Старые лозы

Кому: Габриэль Арчер От: А. З. Фелл CC: Майкл Роза, Уорлок Даулинг Тема: Первая глава Привет, Габриэль! У нас тут все продолжает идти как по маслу! Пальцы Азирафеля останавливаются на клавишах. Это не обязательно ложь. Все идет просто замечательно. Он ведет блог, пишет, вино и еда здесь божественны, и Энтони Дж. Кроули поцеловал его — прямо на этой самой кухне! Азирафель размышляет, не слишком ли много восклицательных знаков. Он находит их лишними, но Габриэль просто использует их так много, а Габриэль – единственный, кого Азирафель пытается сделать счастливым. Как мы обсуждали в пятницу, я прилагаю текст, который, как мне кажется, станет первой главой моего романа о Калифорнии. Ты заметишь, что в нем имеются пустые места – я планирую заполнить их информацией о жизненном цикле виноградной лозы, которой у меня пока нет. Тем не менее, это должно дать тебе представление о настроении и атмосфере, которые я хочу передать в романе. Надеюсь, он придется тебе по вкусу. Я довольно усердно над ним работал. Спасибо, Азирафель. Он прикрепляет отдельный файл, созданный специально, и пристально смотрит на него. Это – не та книга, которую он хочет написать. Главу, конечно, можно сохранить; она не полная ерунда. Но работа Азирафеля… ну, скорее, это своего рода эксперимент. Реакция Габриэля на первые фрагменты оказалась сокрушительной. Его холодные комментарии подрезали крылья вдохновению, и Азирафель, после долгих сомнений, отложил рукопись в сторону. А затем начал все заново. Он препарировал свою первую главу с хирургической точностью. Годы внимательного чтения публикаций в собственном блоге научили его распознавать стилистические предпочтения FTA. И теперь Азирафель методично вычищал из текста все сокровенное, заменяя его бодрыми, искрящимися оптимизмом фразами – точно такими же, какие редакторы раз за разом вплетали в его статьи. Мысль о предстоящей оценке Габриэля не давала ему покоя. Что именно вызывало такое отторжение – несовершенство текста или личность самого автора? Формально Азирафель делал именно то, за что ему платили: адаптировал книгу под вкусы FTA. Но цена этой адаптации становилась все выше. Что касается книги – настоящей книги, той, что живет в сердце Азирафеля, той, чьи слова словно сами перетекают с его пальцев на экран – что касается этой книги, она лежит открытой на его планшете, медленно прирастая новыми страницами. Пока никому не нужно видеть эту книгу. Эта новая глава – она гораздо безопаснее. Азирафель нажимает «Отправить». – Прочитай мне свою главу, – произносит Уорлок, будто материализуясь из воздуха. Они устраиваются в просторном патио на вилле, откупоривая бутылку Meritage из винодельни Cernonym, которую обнаружили неделю назад. Уорлоку удается приручить древний на вид гриль, притаившийся на гравии у подъездной дорожки, и он с триумфом готовит хот-доги и жареную кукурузу из свежих запасов, которыми их одарила Трейси. Азирафель вынужден признать: хоть он и не питает особой любви к хот-догам, но есть их, щедро политые кетчупом и смальцем, приправленные вкусом победы Уорлока над грилем, оказывается на удивление приятно. (Одно из этих утверждений было ложью. Он съел три. Уорлок, вечно голодный, умял целых пять.) – О, – отзывается Азирафель с деланной рассудительностью. А затем, вздохнув: – Ты же знаешь, что тебе необязательно. Пока необязательно. Я отправил тебе копию просто как формальность, дорогой мальчик, а не как задание. – Да, знаю. – Уорлок вытягивает свои длинные ноги движением, которое напоминает Азирафелю декадентскую манеру Кроули. – Просто хотел взглянуть. Азирафель сглатывает. Он не хочет признаваться Уорлоку (пока), что намеренно отправил Габриэлю нечто далекое от своей лучшей и искренней работы, но также не желает, чтобы Уорлок счел его бездарным писакой. – Я старался придерживаться стиля, о котором просил Габриэль, – осторожно отвечает он. Уорлок фыркает. – Заметно, – говорит он, и Азирафель морщится, готовясь к критике. – Но ему понравится, – добавляет Уорлок, и Азирафель расслабленно откидывается на спинку стула. – Хорошо. – Азирафель вертит бокал, все еще немного волнуясь, но затем вдыхает аромат. Он почти уверен, что это Meritage из Pinot Noir и Syrah, и оно невероятно богато необычными нотами; должно быть, его выдерживали не менее трех лет – настолько оно насыщено пряностями: розмарином, ванилью, гвоздикой и, возможно, лакрицей. Syrah явно доминирует над Pinot Noir, но Азирафель улавливает Pinot Noir в послевкусии, в том, как удивительно сложный букет во рту переходит в ноты ежевики и черники. Ему все еще нужно написать об этом месте; он собирался сделать это на выходных, но субботний вечер оказался таким... зажигательным... Все воскресенье Азирафель был практически бесполезен, бродил по дому, напевая и рассеянно улыбаясь безвкусной мебели.​​​​​​​​​​​​​​​​ Он подозревает, что Уорлок что-то заметил, но поскольку тот провел вечер в квартире Адама Янга, Азирафель не знает, какие именно выводы сделал его проницательный помощник. А может и к лучшему, что некоторые вещи остаются в тумане недосказанности – по крайней мере, пока.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Итак, – говорит Уорлок, доливая в свой бокал и случайно пригубив Meritage. – Черт. Прости, ты хочешь его? – О, нет, мой дорогой мальчик. Азирафель качает головой. – Внутри так много новых бутылок. Я с удовольствием открою еще одну. – В любом случае, – продолжает Уорлок, – что ты думаешь об этом месте? Мы здесь уже сколько? Два месяца? – Неужели прошло столько времени? – спрашивает Азирафель, хотя прекрасно знает ответ. Уорлок ухмыляется и тихонько смеется. – Не тормози, старик. Азирафель отводит взгляд. Солнце только что скрылось, оставив небо расписанным красками у горизонта и зияющим темной пустотой над головой, где ночь настойчиво пробивается сквозь сумерки. Он до сих пор думает о виноградниках, окружающих дом: они здесь для красоты, или какая-то местная винодельня действительно ухаживает за лозами и собирает урожай? Следов работы он не замечал, хотя, признаться, и не проводит в доме каждую минуту. – От этой местности захватывает дух, – произносит он, и голос его становится тише. – Достопримечательности, запахи, вкусы – все такое новое. Но в хорошем смысле, – поспешно добавляет он. – Новое для меня – не значит новое для этой местности, конечно же! Просто... – Азирафель умолкает, подбирая слова. – Это место... оно совершенно особенное. Не похоже ни на одно из тех, где я бывал прежде. Уорлок издает звук согласия, и Азирафель оборачивается. Молодой человек сейчас свернулся в своем кресле, словно скомканный лист бумаги: ноги подтянуты под мышки, а голова покоится на том, что, возможно, является локтем – Азирафель не вполне уверен. Он смотрит на горизонт, и в его лице есть что-то задумчивое, что отзывается в душе Азирафеля, словно эхо его собственных чувств. – А что насчет тебя? Уорлок Даулинг побывал в стольких местах вместе с Азирафелем, который привык видеть, как тот встречает каждое новое место с тем же отстраненным американским апломбом, который когда-то и подтолкнул Азирафеля предложить ему работу. Обычно он ждет очередной остроумной ремарки о том, что люди везде одинаковы, или шутливого напоминания, что работа Уорлока настолько мобильна, что он мог бы вести ее хоть из туалета. Но в этот раз Уорлок вздыхает, и в его голосе Азирафель слышит что-то похожее на тоску. – Мне здесь нравится, – говорит Уорлок так просто и буднично, что Азирафелю требуется целая минута, чтобы осознать, насколько это признание искренне и насколько, должно быть, непросто было Уорлоку произнести эти слова вслух.