спинку стула и кивает, раскидывая конечности повсюду, словно это занятие йогой, размышляя, стоит ли ему делать заметки. – Оk. – Уэнслидейл набирает что-то на своем ноутбуке, и Кроули раздумывает над тем, чтобы выбросить это в окно, а затем последовать за ним. – Есть несколько вариантов, если ты хочешь продолжать иметь дело с Адской конторой – а именно так они все ее называют, конечно же, – и не все они предполагают отказ от владения. Затем есть варианты, если ты хочешь поискать другой банк или кредитную организацию, а еще есть вариант с ... другими инвесторами. В конце этого предложения голос Уэнсли немного срывается, и это странно, и Кроули хочет спросить об этом, пока что-то не настигает его, он вскакивает на ноги и у него вырывается: – Нет, нет, я не хочу продолжать сотрудничество с H.E.L., я хочу избавиться от них и их липких пальцев и их не очень деликатных попыток выкупить это место, Уэнслидейл, Джереми, на самом деле я бы с удовольствием показал Адской конторе двадцать средних пальцев и велел им отсосать мой длинный хуй. Уэнслидейл моргает, а Брайан говорит из угла, где он сидит, – Длинный? Ага, и правда, можно подумать. Пеппер поворачивается к нему, широко раскрыв рот. – Брайан, откуда, черт возьми, ты знаешь, что... У Брайана широкая, почти самодовольная ухмылка, и Кроули не может удержаться от того, чтобы не согнуться пополам от смеха, хотя вся эта шутка – на его счет. Уэнслидейл хихикает. Пеппер закатывает глаза и бормочет себе под нос, – Мужики… Брайан скрещивает руки на груди, выглядя гордо. Адам сидит очень спокойно посередине, и, хотя его взгляд устремлен куда-то на стол, Кроули почему-то знает, что тот за ним наблюдает, и он не совсем уверен, что ему это очень уж нравится. – Тогда ладно, – говорит Уэнсли в тишине, которая не обязательно неловкая, но явно движется в этом направлении. – Значит, ты открыт для других финансовых вариантов. Хорошо. Ты не будешь возражать, если я проведу небольшое исследование и посмотрю, что есть в наличии? Кроули тупо кивает головой, словно марионетка. Ему не нравится, когда происходят вещи, которых он не ожидал, а этого он не ожидал. – И раз уж об этом зашла речь… – говорит Пеппер звонко и резко. Пеппер всегда была идейным мотором их компании: вместе с Адамом они придумывали лучшие идеи, но именно Пеппер умела превращать их в нечто настолько практичное, что это действительно могло сработать. – У тебя там три акра просто маются хернёй, Кроули. Какие у тебя планы на них? – Один из них все еще укореняется, – отвечает Кроули, но звучит это неубедительно. Он пытался завести дешевую лозу лет пять назад, и она так толком и не прижилась. Хотя, с другой стороны, винограду нужно несколько лет, чтобы приспособиться, так что Кроули пока не собирался сдаваться только потому, что Пеппер делает недовольное лицо. – Ты такой безнадёжный, – говорит она ему. – Я набросаю пару предложений, основываясь на ситуации на местном рынке. Посмотрим, есть ли смысл завозить сюда что-то новое или лучше посадить что-то уже проверенное. В Напе и Сономе сейчас многое происходит, может, успеем влиться пораньше. Кроули обдумывает возможность поспорить, но у него просто не хватает мозговых клеток, чтобы сделать это. – Давай, – говорит он усталым голосом, как будто это то, с чем он имел дело по меньшей мере дюжину раз. – Правильно, – говорит Адам, и то, как он это произносит, заставляет Кроули сесть: он думает, что, возможно, под землей происходила еще пара разговоров. Его желудок внезапно наполняется паникой, а мозг пытается воспроизвести все, что было сказано, все, что он, возможно, не уловил; Адам, кажется, может это понять, и внезапно смеется, но это добрый смех. – Мы немного поработаем, – говорит Адам, – а ты немного подумай. Поговорим еще раз, через пару недель. Кроули откидывается в своем кресле, позволяя ему откатиться в дальний угол, и смотрит вслед ЭТИМ, когда