Старые лозы

Цветение виноградника подобно нежному танцу весны. Цветки виноградной лозы – настоящие отшельники. Будучи гермафродитами, они не нуждаются в пчелах или других опылителях, но даже такая самодостаточность не гарантирует успеха – только половина из них даст начало новой жизни. Эти хрупкие создания уязвимы перед любым капризом природы: порывом ветра, утренним морозом, палящим солнцем, затяжной засухой или дисбалансом в почве. Виноградари, зная эту лотерею, делают все возможное, чтобы защитить каждый драгоценный цветок. Когда природа отказывает в своей милости и значительная часть цветков остается неопыленной, виноградари называют это «осыпанием винограда». Результат такой неудачи печален: неравномерные грозди с ягодами-сиротами разного размера и скудный урожай. После цветения наступает время чудесного превращения – плодоношение. Выжившие самоопыленные цветки превращаются в крошечные изумрудные бусины на лозе. Из этих скромных бусинок однажды родится вино, способное покорить сердца ценителей. Хотя цветение длится всего две недели, эти дни могут определить судьбу всего урожая – одно несчастливое стечение обстоятельств способно обратить надежды в прах. Завязь плодов – первое пророчество будущего урожая. Пусть бутонизация закладывает основу, а уход создает условия, но именно плодоношение позволяет виноградарю начать просчитывать шансы на успех этого года. Для Кроули плодоношение – сезон особого волнения. (Впрочем, как и все сезоны. Он находит ироничным, что каждый этап возделывания лозы наполняет его необъяснимой тревогой, хотя сам процесс странным образом успокаивает, заземляет. Хотя, если вдуматься, в этом нет ничего смешного).​​​​​​​​​​​​​​​​ Цветы на его лозах такие нежные, такие хрупкие. Как он может защитить их? Он не может просто держать свои грязные, узловатые, длиннопалые руки над всем виноградником. Все распускается рано – не слишком ли рано? – сейчас конец июня. В прошлом году старые лозы зацвели только после Четвертого июля. Это напряжение сидит в его плечах, тяжесть давит между лопаток, пока Кроули час за часом обходит лозы, как будто он может что-то сделать в данный момент. Наверное, в этом все дело – в невозможности контроля. Цветы на лозе – это веретенообразные штучки, легкие и нежные, у которых есть только половина шансов на выживание; он может попытаться расположить листья так, чтобы они давали тень и подрезать их там, где нужно – и это действительно все, что он может сделать. Все уже находится в движении. Ему остается только наблюдать в течение следующих двух недель и надеяться, что он все делает правильно. Свидание, – думает Кроули, и сердце делает кульбит. Как, блядь, это вообще произошло? Где он был все это время – витал в облаках, пожирал глазами Азирафеля, изнывал от тоски, пока лозы самовольно оплетали землю? А теперь – новая поросль на месте, и они с Азирафелем внезапно оказались на этих американских горках отношений, и Кроули, черт возьми, до сих пор не может поверить в свою невероятную, гребаную удачу. Нет никакой гарантии, что будет хоть какой-то хэппи-энд, но, черт, черт, Кроули теперь знает, каков Азирафель на вкус, как он звучит, и если они действительно теперь в отношениях – Кроули собирается сделать все, на что он, блядь, способен.​​​​​​​​​​​​​​​​ Итак: свидание. Он уже с головы до ног влюблен в Азирафеля, но, правда, они ещё не делали ничего традиционного для свиданий. Кроули листает свой телефон, находясь посреди Pinot Noir, проверяя обычные места, которые ему нравятся, судорожно пытаясь придумать что-нибудь. Он просто... Да, у него есть своя эстетика и довольно специфические вкусы. Конечно. Но это совсем не похоже на Азирафеля, который может чувствовать ароматы, о которых Кроули даже никогда не слышал (звездный фрукт? Разве такое бывает?), и зарабатывает на жизнь тем, что сосредотачивается на своей еде. Кроули хочет для него чего-то особенного. В Санта-Розе, конечно, есть пара шикарных мест, но Кроули наконец-то делает свой выбор. «Олива и Змея» – это невероятно шикарное место, расположенное посреди чужих виноградников, старая церковь, переоборудованная под ресторан, который, вероятно, оценит Азирафель. Это, конечно, ударит по кредитной карте Кроули, но его это не слишком волнует. – Ангел. Есть планы на вторник? Ответ приходит почти сразу же; должно быть, Азирафель держал свой мобильный поблизости. Кроули уже знает, что он может нечаянно потерять (или проигнорировать) телефон на несколько часов подряд, в отличие от Кроули, который приклеен к своему. – Во вторник ничего, и в среду утром тоже ничего. Когда ты свободен? – Что ж. Запиши меня на любое время, – отвечает Кроули. Он до сих пор не перестает удивляться тому, насколько они с Азирафелем физически совместимы. Поцелуй с этим человеком похож на соединение электрических цепей – или, может быть, наконец-то соединение с землей, позволяющее обычному статическому напряжению, которое живет в мозгу Кроули и его дергающихся конечностях, стечь в Азирафеля и рассеяться. Он никогда раньше не делал ничего подобного– неуклюжие мастурбации на чужой кухне… Никакого уединения, никакой уверенности, что в любую минуту кто-нибудь не войдёт и не увидит их – только жгучее, невыносимое желание дотронуться, впиться руками в кожу Азирафеля Кроули до сих пор не может