​​​​​​​​​​​​​​​​ Азирафель знает, что родители Уорлока изрядно потрепали душу своего единственного ребенка, но именно в такие моменты – когда он слышит эти нотки в голосе – его особенно пронзает осознание того, насколько тщательно Уорлок прячет свое истинное я, выдавая его по крупицам, словно редчайшее сокровище, которое нужно защищать любой ценой. Уорлок удивительно хорош в самоанализе, и Азирафель часто задается вопросом: откуда это в нем – от рефлексии над поведением отстраненного отца и бесхарактерной матери или просто врожденная интуиция? Хотя Азирафель работает с Уорлоком уже много лет и хотел бы думать, что знает молодого человека лучше многих, бывают моменты, когда тот остается для него полной загадкой. Азирафель оглядывается, осознав, что его молчание могло быть воспринято как осуждение, но Уорлок все так же задумчиво смотрит на горизонт. – Это не город. И сердце Азирафеля теплеет от понимания, что Уорлок приоткрывает перед ним душу. – Городки здесь крошечные. Винодельни разбросаны на мили друг от друга. Здесь просто... люди, которые живут сами по себе. Любопытное наблюдение. Азирафель на мгновение задумывается. Уорлок вырос в огромном городе под тяжестью политических интриг – неудивительно, что ему по душе такое открытое пространство. – Действительно, – отзывается Азирафель, стараясь говорить ободряюще. Помолчав немного, он осторожно добавляет только что пришедшую в голову мысль: – Земля здесь так же важна, как и люди. – Да! – оживляется Уорлок. Он отпивает из бокала и снова устремляет взгляд к затянутому облаками горизонту. – Здешнее пространство. Каждая его частица значима. Земля, лозы, винодельни, даже то, что они называют деловым центром. Ни один кусочек не важнее другого. Примечательное заявление. Азирафель обдумывает его в свете того, что знает об Уорлоке, и все обретает больше смысла: для человека, которому всю жизнь приходилось ориентироваться на умение определять, кто из людей важнее, такое равенство, должно быть, кажется откровением.​​​​​​​​​​​​​​​​ Они сидят в тишине еще несколько минут. Свет на горизонте медленно тускнеет, и Азирафель то и дело поднимает взгляд к небу, пытаясь уловить момент, когда первые звезды робко покажут свои лица. На улице всего около 15 градусов, несмотря на июнь, и Азирафель плотнее запахивает свой уютный кардиган, наблюдая, как сумерки уступают место настоящей ночи. – Еще по одному? – спрашивает Уорлок, и Азирафель одобрительно мычит. Для еще одного бокала место определенно найдется. – Может, позволишь мне выбрать? – предлагает он, зная, что Уорлок терпеть не может выбирать вино сам; обычно он полагается либо на рекомендации Азирафеля, либо на советы экспертов в очередной точке их винного маршрута. – Я бы мог здесь жить, – произносит вдруг Уорлок, пока они все так же сидят неподвижно. – Правда мог бы, Аз. Азирафель смотрит в небо, где уже проступили две звезды, нежно мерцающие на фоне угасающего света. «Думаю, я бы тоже смог», – мелькает у него в голове. – Пойду принесу нам что-нибудь, – говорит он вместо этого, поднимаясь. – Может, прихватить шоколадки? – О боже, да! – картинно стонет Уорлок, и Азирафель, направляясь в дом выбирать их следующее вино, прячет улыбку.​​​​​​​​​​​​​​​​ Кому: А.З. Фелл От: Габриэль Арчер CC: Майкл Роза, Уорлок Даулинг Re: Первая глава Азирафель!!! Я поражен! Поражен! Ты, возможно, сбил меня с ног – что вообще означает эта поговорка? Сбил с ног? К чему вообще все эти аналогии с ногами?!!! В любом случае, эта глава просто великолепна! Конечно, ее нужно будет немного подредактировать, ха-ха, это нормально, никто не ожидает, что с первого раза все будет идеально, но, мой дорогой, – ты абсолютно на правильном пути! Продолжай в том же духе, и в скором времени у тебя будет изданная книга! Пришли мне несколько хороших фотографий, если хочешь, – или попроси своего мальчика прислать их. Твоему боссу нужно немного взбодриться после бюджетного совещания на прошлой неделе, если ты понимаешь, о чем я! Развлекайся, С наилучшими пожеланиями, Габриэль А. Арчер Директор по управлению контентом Food & Travel Adventures (FTA, INC, все права защищены) В пятницу вечером, когда Азирафель отправляется в Ecdyses, его подвозит нетерпеливый Уорлок – его помощник, очевидно, договорился со своими друзьями на очередную ночь видеоигр на вилле. В Ecdyses полно народу. Оживленная винодельня – это хорошо для Кроули, поэтому Азирафель просто устраивается за своим обычным угловым столиком и достает планшет; он уже привык к этому, спокойно работая над чем-нибудь, пока не откроется дегустационный бар. Похоже, что сейчас в дегустационном баре собрались две большие группы: одна, скорее всего, семья, судя по тому, как они общаются друг с другом, а другая – группа молодых женщин, которые, похоже, празднуют помолвку, свадьбу или просто счастливую неделю на отдыхе. За этим приятно наблюдать; Азирафель не любит шумных компаний в общественных местах, но эта небольшая группа женщин кажется такой искренне счастливой, что он не может заставить себя слишком расстроиться. Вместо этого он исподтишка наблюдает за ними, медленно занося отдельные фразы в свой открытый документ, по мере того как они приходят ему на ум. Спустя примерно двадцать минут он замечает Кроули и, как всегда, у Азирафеля перехватывает дыхание. Сам он не гонится за модой – у него свой устоявшийся вкус, и точка, – но все, что носит Кроули, кажется ему воплощением совершенства. Сегодня Кроули работает за дегустационной стойкой с распущенными волосами; медно-рыжие локоны более упругие и гладкие, чем обычно – они пружинят, когда он смеется, перекатываются по плечам, и выглядят настолько мягкими, что пальцы Азирафеля зудят от желания снова в них зарыться. На Кроули черные джинсы и винно-красная рубашка с короткими рукавами, расстегнутая до середины груди, открывающая взгляду ключицы и россыпь рыжеватых волосков на груди. Серебряное ожерелье на шее ловит свет при каждом его движении, и Азирафель думает, что перед ним, возможно, самое прекрасное существо из всех, что он когда-либо видел. Опасная мысль, но он ничего не может с собой поделать. Все закончится так, как должно закончиться, но сейчас Кроули сияет, словно закатное солнце, и все, чего хочет Азирафель, – это прижаться губами к этой дразнящей нижней губе, проложить дорожку поцелуев по линии, угадывающейся под тканью рубашки, и будь что будет. Вместо этого Азирафелю удается написать целых три предложения, прежде чем он поднимает взгляд – Кроули опускается на стул напротив. Кроули — яркий, шумный, лучезарный; Кроули может вольготно раскинуться в кресле, занимая все больше и больше пространства, тогда как Азирафель способен лишь неуверенно примоститься на краешке, словно в любой момент ожидая, что его попросят освободить место. – Ангел, – мурлычет Кроули, явно пребывая в прекрасном расположении духа. Темные очки надежно скрывают глаза, но губы расслаблены и изогнуты в довольной улыбке; он собирает волосы и перебрасывает их через левое плечо. – Как тебе вечер? – О, он восхитителен, – отвечает Азирафель. За все время он не написал и пятидесяти слов, что, в общем-то, не очень продуктивно, но Кроули буквально светится изнутри, и Азирафелю отчаянно хочется попробовать его на вкус, и эта мысль занимает сейчас все его внимание. – Я вижу, у тебя нет бокала, – замечает Кроули. Одна его рука небрежно лежит на столе, другая перекинута через спинку стула под каким-то немыслимым углом, и Азирафель не уверен, что смог бы так изогнуться без помощи йоги. – Что тебе принести?