они покидают его кабинет. После всего происшедшего сообщение от Азирафеля кажется ему как нельзя кстати. – Кроули, похоже, Уорлок отправится со своими друзьями на какой-то концерт в Фэрфилд. Дом будет пуст, а я на днях случайно наткнулся в продуктовом магазине на несколько своих традиционных европейских любимых блюд. Не хочешь ли ты подъехать завтра вечером и провести небольшую дегустацию? Я знаю, что воскресенье – твой короткий день, поэтому надеюсь, что субботний вечер не слишком нарушит твои планы. Кроули не хочет думать ни о Би, ни о их фирме, ни о будущем, ни о своих чертовых трех акрах, ни о грёбаном десятилетнем плане. Сейчас идея выпить с Азирафелем и притвориться, что он разбирается в дегустации, звучит куда приятнее, чем сидеть здесь и слушать собственные мысли. Есть что-то ироничное в том, как он тянется к Азирафелю – который на этой неделе занимал пятьдесят процентов его мыслей – чтобы отвлечься от проблемы планирования будущего, занимавшей остальные пятьдесят процентов. Что ж, Кроули не идеален. У него много чего происходит. И выпить вина – звучит чертовски здорово. – Вот, – говорит Азирафель, подталкивая тарелку по столу. Кроули моргает. На тарелке четыре небольших порции, и все они выглядят весьма своеобразно: пара маслянистых крекеров, два вида сыра, уложенные друг на друга, кусок шоколадного торта, а затем то, что выглядит как какая-то колбаса, возможно, острая. Тарелка легко могла бы появиться на обложке журнала, и Кроули, блядь, невероятно ошеломлен. – Азирафель, – вздыхает он, не в силах даже использовать обычное прозвище. – Что это, черт возьми, такое? Азирафель делает тот самый жест, который показывает, что он явно горд и счастлив, и Кроули приходится скрывать улыбку при виде этого. – Ну, если хочешь знать, я думал над твоими комментариями о дегустации вин и решил, что это может быть забавным занятием на сегодняшний вечер. То есть попробовать провести дегустацию, – продолжает он, внезапно начиная теребить пальцы и отводя взгляд. – Если тебе интересно. Прости, если я перегнул палку. – О, ангел, – говорит Кроули, и это звучит слишком нежно, он сглатывает и смотрит в сторону, сжимая кулаки, пока снова не сможет говорить нормальным тоном. – Вовсе нет. Ты сказал на днях, что писал о моем... то есть... ээ... – и ему снова приходится отвести взгляд и постараться не издать смущенный звук. – Слушай, тебя тоже интересно послушать. Давай. Пусть будет так. – О, мой дорогой, – говорит Азирафель, и Кроули почти смущается, услышав благодарность в его голосе. – Очень хорошо. Думаю, это будет весело, мой мальчик! Затем Кроули наблюдает за тем, как Азирафель приносит несколько бокалов для вина – восемь, десять? – и расставляет их на столе. Затем следуют четыре бутылки, потом еще две, и так до тех пор, пока Кроули не уставляется явно расширенными глазами на это нелепое количество вина. – Я не рассчитываю расправиться со всем этим, не волнуйся. Но нам нужно несколько разных вкусов, чтобы провести удовлетворительную дегустацию! И на кухне есть еще много закусок, о, я не думаю, что это будет всей нашей трапезой. Кроули, честно говоря, не такой уж и большой любитель еды – он, конечно, ест, но чаще устраивает небольшие перекусы в течение дня, чем полноценные обеды или ужины. Он готовит простые вещи: овощи на пару, бургер, тост с помидорами и сыром сверху. Сложные вкусы и обильная еда далеки от его обычного опыта. Но, с другой стороны, вино – это как раз по его части, а учитывая количество бокалов, которые тут стоят, это звучит потрясающе.