​​​​​​​​​​​​​​​​ – О, – Азирафель отмахнулся. – Не стоит торопиться, у тебя же клиенты. Кроули издает один из своих звонких смешков, и Азирафель не может сдержать ответной улыбки. – Пойду гляну, что у нас открыто, – бросает Кроули и поднимается со стула с грацией хищника, направляясь к барной стойке. Это чудесно, думает Азирафель. Все, что происходит с Кроули, просто чудесно. Нет смысла все усложнять, по крайней мере сейчас, а если отбросить привычную тревогу и осторожность – все это восхитительно до дрожи. Он наблюдает, как рыжая грива покачивается из стороны в сторону, пока Кроули не возвращается с двумя полными бокалами, а за стойкой его сменяет Анафема. – Ну вот, самое то, – говорит Кроули, снова изящно складываясь на стуле. – Дождливый сезон. Pinot Grigio. На улице тепло, ангел, это именно то, что нам нужно. – О, спасибо, дорогой мой, – отзывается Азирафель и с удовольствием замечает, как лицо Кроули заливается нежным розовым, когда он поднимает бокал и делает глоток. Pinot Grigio просто великолепно: густой лавандовый аромат переплетается с нотками персика и дыни, а ореховое послевкусие с ванильными нотками эхом отдается во рту после каждого глотка. Температура идеальная. Он пробовал это вино и раньше, но всегда забывал о нем, пока Кроули не приносил новый бокал. Это целая симфония вкусов, от которой покалывает рецепторы. Кроули кивает на планшет. – Как продвигается статья? Азирафель на мгновение прикусывает язык. Честный ответ: «Я совершенно отвлекся на вырез твоей рубашки и написал от силы пару строк». Безопасный ответ: «О, я написал приличную часть следующей статьи». Вместо этого его язык будто путает оба варианта, и он говорит: – Написал, но, пожалуй, не так много, как следовало бы. Кроули ухмыляется. – Что, – спрашивает он, – что-то отвлекает? Вместо того чтобы смутиться или отшутиться, Азирафель тихо смеется и чуть приподнимает подбородок. – Ты прекрасно знаешь, что именно, – бормочет он так, чтобы Кроули наверняка услышал, но при желании мог сделать вид, что не понял. Кроули, похоже, выбирает золотую середину. – Не позволяй нам мешать тебе писать твои восторженные статьи, – произносит он с той особой интонацией, от которой по спине бегут мурашки, а само его присутствие словно заполняет все пространство вокруг, будто Кроули – это расширяющаяся вселенная. – А я за это продолжу поить тебя лучшим вином.​​​​​​​​​​​​​​​​ – О, – произносит Азирафель с легкой игривостью в голосе. – Ты думаешь, меня так просто подкупить, мой дорогой? Ответ, кажется, застает Кроули врасплох, но не в смысле «о боже, нет», а скорее «так мы действительно об этом?»; его улыбка становится открытой, чуть кривоватой, и, небеса, как же Азирафелю хочется прижать большой палец к этим приоткрытым от удовольствия губам. – Пока не уверен, – тянет Кроули, его голос становится глубже, бархатистее. – Может быть, проверим? Азирафель снова отпивает из бокала. Он никогда особо не выделял это вино – остальные кажутся гораздо более яркими, – но, честно говоря, здесь идеальный баланс терпкости, сладости и шелковистости. Оно не кричит о себе; вместо этого существует в совершенной гармонии, скользя по языку Азирафеля словно шелк. Жарковато сегодня, думает он, ловя себя на том, что его взгляд снова и снова возвращается к открытым ключицам Кроули. Небеса, как же хочется попробовать его на вкус… – Это восхитительно, – говорит он, приподнимая бокал. – Хотя, должен спросить, как, черт возьми, ты придумываешь все эти названия? Кроули снова смеется, запрокидывая голову, и становятся заметны изящные изгибы шеи. – Знаешь, сколько людей меня об этом спрашивают? – Уверен, что немало, – отвечает Азирафель, позволяя легкой усмешке тронуть губы. – От тебя никогда не дождешься прямого ответа, мой дорогой. – Неужели? – почти мурлычет Кроули, и в животе Азирафеля начинают летать бабочки. Флирт почти так же восхитителен, как и поцелуи, теперь, когда они оба чувствуют эту волну притяжения между ними. – Adam and Eve, – Азирафель склоняет голову. – Apocalypse, Magnificat. Да ладно, похоже, кто-то неравнодушен к христианской Библии. Кроули фыркает в свой бокал. – Конечно, ангел, можно и так сказать. Азирафель сдерживается, чтобы не указать на то, что даже это дурацкое прозвище имеет библейские корни. Он очень гордится своей выдержкой. Это определенно заслуживает маленького самодовольного покачивания. – Имеет ли это какое-то отношение к тайне того, как ты получил это место? Помня реакцию Кроули в прошлый раз, когда он задавал этот вопрос, Азирафель старается, чтобы его голос звучал легко и игриво, с намеком на кокетство. Это срабатывает: ухмылка Кроули становится широкой и самодовольной, он издает один из тех неописуемых звуков, в которых гласных больше, чем положено природой, и отвечает: – Как же тебе хочется это узнать. – Действительно, хочется, – выдыхает Азирафель, и пространство между ними вдруг наполняется электричеством. Его кожу покалывает, когда он замечает, как румянец на лице Кроули становится все глубже, словно пытаясь сползти по горлу и растечься по груди, и, о небеса, как же Азирафеля тянет проследить этот путь. Кроули, к его удивлению, приподнимает солнцезащитные очки, одаривая Азирафеля таким пронзительным взглядом, что у того перехватывает дыхание. Эти глаза всегда зачаровывали Азирафеля: как притягательно в них переплетаются темно-карий и золотистый, словно драгоценные камни, играющие на свету разными гранями. Азирафель чувствовал бы себя нелепо от того, как замирает под этим взглядом, если бы не заметил ответную реакцию: губы Кроули приоткрываются в немом осознании момента, будто он тоже не может отвести глаз.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Может быть, я когда-нибудь расскажу тебе, – наконец произносит Кроули, возвращая очки на место. Эти слова проходят через Азирафеля электрическим разрядом – впервые с момента их первого поцелуя в голосе Кроули слышится что-то похожее на сомнение, пусть и едва уловимое. Но его губы все еще изогнуты в той особенной ухмылке, и Азирафель чувствует, что за этими словами кроется вызов. «Насколько серьезны твои намерения?» – словно спрашивает Кроули всем своим существом, не произнося ни слова.​​​​​​​​​​​​​​​​ Азирафель не уверен, что у него есть ответ на этот вопрос, кроме отчаянного мысленного порыва лететь вперед на полной скорости. Поэтому он наклоняет голову, растягивает губы в улыбку и спокойно говорит: – Я бы хотел этого, мой дорогой мальчик. Он обнаруживает, что румянец действительно распространяется вниз по той части ключиц Кроули, которую Азирафель может видеть. Это так же восхитительно, как и весь Кроули. «Ярлыки. Разве они не удивительны в своей обманчивой простоте? Мы с такой легкостью говорим, что различаем вкус клубники, малины, ежевики, будто наши рецепторы способны провести между ними четкие границы. Но закрой глаза, положи перед собой эти ягоды – сможешь ли ты действительно их различить? А иногда мы и не можем. И разве это не освобождает? Не всему нужны ярлыки и определения. Не каждое чувство требует точного названия, не каждый опыт нуждается в классификации. Иногда достаточно просто позволить вещам существовать в их неназванной красоте. Ароматы и вкусы подобны мыслям: их невозможно поймать, удержать в ладонях или передать другому в неизменном виде. Да, какие-то моменты жизни требуют систематизации и определений, но другие… другие хотят лишь быть прочувствованными. В неопределенности есть своя магия: в этом пространстве между узнаванием и называнием таится особое очарование. Это момент чистой возможности: когда все может быть чем угодно, когда вкус балансирует между малиной и сливой, когда прикосновение еще не обрело имени. Это как задержка дыхания на высшей ноте – прекрасное мгновение предвкушения. Зачем мы так спешим навесить ярлык на каждое новое ощущение? Почему не можем позволить ему просто быть? Дать себе раствориться в прикосновениях, вкусах, чувствах. Услышать новые ноты, которые играет незнакомый инструмент, не пытаясь тут же определить его название. Пожалуйста, не торопи меня дать этому имя. Еще рано. Я не хочу разрушать волшебство момента множеством определений и слов. Позволь мне просто вкушать это таинство; дай прочувствовать его до конца, прежде чем оно обретет форму и границы. Я, человек слов, странным образом робею перед необходимостью давать названия. В этом есть некий вызов, который я пока не готов принять. Прошу, позволь мне сохранить это чувство нетронутым еще немного, прежде чем придется разложить его по алфавиту и упрятать в картотеку памяти».​​​​​​​​​​​​​​​​ Все в порядке. В почтовом ящике Азирафеля три письма от Майкл со все более настойчивыми заголовками. Тема первого гласит: «Заметка о твоей последней статье»; за ним следует второе: «Еще одна заметка о твоей последней статье». Третье письмо просто требует: «Открой это письмо, Азирафель». Он не открывает ни одного из них. О, конечно, он откроет их... когда-нибудь. Но Азирафелю кажется, что он прекрасно знает их содержание. В последнее время его разум будто отсутствует – он все время витает где-то рядом с Кроули. Азирафель тратит столько душевных сил на размышления, воспоминания, дневные грезы, – что две последние записи в его блоге получились... как это говорится? Написанными на автопилоте. Он просто позволил своим рукам выводить предложения, лишь бы было что опубликовать. Это не совсем бездарно – все-таки Азирафель писатель, он знает свое ремесло, – но это определенно не тот уровень, которого от него ждут. Он рассчитывал на Габриэля, который, честно говоря, никогда не читает того, что пишет Азирафель. Но совершенно упустил из виду Майкл, которая куда наблюдательнее.​​​​​​​​​​​​​​​​ Однако у Азирафеля и раньше были взлеты и падения. Даже в периоды застоя он пишет лучше, чем многие другие. Он может пережить все, что угодно. Просто нужно разобраться со своей историей, отбиться от Майкл, и все будет хорошо. Кому: А. З. Фелл От: Майкл Роза Тема: Открой это письмо, Азирафель Любопытно. Это не самая лучшая твоя работа. Блоги тоже были не ахти. Проблемы? Нужно исправить это, пока Габриэль не обратил внимание. Позвони мне. MР Ну что ж. Это, конечно, прямолинейно. Впрочем, Майкл часто так и поступает. Но сейчас Азирафель совершенно не готов звонить Майкл. Ему нужно сперва привести мысли в порядок: продумать стратегию разговора, подготовить ответы, убедиться, что все его эмоциональные промахи и невольные намеки надежно спрятаны, прежде чем он вообще заговорит с ней. У него есть особый ритуал подготовки к разговорам с Габриэлем – впрочем, в большинстве случаев Габриэль любит планировать все заранее, что очень на руку Азирафелю. Он берет все свои неприглаженные, неопрятные, неуверенные мысли и аккуратно, методично запирает их в воображаемую шкатулку. Натягивает на себя ту вежливую, жизнерадостную профессиональную маску, которую так любит видеть Габриэль, прячет свои метания поглубже и, взяв трубку, являет миру наилучшую версию себя.​​​​​​​​​​​​​​​​ Это работает с Габриэлем – тот привык иметь дело со спокойными, уверенными в себе деловыми людьми. Азирафель способен управлять разговором достаточно долго, чтобы Габриэль получил то, что ему нужно. С Майкл – резкой и умной, куда проницательнее Габриэля, – этот прием срабатывает примерно вдвое реже. Азирафелю нужно больше времени на подготовку, поэтому вместо звонка он выбирает письмо. Кому: Майкл Роза От: А. З. Фелл Re: Открой это письмо, Азирафель Привет, Майкл. Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, но если ты чувствуешь какую-то проблему, я всегда рад выслушать твой совет! Мне бы не хотелось выкладывать работу ниже своих стандартов, даже не подозревая об этом! Я с нетерпением жду разговора с тобой. К сожалению, сегодня у меня назначена встреча в одном местном заведении для дегустации, но я могу позвонить тебе завтра в удобное для тебя время. С наилучшими пожеланиями, A. З. Фелл Конечно, никакой встречи у него нет, и, разумеется, это просто уловка, но это даст ему время обдумать, как лучше подойти к разговору с Майкл. И, безусловно, Азирафель прекрасно понимает, что последние публикации не дотягивают до его привычного уровня. Он переписал всю первую главу, чтобы она больше соответствовала вкусам Габриэля, – и именно тут кроется парадокс: если новая версия более пригодна для публикации, если она лучше отвечает запросам Габриэля, не значит ли это, что именно она и есть лучшая работа Азирафеля? Может, его оригинальные тексты – те самые, что он прячет ото всех – на самом деле не так хороши? Габриэль ведь эксперт, он знает рынок. Разве его представление об успешном стиле не есть определение качества? (И все же: Азирафель знает. В глубине души он уверен, что его тайные, необузданные наброски о винах, об этих краях и обо всем остальном – они искреннее, живее, в них больше подлинного чувства, чем во всем, что он когда-либо мог написать в угоду стилю Габриэля. Он просто чувствует это. Но вот он – этот замкнутый круг самоубеждения, что Габриэль прав, что FTA знает свое дело, и его «Книга компромиссов» – действительно способ сделать всех довольными).