​​​​​​​​​​​​​​​​ Он сидит, откинувшись назад, и наблюдает сквозь темные очки за тем, как Азирафель возится на кухне. Он напевает что-то, что на слух Кроули звучит как смесь итальянской оперы и «Битлз», что умиляет гораздо более, чем должно бы. На кухне стоит множество тарелок, на которых, судя по всему, хранится много разной еды, и Кроули непринужденно ест крекер, наблюдая за тем, как Азирафель открывает три бутылки вина. Когда все готово, Азирафель садится за стол – этот причудливый, невероятно длинный обеденный стол – и наливает каждому по четыре бокала, один из которых – двойная порция по сравнению с остальными, а между ними ставит еще несколько тарелок. – Ангел, – говорит Кроули, и это все, что он может сказать. Азирафель явно подготовился к этому, очень сильно – слишком сильно? – и Кроули внезапно чувствует себя ужасно, недостойным участником чего-то, что так много значит для Азирафеля, и он почти уверен, что не сможет сделать все правильно. – О, тише, Кроули, – приказывает Азирафель и поднимает единственный бокал белого, ожидающий их. – Попробуй-ка это. Кроули пьет. Он чувствует вкус средней толщины кожицы, большого солнца, большего количества танинов. – Chardonnay? – Да, – говорит Азирафель, сияя. – Сначала пусть твой рот привыкнет к нему. Потом я хочу, чтобы ты попробовал его с этим крекером. Кроули делает это, как и было приказано. Крекер маслянистый, со слабым привкусом тоста, приятно хрустит и растворяется на языке. Вслед за этим он делает еще один глоток Chardonnay, и на этот раз он чувствует в нем вкус масла, наряду с яркой зеленью листьев и глубиной почвы. – О, – произносит он вслух, и Азирафель смеется – свободный счастливый звук, который Кроули точно никогда раньше не слышал. Они переходят к составлению пар и дегустации: Азирафель ведет, говорит, а Кроули просто участвует, пробует, отвечает. Он откусывает лишь маленький кусочек острой колбаски – в то время как Азирафель съедает всю свою долю, а потом и порцию Кроули тоже, – но все равно соглашается, что чоризо ужасна с Chardonnay и прекрасна с Zinfandel. Темный шоколадный торт плохо сочетается с нежным Pinot Noir, но он прекрасен с одним из крепких европейских вин, которые Азирафель поставил на стол. К тому времени, когда они доходят до козьего сыра, Кроули уже свободно смеется, откинувшись на спинку стула с бокалом Sauvignon Blanc, избавившись от ужасного голубого сыра, который Азирафель заставил его сочетать с легким, цветочным вином. – С меня хватит, с меня хватит, – кричит Кроули, смеясь. Его рот пылает: он изо всех сил старался распробовать каждый оттенок, и теперь его язык перегружен, слишком много различных ощущений задерживаются на всех рецепторах; он чувствует, что ему нужно пойти лизнуть землю снаружи, очистить корни своих лоз и пожевать это, чтобы нейтрализовать свою палитру. – Ангел, все, я закончил.​​​​​​​​​​​​​​​​ – О, Кроули, – томно говорит Азирафель. – На самом деле это лишь малая часть, мой дорогой. – Конечно, ангел, но мой рот не так хорошо натренирован, как твой, – умудряется вымолвить Кроули. Он пьет этот Sauvignon Blanc слишком быстро, но ему нужно хоть как-то смягчить букет ощущений, которые отзываются на задней части его языка. – Дай мне передохнуть. Тебе нужно потихоньку вводить меня в курс дела.​​​​​​​​​​​​​​​​ Взгляд Азирафеля меняется, но Кроули слишком увлечен вином и вкусами, чтобы уловить это. – Ты прав, дорогой мальчик. Это действительно чересчур. Вот, возьми еще этого – тебе ведь понравилась Garnacha, да? Кроули едва помнит, какой сегодня день, не говоря уже о количестве вин, что они перепробовали, но последнее явно пришлось ему по душе – он опустошает свой бокал и подвигает его к Азирафелю. Тот наполняет бокал Кроули, а затем еще один, который придвигает к себе вместе с последней тарелкой крекеров и сыра.​​​​​​​​​​​​​​​​ Азирафель выглядит здесь таким солидным, таким надежным и крепким. Может, это и не его настоящий дом, но Кроули видит, как Азирафелю здесь комфортно. Это невероятно привлекательно, и сердце Кроули начинает биться чаще, когда он сидит рядом с ним в этой уютной атмосфере покоя.​​​​​​​​​​​​​​​​ Кроули не может сказать, много или мало он выпил, но его пульс быстрый, а тело покалывает, жаждет прикосновений. Он лениво потягивает вино, наблюдая за тем, как Азирафель кладет остатки еды в пластик, заворачивает в фольгу и бумагу, а затем убирает их в шкаф, холодильник, затененную кладовку. Там есть хлеб с корочкой, который Кроули действительно понравился, и он хватает кусок, пока Азирафель не унес его; Азирафель бросает на него понимающий взгляд, и Кроули запихивает кусок хлеба в рот, чтобы не наделать еще каких-нибудь нелепостей. На кухне что-то оседает: еще не густое, но напоминающее туман, что медленно поднимается от моря и реки. Это то, что приносит росу на листья виноградных лоз, увлажняя землю, давая необходимую влагу, пропитывая, но не затапливая. Кроули сидит на своем табурете, расслабленный и счастливый, позволяя этому влажному воздуху обволакивать себя, пока не оказывается в его объятиях. Азирафель накрывает полиэтиленовой пленкой последние тарелки, убирая их в холодильник, и подходит к своему бокалу. Он поднимает его, жестом предлагая тост, и Кроули поднимает свой, чтобы чокнуться. Звук раздается, как колокольчик: ветряной колокольчик в бурю, одна чистая, прекрасная нота, эхом разносящаяся по пустому дому. Они пьют, не отводя глаз друг от друга, а затем Азирафель убирает оба бокала на стойку.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Можно мне... – мягко говорит Азирафель, проводя рукой по щеке Кроули, который выдыхает: – Да… – и закрывает глаза. Рот Азирафеля прижимается к его губам. Кроули чувствует, как напряжение мгновенно тает, и подается навстречу. Азирафель в этот момент силен, надежен, и Кроули отдается прикосновению его ладони к своему лицу. Азирафель целует так, будто не уверен, что у него когда-нибудь будет еще один шанс, и эта интенсивность поражает. Его поцелуй не требователен, но настойчив, неумолим в своем движении, и Кроули безвозвратно теряется в нем. Все это нарастало между ними постепенно – минуты, часы, дни, недели, – и теперь он чувствует лишь жужжащий электрический гул, который проникает в землю, оседая в ее влажной глубине. Кроули дрожит всем телом, и на мгновение он не может противиться желанию раствориться в этом теплом, интенсивном поцелуе... он никогда, никогда ничего подобного в своей жизни не испытывал. Азирафель вдруг смеется, и этот смех яркий и легкий, как пузырьки: – Это... – но Кроули уже рвется вперед, каждой частичкой своего существа прижимаясь к Азирафелю, пока и сам не начинает смеяться. Их смех переплетается, приклеивая губы к коже, шее, и о, черт, от всего этого у Кроули кружится голова, и он только и может, что повторять: – Да, да.​​​​​​​​​​​​​​​​ Он поднимает обе руки к лицу Азирафеля и погружает пальцы в эти тонкие, ярко-платиновые локоны; они такие мягкие, черт побери, он просто не в силах справиться с этим ощущением. Другой рукой он обхватывает челюсть Азирафеля, большой палец уложив прямо под губами, а кончики пальцев – вокруг уха, и Кроули, возможно, умирает от этого. Из его горла вырывается звук невыносимого желания и Азирафель что-то бормочет и проходится кончиком языка по губам Кроули. Он теряется, черт возьми, его язык едва реагирует на натиск Азирафеля. Раньше Кроули мог думать, что у него есть преимущество – теперь он так больше не думает. Руки Азирафеля на нем, Азирафель целует его губы, горло, подбородок, словно Кроули – последнее блюдо в их дегустационном упражнении, и – о, Кроули тает, черт, он слаб; рот Азирафеля – это слишком много, слишком чертовски горячо, и все тело Кроули хочет оказаться под ним: он хочет быть задушенным этим весом. Кроули вдруг осознает, что теперь он стоит, крепко прижатый к острову посреди этой нелепой кухни. Азирафель запустил одну руку в длинные волосы Кроули, а другой обнимает его за талию – крепкие толстые пальцы обхватили хрупкий изгиб его бедра, и Кроули не смог бы вырваться, даже если бы захотел, – и Азирафель целует его так, словно это деликатес, которого он ждал в конце