​​​​​​​​​​​​​​​​ Азирафель закрывает планшет и хмурится. Теперь ему нужно найти, куда сегодня наведаться, чтобы поддержать свое прикрытие. Может быть, он сможет достаточно сосредоточиться, чтобы написать об этом лучший пост в блоге. Вообще-то, это прекрасная идея; она также должна привести Майкл в отличное настроение, когда Азирафель наконец-то позвонит ей завтра. Отличный план. Он отправляет смс Уорлоку – тот наверху проводит неловкий разговор с родителями – и ныряет в свой блокнот, отыскивая одно из множества мест, предложенных Кроули. – Как только я попробовал их Cabernet, я понял, что должен пригласить тебя оценить его, – говорит Азирафель, суетливо перемещаясь по кухне. Он достает остатки их дегустационного ужина: немного сыра, ветчины и, о радость, вишни от Трэйси. Идеально. Кроули небрежно опирается на стойку, его локти лежат на гладкой поверхности, а пальцы находятся в постоянном движении. В его позе нет ни намека на неловкость или напряжение – просто привычное постукивание по столешнице. Он весь соткан из движения: то разваливается в кресле, то потягивается, то пропускает пальцы сквозь волосы – и в этом есть что-то очаровательное. – Не смогу остаться на всю ночь, – говорит Кроули, продолжая отбивать ритм пальцами, но его улыбка становится шире, теплее. – В этом году все зацветает рано. Нужно выйти с утра пораньше, чтобы прочувствовать момент. – Действительно, стоит удивительно теплая погода, – отмечает Азирафель, наполняя бокалы щедрой порцией и пододвигая один Кроули. – По крайней мере, мне так кажется. – Разве ты не живешь в Лос-Анджелесе? – поддразнивает Кроули, потянувшись за крекером. – Это вовсе не означает, что я люблю жару, – с достоинством парирует Азирафель. – Боже, но разве это не восхитительное вино? Он делает долгий глоток. В Ecdyses нет Cabernet Sauvignon, поэтому Азирафель не испытывает угрызений совести, восхваляя вино другого виноградника. – Хорошее, – соглашается Кроули. – Должно быть, использовали отборные грозди. Безупречный баланс терруара и танинов из кожуры. Азирафель вздыхает. – Я бы хотел уметь различать эти вещи, – признается он. – Но, честно говоря, меня полностью захватывают шоколад и смородина в этом вине. – Шоколад? – Кроули принюхивается к своему бокалу. – Ты совсем чокнутый, ангел. Азирафель улыбается ему. Ему нравится этот уровень комфорта, поддразнивания и взаимопонимания. Он тянется вперед и замирает, ожидая кивка Кроули, прежде чем осторожно снимает его солнцезащитные очки. – Вот и ты, – тихо говорит он, когда глаза Кроули с их необычным цветом встречаются с его собственными, и это гораздо более интимно, чем он предполагал. – О, ангел, – говорит Кроули, его голос низкий, хриплый и полный тоски, и Азирафель не может удержаться, наклоняясь, чтобы попробовать эту шероховатость на устах Кроули. Боже, как они теперь вообще могут заниматься чем-то другим, кроме поцелуев? Кроули издает стон, его губы мгновенно открываются навстречу губам Азирафеля, рука ложится ему на щеку. Ощущение кружит головы, словно они уже пьяны, как будто уже выпили этим вечером по две бутылки вина; рука Азирафеля движется сама по себе, запутываясь в роскошных волосах Кроули, притягивая его ближе. Он ощущает вкус вина на языке Кроули, и это похоже на то, будто он вкушает саму лозу, взрастившую эти ягоды, впитывает солнечный свет, напоивший их соком. Это так восхитительно. Азирафель чувствует, как внутри него растет жгучее желание, ярко горит в груди, тяжелеет внизу живота. Он хочет всего Кроули; хочет расстегнуть оставшиеся пуговицы на его рубашке, снять ее, словно кожуру с яблока. Он прижимается ближе, притягивая Кроули к себе другой рукой за поясницу. О, как он его хочет. – Ангел, – бормочет Кроули, немного отстраняясь, прежде чем снова вернуться с еще одним жарким поцелуем. – Что мы делаем здесь? – Я бы сказал, – говорит Азирафель, задыхаясь, – что это довольно очевидно. Кроули смеется ему прямо в губы – и, о, это так приятно. Азирафель ведет руками вверх по его спине, медленно скользя по гладкой ткани, пока обе ладони не оказываются в волосах Кроули, нежно обнимая затылок и чуть дергая за пряди. – Нет, – говорит Кроули, прижимаясь губами к губам Азирафеля, и снова отстраняется, чтобы перевести дыхание. – Я имею в виду нас. Азирафель целует его снова – потому что слова сейчас бессильны, и все его существо сосредоточено на сладости губ Кроули. – Мой дорогой мальчик, – произносит он, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Кроули, не выпуская из пальцев его волосы. – Чего ты хочешь от меня? Это слишком откровенно, но слов не вернуть. Вопрос бьет по животу, добавляя резкости к уже кипящему возбуждению: Азирафель хочет и не хочет думать о будущем, и если он не возьмет под контроль свои губы на губах Кроули – он не уверен, в том, что произнесет дальше. Смех Кроули – легкий, теплый, с оттенком самоиронии. – Черт, не задавай мне таких вопросов, – говорит он, и его желание натянуто, как струна на гитаре, готовая зазвучать. И Азирафель играет на этой струне, потому что не хочет признавать, насколько он привязался к Кроули. Он не хочет думать о том, что счастливого конца не будет. Не хочет знать, что его время здесь ограничено, и не желает вспоминать о своем доме в Лос-Анджелесе. Вместо этого он делает то, о чем мечтал всю неделю, наклоняется и начинает целовать, лизать кожу, обнажившуюся за низким вырезом футболки Кроули. Он пробует вкус нежной ключицы, усыпанной веснушками. Кроули издает стон, наполненный страстью, и Азирафель шепчет слова в раскрасневшуюся кожу. – Значит, больше чем поцелуи? Он улавливает следующий звук Кроули в собственном горле – как вибрацию под своими губами. Шея Кроули изгибается, и под кожей проступают тонкие жилки, которые Азирафель мечтал проследить языком с первого дня их встречи в Ecdyses. – Да, ангел, – говорит Кроули, его голос полон нежности. – Ты даже не представляешь... Это обостряет желание Азирафеля; оно сгущается в его костях, в сухожилиях запястий, в каждом движении губ по телу Кроули. – То же самое, – говорит он в кожу Кроули, вдыхая это в линию его челюсти. – О, мой дорогой, ты даже не представляешь, насколько больше. Словно пламя, мгновенно охватившее бумагу, желание прошивает Кроули – он издает глубокий стон и разворачивает Азирафеля, вжимая его в стену возле холодильника. Азирафель податливо следует этому напору, этой силе, ощущая, как все тело Кроули – длинное, твердое – прижимается к нему. Это опьяняюще чувственно. Он столько недель любовался этими линиями и изгибами, а теперь может касаться их, изучать, притягивать к себе. Одна рука Азирафеля остается в рыжих кудрях, а другая скользит к худому бедру Кроули; даже сквозь ткань он чувствует выступающую кость, впадину под ней. Он проводит большим пальцем вдоль пояса джинсов, и ощущает, как дрожь пробегает по телу Кроули от кончиков пальцев до горла. – Ангел, – стонет Кроули, и в тот же миг его стройная нога скользит между ног Азирафеля, обвиваясь вокруг полного бедра. Дыхание Азирафеля перехватывает, когда их тела соприкасаются; Кроули прижимается к нему – твердый и острый, как лезвие, и сама мысль о том, что кто-то столь совершенный может так желать его, Азирафеля, с его мягкими изгибами и округлостями, кружит голову. Азирафель находит ладонью упругие ягодицы Кроули и сжимает их, притягивая его еще ближе к себе. Губы Кроули находят чувствительное место под челюстью Азирафеля, и теперь уже он сам не сдерживает удивленный стон, когда Кроули вновь прижимает