трапезы. Каждый гребаный нерв в теле Кроули словно горит. Он притягивает Азирафеля к себе, ближе, намного ближе, потому что этот твердый вес прислоняется к нему, и его кости перестают дрожать, все кажется выровненным и правильным, и он наклоняется к лицу Азирафеля – Кроули на несколько дюймов выше; как он никогда этого не замечал? – а затем целует его в ответ, отчаянно, неистово, облизывая его, впиваясь в губы Азирафеля. Он чувствует вкус вина и яркого сыра, и ему кажется, что, когда его язык скользит по языку Азирафеля, он чувствует вкус того ярко-зеленого побега, его собственности, и о, блядь! Азирафель сдвигается, пока его сильное полное бедро не оказывается между бёдрами Кроули, и Кроули выпускает стон в рот Азирафеля, от которого смутился бы, если бы не чувствовал длину члена Азирафеля, твердую, как камень, на своем собственном бедре, и он откидывает голову назад, когда все происходящее застревает у него в горле. Азирафель, конечно же – всегда эпикуреец, – кусает открытую кожу горла Кроули, и жар от этого пробегает по позвоночнику Кроули до его собственного паха; его бёдра двигаются, притираясь к Азирафелю, и он издает звук, который больше похож на хныканье, чем все, что он когда-либо издавал раньше. Азирафель отстраняется от ключиц Кроули и опускает голову, дыша в шею Кроули и влажно пыхтя. Кроули опускает руки, чтобы обхватить ими Азирафеля – плечи и талию – и притягивает его к себе, чтобы ощутить близость иного рода. Сейчас они не хватают друг друга и не задыхаются; сейчас он прижимает голову Азирафеля к себе, а руки Азирафеля обхватывают его стройную фигуру и удерживают его в вертикальном положении. – Ангел, – наконец шепчет Кроули ему на ухо, сам не зная, что собирается сказать. – О, Кроули, – отвечает Азирафель, и они долго стоят так, обнявшись посреди кухни. Chardonnay, действительно, цветет. Обычно цветение наступает через пять-десять недель после распускания почек, но на него влияет очень многое: солнце, жара, дожди и туманы, температура, которая царит в помещении, количество листьев, которые виноградарь оставляет на лозе, и процент обрезанных мелких побегов по отношению к тем, которые растут. Для Chardonnay это цветение раннее, но Кроули знает, как им управлять. Теперь ему остается только отмечать количество солнечных дней, чтобы потом скорректировать сроки созревания. Его земля пахнет насыщенно: густой аромат питательных веществ, влажная после дождя, живая и сверкающая. Его сердце, все еще колотящееся после поцелуя Азирафеля, откликается на этот запах. Кроули бы никогда, он бы не стал… – блядь, он не… – блядь – боже, блядь, блядь, – он даже не может составить предложение. Он наклоняется и срывает цветок со своей лозы. Тот пахнет свежо, ярко – надеждой. Он никогда не думал, что Азирафель вернется, что вообще хоть что-то из этого, – блядь... Кроули даже всерьез не задумывался о том, что Азирафелю это может быть интересно. Разве это что-то, что Кроули может иметь? Разве это, на самом деле, по-настоящему, доступно? Нет. Этого не может быть. Кроули движется вдоль лоз, проверяя, сколько почек пустили побеги, сколько уже зацвели, а сколько все еще остаются прозрачными усиками. Ему нужно понимать, на каком этапе развитие, чтобы скорректировать свои расчеты. Если эти лозы уже цветут, возможно, и остальные зацветут тоже, и тогда придется пересмотреть весь план созревания, каким бы осторожным и расплывчатым он ни был. А Азирафель целовал его, так долго, о, ёбаный блядский ад, да как вообще теперь сосредоточиться хоть на чем-то? Кроули стоит среди своей земли, среди своих лоз, и они цветут вокруг него – такие нежные и пугающие, – а он может думать только о том, когда снова сможет притянуть к себе это драгоценное лицо. Ну, блядь. Кроули вжимает босые ступни в землю и тяжело вздыхает, влюбленный и расслабленный, полный желания и отчаяния. И ему вдруг кажется, что возможно все.