его к стене, едва касаясь зубами шеи. – Вот, ангел... – шепчет Кроули, и Азирафель теряет способность мыслить, когда пальцы Кроули впиваются в его бёдра. – Мм-м... Посмотри на себя, какой ты красивый... Азирафель знает, что вряд ли заслуживает такого восхищения, но сейчас это неважно – не когда Кроули выдыхает слова восторга ему на ухо. Кровь пульсирует в висках, туманит разум, все существо горит от близости, все чувства переполнены его присутствием, его вкусом. Азирафель разбирается во вкусах, это его призвание, и Кроули – это свежесть дождя и терпкость винограда. – Чего ты хочешь? – бормочет Кроули. Его рот снова на губах Азирафеля, и он теряется в этом: они просто целуются, пока их руки хватаются друг за друга, а тела сливаются, словно пытаясь стать единым целым. Азирафель не может удержать подергивания бедер, когда одна из худых рук Кроули опускается, чтобы схватить его за ягодицы, а Кроули издает стонущий звук, трется о твердое бедро Азирафеля, словно собирается кончить прямо в штаны. – О, дорогой мой, милый, – выдыхает, шепчет, молится Азирафель; он жаждет большего. Но он не хочет переносить происходящее в спальню – там все станет слишком серьезным: неторопливое обнажение, откровенность постели. Он не хочет говорить, не хочет давать определения всему этому, когда Кроули так прекрасен здесь и сейчас. – Могу я тебя коснуться? Кроули с тихим стоном прижимается к шее Азирафеля, подаваясь всем телом вперед. – Пожалуйста… Да… А я... могу я?.. – Да, – выдыхает Азирафель, уже расстегивая причудливый ремень Кроули и пуговицу на его джинсах. Он ведет ладонью вниз по грубой ткани, чувствуя жар, ощущая, как твердый член Кроули отзывается на прикосновение. Кроули снова издает глухой стон и склоняется к его шее, покрывая ее поцелуями – жадными, горячими, от которых кожа Азирафеля вспыхивает электрическими искрами, когда он опускает молнию и скользит рукой под ткань. Наступает момент, когда мир сужается до их дыхания, до твердого, горячего члена Кроули в ладони Азирафеля, до этого ощущения пересеченной границы: кожа к коже, там, где все так нежно и сокровенно. О, это чувство – член Кроули идеально ложится в его ладонь, словно был создан для нее. Возможно, они слишком взрослые для такого – для страстных ласк на кухне, думает Азирафель, – но сейчас все кажется совершенным: этот всепоглощающий момент с пульсирующей плотью в его руке и самим Кроули, чьи приоткрытые губы замерли на его шее, будто он позабыл обо всем на свете. Тишина растет, напрягается, звенит между ними. – Господи, ангел, – выдыхает Кроули, и Азирафель возвращается к реальности, позволяя своим пальцам скользнуть выше, находя головку члена Кроули уже влажной от желания. У него здесь этот невероятный, восхитительный, опьяняющий Кроули, и единственное, чего он жаждет – познать этот новый вкус. Азирафель обхватывает его член до основания, и в награду получает новый задушенный стон, когда тот подается навстречу его руке. – Черт. Я... хочу, – с трудом произносит Кроули, и его длинные пальцы неуклюже расстегивают пуговицу на брюках Азирафеля – простых брюках цвета хаки со складками. Когда ладонь Кроули накрывает член Азирафеля через ткань белья, тот резко втягивает воздух – от этого прикосновения вспыхивает такая острая волна удовольствия, что его голова запрокидывается к стене. Он продолжает двигать рукой, медленно и уверенно, другой притягивая Кроули к своему рту. Сейчас существуют только ощущения: вкус Кроули – вкус весенней зелени; как язык скользит по его собственному, узловатые пальцы Кроули, обхватывающие его член. Это колокольный звон, звучащий, как целая симфония в его ушах. Дышит ли он? Азирафель не уверен. Возможно, это губы Кроули на его губах вдыхают и выдыхают за него сладкий аромат земли и персиков. – Ангел, – стонет Кроули ему в рот, – ангел... – и если Азирафель переполнен чувствами, то Кроули на грани: вся его привычная сдержанность исчезла, все маски сорваны. Он более обнажен сейчас на этой кухне, чем был бы в спальне, думает Азирафель той крохотной частью разума, что пока не утонула в прикосновениях Кроули. Он сжимает член Кроули сильнее и получает в награду громкий стон. Рука Кроули движется быстрее, отчаяннее, и Азирафель отвечает тем же. Член Кроули уже скользкий, почти капающий смазкой, и это потрясающе: его жар, как Азирафель чувствует гребень головки при движении вверх, как Кроули задыхается, когда кулак скользит к основанию. Хочется увидеть это, попробовать на вкус, но такие мысли требуют больше ясности, чем он способен найти сейчас. Кроули напрягается, его острые линии вжимаются в Азирафеля. Азирафель целует его, шепчет да, и Кроули содрогается с протяжным стоном, кончая в руку Азирафеля, горячо, влажно, восхитительно. Его рот отрывается от губ Азирафеля, скользит по щеке, пока голова не падает на плечо. Он тяжело дышит, все еще пульсируя под рукой Азирафеля, и в этот момент все кажется идеальным. Азирафель перестает двигать рукой, просто держит член Кроули, легко поглаживая пальцами, помогая пережить оргазм. Бёдра Кроули дергаются; его рука судорожно сжимает член Азирафеля, и между этим и самим завораживающим зрелищем оргазма Кроули у Азирафеля кружится голова от желания кончить – но он подождет, он может подождать, они уже пересекли эту грань, и теперь все должно быть неторопливо, красиво и полно. – Черт, – шепчет Кроули ему в плечо. Сквозь ткань рубашки Азирафель чувствует жар его дыхания на своей разгоряченной коже. Рука Кроули снова начинает двигаться, и это почти ослепляет – переход от небрежной хватки к настойчивому ритму. Азирафель чувствует, как нарастает напряжение в бедрах, как разгорается желание, пока Кроули бормочет бессвязные слова ему в кожу. – О, Кроули, – шепчет он, и все нервы вдоль позвоночника вспыхивают разом. Мышцы ног напрягаются, член толкается в кулак; Кроули бормочет что-то неразборчивое, и Азирафель начинает осторожно двигаться в тугой хватке, подстраиваясь под ритм. Эти руки, что работают с землей, обрезают побеги и направляют рост листьев и усиков, бережно касаясь первых почек, сейчас сами напрягаются от нетерпения. – Да, – выдыхает Азирафель, – и оргазм обрушивается на него, словно метеор. Его глаза зажмуриваются, но это не важно, потому что зрение все равно заливает белым, мышцы сводит от удовольствия, когда накатывает разрядка. Кроули выжимает ее, лаская пульсирующий член Азирафеля, пока его колени не начинают дрожать от растекающегося по телу оргазма. Азирафель чувствует это в ладонях, в ступнях, в зубах. Господи. Когда волна начинает медленно отступать, он слышит собственные вздохи, тихие ах и ох, а рука Кроули замирает на нем, влажная и скользкая. Азирафель может только опираться на стену, одной рукой удерживая Кроули за волосы, другая – все еще в его джинсах. Кажется, Кроули тоже способен лишь прижиматься к нему, и так они застывают, оба тяжело дыша, будто после восхождения на вершину. Азирафель не помнит, когда в последний раз кончал так сильно. Его руки словно растворяются в неге, а между ног пульсирует тяжелая, ленивая удовлетворенность. Что ж, думает Азирафель сквозь дымку удовольствия. Вот они, наконец, здесь – на пороге чего-то нового. Возможно, между ними может быть что-то большее; его затуманенный оргазмом разум перелистывает страницы возможностей – ужины при свечах, полуденные пикники, жаркие поцелуи. В конце концов – путь в спальню. Необузданная страсть Кроули, искренняя, без масок. (А потом финал: расставание, возвращение в Лос-Анджелес, друг по переписке, быть может. Но Азирафелю не нужно думать об этом сейчас. Думай о возможностях. Все достижимо, все может случиться. Не думай о конце.) Кроули словно возвращается в свое тело, вновь обретая привычную угловатость взамен недавней мягкости. – Вау, ангел, – произносит он голосом низким и чуть надломленным. Его глаза широко распахнуты, зрачки все еще расширены, а на щеках горит румянец такого оттенка, которого Азирафель еще не видел – и это так идет ему. Губы Кроули припухли, он прикусывает нижнюю. – Действительно, – отвечает Азирафель. Какой пустой ответ. Ему хочется притянуть Кроули к себе и целовать до самого сентября, но настроение между ними теперь осторожное, зыбкое, хрупкое и выжидающее. – Дай мне... э... – говорит он, направляясь к раковине, где лежит губка. Мыть руки Кроули – это что-то сокровенное; Азирафель ведет его к раковине, подставляет ладони под теплую воду, осторожно намыливает. Все это время Кроули смотрит на него; его взгляд, полный странного света, словно отблеск драгоценного камня, прикован к лицу Азирафеля. Азирафель никуда не спешит: намыливает каждый палец, бережно промывает их. Ощущение загрубевшей кожи Кроули завораживает, все эти текстуры, впечатанные в его тонкие пальцы... Он проводит долгие минуты, просто исследуя костяшки пальцев Кроули, прежде чем выключить воду и потянуться за кухонным полотенцем. Азирафель вытирает руки Кроули, позволяя этим движениям высказать все то, что не может облечь в слова. Он чувствует, как что-то застревает в горле, комок тревоги, поднимающийся из обычно запертого ящика. Это переплетение чувств слишком сложно, чтобы разобрать сейчас, поэтому он просто бережно осушает пальцы Кроули. Это нежно, и полно желания даже после вспышки оргазма. Когда Азирафель поднимает взгляд, Кроули все еще смотрит на него. На его лице что-то похожее на изумление, будто Азирафель сделал что-то, что его поразило. И это тоже нежно – как Кроули улыбается осторожно, почти неуверенно. Азирафель не хочет видеть эту неуверенность, поэтому целует обе ладони Кроули, прежде чем отпустить их и протянуть руки, чтобы обхватить его лицо. Им не нужно ничего говорить. Руки Кроули поднимаются, накрывая руки Азирафеля, тонкие пальцы обвивают его запястья. Им действительно не нужно ничего говорить. Азирафель нажимает на кнопку, чтобы завершить звонок Майкл, и затем очень осторожно откидывается на спинку стула. Уорлок, сидящий напротив за столом, перестал вводить заметки в свой ноутбук и пристально смотрит на Азирафеля. – Что-то происходит, – говорит Уорлок. Это своего рода приглашение, возможность для Азирафеля вмешаться и рассказать своему агенту (менеджеру, помощнику?), что у него на уме. Но это приглашение Азирафель не собирается принимать, поэтому он выпрямляется и оставляет на лице вежливую, ничего не выражающую улыбку. – Это просто временные трудности, – говорит он Уорлоку с бодростью. – Такое уже бывало, знаешь ли. Ты, ээ, помнишь. Я справлюсь. – Что-то, – повторяет Уорлок, и в его голосе появляется больше жесткости, – происходит. – Хорошо. – Азирафель ерзает под этим взглядом, пытаясь изобразить, что просто поправляет осанку. – Что, во имя небес, ты имеешь в виду? Уорлок поднимает бровь, как будто Азирафель сошел с ума. – Аз, – произносит он, как команду. – Мне нужно, чтобы ты был со мной честен. Азирафель не собирается быть честным с Уорлоком – пока. Конечно, когда-нибудь он расскажет парню, что технически работает над двумя версиями книги. Когда-нибудь Уорлок, вероятно, узнает, что между Азирафелем и Кроули есть что-то (что это? какое правильное название для такого великолепного чувства, но без счастливого конца?), но в данный момент способности Азирафеля справляться с этим исчерпаны, спасибо большое, и последнее, с чем он хочет иметь дело – это еще один трудный разговор с ассистентом. – Все в порядке, – говорит Азирафель. Он произносит эти слова довольно часто. Потому что обычно все действительно хорошо! У него бывают моменты слабости, но потом он справляется с ними, и жизнь налаживается, поэтому логично предположить, что все должно быть нормально, даже если его мысли заняты чем-то другим. Уорлок вздыхает. – Аз, ты знаешь, что на данный момент я вижу тебя насквозь, так что давай без обмана. Что происходит с книгой? – Я уже сказал и тебе, и Майкл, – отвечает Азирафель. В основании его черепа начинается тихое жужжание. Он игнорирует его. – Я пытаюсь использовать другой стиль, который больше похож на то, что Габриэль просит меня делать. Он тут босс. – Да, ну, – Уорлок жестикулирует в воздухе с раздражением. – Последние куски, которые ты отправил, были просто... полны этой, не знаю, я не книжный человек, но там было столько страсти, было чувство, что ты действительно вкладывал себя в эти слова. – Он делает паузу. – Эта новая версия звучит именно, как Габриэль. В ней нет ничего от тебя, Аз. Азирафель смеется; смех выходит немного неловким. – Конечно, есть. Я же это пишу. – Это не то, что я... – Уорлок замолкает. Трет лоб, закрывая глаза на мгновение. Когда он открывает их, его голос полностью меняется. – Азирафель. Ты в порядке? Азирафель не в порядке. Он прекрасно осознает, что проглотил клубок эмоций, чувств, который рано или поздно придется распутывать, иначе он задохнется. – Просто отлично, – говорит он вместо этого. Как это фальшиво звучит, даже он сам не поверил бы; Азирафель морщится. Уорлок какое-то время молчит, глядя на свои руки. В конце концов он поднимает взгляд с выражением, под которым Азирафель снова начинает ерзать. – Аз, мое единственное дело – обеспечить тебе то, что ты хочешь. Если ты не... если тебе что-то не нравится или что-то не так, моя работа – уладить это. Но ты должен говорить со мной. – Я счастлив здесь, – говорит Азирафель, и он это действительно так чувствует: он отчаянно счастлив, окруженный этими богатыми новыми вкусами, холмами, этими новыми ощущениями на языке. Он счастлив быть с Кроули, как бы это ни было. Он сильно боится, что полюбит это место, и это пугает: одно из тех чувств, которые нужно запереть в коробку. – Правда, Уорлок, это просто немного... о, назови это писательским блоком. Но блог будет в порядке. Я уже написал о том прекрасном Pinot Gris, который мы пили в Lode Stone на днях. Это гораздо лучше. Уорлок качает головой. – Аз. Ты меня слушаешь? – Да, – говорит Азирафель, немного смущенно. Он прекрасно знает, как серьезно Уорлок относится к своей работе; не признавать это было бы невежливо. – Знаю, что ты делаешь самую лучшую работу, мой дорогой мальчик. И я ценю твою заботу. Я просто говорю, что я... мне здесь нравится, и, возможно, это немного сбило мое письмо с толку. – Он кивает; это звучит правдоподобно. – Я снова найду свой ритм. Уорлок снова бросает на него проницательный взгляд. Азирафель задается вопросом, где он этому научился; его отец остер, как тупой нож, а у матери не хватает характера. – Хорошо, – наконец говорит Уорлок, – но помни. Я здесь ради тебя. – Знаю. – Азирафель отодвигает стул, встает, берет планшет. – Нет, – говорит Уорлок, хотя тоже встает, чтобы покинуть комнату. – Я здесь ради тебя, Аз. Все, что я здесь делаю, – это для тебя. Эти слова остаются с Азирафелем надолго после того, как он выходит на заднюю веранду, чтобы наблюдать за тем, как солнце начинает приближаться к горизонту. «Представьте, что вы только что попробовали самую вкусную, восхитительную, совершенную вещь в мире. Станете ли вы искать следующий глоток, следующий кусочек? Способно ли совершенство превзойти себя? Возможно, существует момент, когда единственного вкуса достаточно. Когда воспоминание о нем можно достать из заполненных книжных полок памяти: нечто, что можно призвать по желанию. Но остается ли воспоминание неизменным? Оно всегда лишь отражение, меняющееся от одного только взгляда на него. Говорят, мы смотрим на воспоминания сквозь розовые очки. Возможно, так и есть. Возможно, самое прекрасное становится еще прекраснее в воспоминаниях, настолько, что превращается в недостижимую вершину совершенства. Господи, о чем я вообще говорю. В этой метафоре нет места ни вину, ни тщательно подобранным сочетаниям сыра и Cabernet; я пишу о Кроули. [Вероятно, следует удалить часть выше] Я живу в винодельческом регионе уже два месяца. Два месяца, почти восемь недель, изучаю долину Русской реки и все , что она может предложить. Это место требует многих лет, чтобы по-настоящему его понять (одиннадцать лет? Пожалуй, так), а у меня всего шесть коротких месяцев, из которых два уже миновали. Я ожидал каникул, наверное; спокойного путешествия, некоторых неудобств, шесть месяцев на чужой земле с возвращением к привычной жизни в конце. Я ждал перерыва; своего рода отпуска, времени обучения и открытий, как ученый, получивший новый инструмент. Вместо этого я чувствую, как земля медленно уходит из-под ног. Помните это ощущение на пляже? Когда волна отступает, море забирает свои воды, и на мгновение кажется, будто теряешь равновесие. Видели, как вода и песок утекают из-под ступней? Чувствовали, что всего один вздох – и ты уже паришь, падаешь, готов отдаться течению и раствориться в этом океане? Это я. Я уже чувствую, как меняется сама суть моего существа. Это неуловимо; это не изменит того, кто я есть. Но что-то внутри переориентируется – словно части меня, которые казались давно устоявшимися, вдруг поворачиваются в новом направлении, как стрелка компаса на магнитное поле. Это как добавить катализатор в смесь. Как влить дрожжи в виноградный сок: медленно, без шума, но необратимо начинается брожение. Что-то во мне бродит. Меняется. Преображается в новую форму. Это пугает. Это неожиданно. И это прекрасно: окно, открывающееся там, где, как я думал, была только стена. Все это не попадет в «Книгу Бреда», потому что она не будет продаваться. Но когда-нибудь, возможно, у меня появятся ресурсы и влияние, чтобы опубликовать ту книгу, которую я на самом деле пишу. Историю долины Русской реки, старых лоз, их пробуждения, цветения и сбора урожая.» – Итак, – говорит Кроули. Ecdyses закрывается. Азирафель как раз выходит, его сумка при нем, планшет надежно спрятан внутри. Он выждал достаточно времени после последнего бокала и сейчас похлопывает по карману, проверяя ключи от этой нелепой машины. Вечер был восхитительным – флирт через барную стойку с Кроули во время дегустаций, наблюдение за его работой, воспоминания об ощущении этих прекрасных длинных пальцев. Сегодня на Кроули мягкая серая футболка, и Азирафелю хочется протянуть руку, проследить контур ключиц под тканью. Между ними все еще есть напряжение, но теперь оно приятное – скорее предвкушение или волнение. – Позволь мне проводить тебя, – говорит Кроули, и Азирафель вздрагивает. На лице Кроули что-то такое, что одновременно интригует и слегка тревожит. Они подходят к нелепому Mercedes, и Кроули трет шею, прежде чем выдавить: – Так, мы это делаем, да? Это... с тобой и мной. Эм. Верно? Это настолько неловко, что становится очаровательным; лицо Азирафеля смягчается. Ему не нравится тревога в животе, но теплая волна нежности стоит этого. Он видит по лицу Кроули, сколько усилий тому потребовалось, чтобы просто спросить. – Ну, – мягко поддразнивает Азирафель, – мы уже довольно долго занимаемся тобой и мной, мой дорогой. Уголки рта Кроули дергаются. Он издает долгое эээээ, которое, кажется, идет из глубины горла, прежде чем выдавить: – Да, ну, ээ, ты понимаешь. Азирафель решает сжалиться над ним. Он и сам не особо хорош в таких разговорах, но он писатель: находить слова – его призвание. – Да, – говорит он мягко. – Что ты хочешь спросить? Кроули сглатывает, поправляет очки. Пытается расслабить свои острые углы в привычную небрежность. О, как же Азирафель привязан к нему. – Я имею в виду... это, типа, свидание,? Какая чудесная мысль. – Возможно, – отвечает Азирафель. – Ты бы этого хотел? – Я, эм... – Кроули снова поправляет очки. Скрещивает руки на груди. – Да, я бы хотел, ангел. Ох. Это нечто совершенно иное: осознание того, что Кроули желает большего – не просто доступного тела Азирафеля или его присутствия где-то на периферии своей жизни. Азирафель ощущает это как удар, сладкий и болезненный одновременно. Кроули хочет свидания. Кроули хочет превратить происходящее между ними в настоящее – в отношения. В груди Азирафеля что-то переворачивается, замирает. Это именно то, чего он сам отчаянно желает, и это чувство одновременно ужасает и восхищает его до глубины души. Он этого хочет – так сильно, что перехватывает дыхание. (Азирафель всегда немного боялся желать.) – Я бы очень этого хотел, – говорит он Кроули, и это выходит слишком мягко и искренне, но пусть. – И это будет... – продолжает Кроули, немного расслабляясь, когда находит в себе смелость. – Это будет поцелуй на ночь, да? Сердце Азирафеля стучит так громко, что отдается в ушах. – Может быть, – шепчет он. – Хорошо. Тогда... – Кроули замирает на мгновение, просто смотрит. Глаза Азирафеля скользят по его прекрасному лицу: эти скулы, острая линия носа, рыжие волны волос, обрамляющие лицо. Азирафель знает, какие мягкие эти волосы; он помнит вкус этой кожи. – Спокойной ночи, тогда, ангел, – говорит Кроули и наклоняется. Поцелуй выходит мягким, неторопливым. Азирафель тает моментально. Почему они вообще занимаются чем-то, кроме поцелуев? Это словно знак препинания: простая точка в конце предложения, с обещанием следующего. От Кроули пахнет Chardonnay, и Азирафель позволяет своему языку коснуться его нижней губы. Они отстраняются. У Азирафеля перехватывает дыхание от выражения лица Кроули, от того, как он облизывает губы, от нежного изгиба бровей. – Спокойной ночи, мой дорогой, – произносит Азирафель, и эти слова звучат совсем иначе, чем прежде, когда слетали с губ по привычке, как простой речевой оборот. Сейчас каждое слово наполнено весом и смыслом, оседает на языке, когда он произносит их вслух. Мой дорогой, – повторяет он мысленно, и эти слова, наконец, обретают свое истинное значение.