поверить в то, что он поцеловал Азирафеля там, среди виноградных лоз, в обрамлении чертова заходящего солнца, словно его жизнь – это какой-то фильм. Сейчас он сжался на табурете в самом дальнем углу дегустационного зала, как-то умудрившись поджать под себя ноги; он чувствует себя словно птица на жердочке. Поза довольно неудобная, но соответствует его настроению — он наблюдает за входящими и выходящими клиентами, Анафемой и Ньютом, предлагающими стандартные дегустационные сеты. Его волосы распущены, на глазах солнцезащитные очки, и он размышляет, сможет ли быть достаточно неподвижным, чтобы все просто принимали его за статую. Адам выскакивает из-за угла: – Вот ты где. О, черт. – Да, вот я где, – говорит Кроули, усмехаясь, и Адам слегка наклоняет голову, оценивая положение Кроули. – Ты выглядишь нелепо, – говорит ему Адам. – Как будто кто-то неудачно сложил журавлика из оригами. – Ты уволен. Адам смещает свой вес, прижимая носок ботинка к ножке табурета. – Я могу опрокинуть тебя прямо сейчас. – Ты все равно был бы уволен. – Босс, – говорит Анафема, проносясь мимо Кроули с руками, полными пустых бутылок. – Почему ты в позе ворона? – Никто крутой здесь больше не работает, – объявляет Кроули всему пространству, но ему уже лучше.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Мы знаем, – кричит Ньют с другого конца зала, где он проводит дегустацию красных вин для группки любопытных старушек. Кроули хочет сдвинуться – колени ноют в этой нелепой позе, – но теперь все смотрят на него, и это явно не совсем подходящий момент. В основном потому, что он, скорее всего, просто грохнется с табурета. – Принимайтесь за работу! – рявкает он, прекрасно понимая, что все равно все будут закрывать глаза на его выходки. Анафема возвращается со свежими бутылками взамен опустошенных, что теперь покоятся в корзине для мусора, и одаривает приветливой улыбкой семью, возникшую будто из ниоткуда у стойки. – Извини, если мы тебя всполошили, – говорит Адам будничным тоном, и Кроули фыркает. Он не всполошен. Вот ещё. Особенно из-за сопляка из ЭТИХ. – Ничего я не всполошился, – говорит он, стараясь звучать максимально оскорбленно. – Просто это такая штука, на которую у меня нет готового ответа. – Почему нет?​​​​​​​​​​​​​​​​ Адам Янг, на первый взгляд, вполне обычный молодой человек, который нормально общается со всеми, кто не входит в его маленькую команду. Но несмотря на то, что Адам из очень простой семьи, у него есть одна особенность: иногда он смотрит на Кроули так, будто может видеть весь его мозг, а также то маленькое, жалобно сжавшееся в комок существо, которое Кроули прячет где-то у себя в стволе мозга. (Анафема делает нечто очень похожее, но Анафема – его лучшая подруга, ей можно. Опять же, Адам для него больше, чем подрядчик и работник. Он разрешил Адаму работать на виноградниках. Кроули не позволил бы никому просто так прикасаться к своим лозам. Азирафель тоже был там, Кроули помнит, как эти толстые наманикюренные пальцы подносили кусочки лозы к кончику языка). – Кроули? – Адам не перестает смотреть на него, и Кроули понимает, что снова позволил своему мозгу уплыть в страну Азирафель. Он вздыхает. – Пара причин, – говорит он, понимая, что собирается быть более честным с Адамом, чем обычно. – Во-первых, я тут всем занимаюсь сам. Едва ли есть время думать на десять лет вперед, когда я наблюдаю, как Chardonnay зацветает на несколько недель раньше, да? А это место ещё не готово к передаче, пока нет, вспомни катастрофу с Syrah 2010 года. – Нас не было здесь в 2010 году, – замечает Адам, но затем снова замолкает, давая Кроули свободу действий. – А потом, – продолжает Кроули, – Адская контора вцепилась и держит мою закладную, мои кредитные документы, и они продолжают давить на меня, чтобы я занимался их дерьмом, и пытаются пробраться сюда, чтобы обнаружить любую слабость. А я не могу думать ни о чем, когда приходится следить, чтобы сюда не пришли чертовы Хастур и Лигур и не оштрафовали, и не закрыли меня, ты это знаешь. Адам смотрит на него долго-долго, и Кроули в конце концов хмурится и высовывает язык, как ребенок, потому что ему не нравится, как выглядит лицо Адама, словно тот видит что-то, чему Кроули даже не может подобрать слов. – Мне кажется, ты боишься, – в итоге говорит Адам, и Кроули фыркает и закатывает глаза, приготовившись немного покричать по этому поводу, вот только Адам просто одаривает его странной улыбкой и уходит. Чертовы дети. Ресторан Олива и Змея причудлив, как и большинство других заведений в калифорнийской винной стране: достаточно красивый, чтобы для его посещения можно было бы специально одеться понаряднее, но достаточно непринужденный и для туристов в джинсах и шортах. Кроули никогда не упускает шанс нарядиться, но только не сейчас, когда он чувствует тяжесть взгляда Азирафеля. Это ощущение мягко бурлит под его кожей, как щекочущее подспудное жжение, словно пряность, впитавшаяся в кровь. Пусть Кроули и не считает себя особо привлекательным, но он научился создавать образы, способные сводить с ума – годы практики не прошли даром. И вот он сидит возле виллы в своей Bentley, одетый в черный костюм, сшитый на заказ: узкие брюки, жилет, черный пиджак. На нем бордовая рубашка, которая, как он знает, подчеркивает рыжие тона в его волосах, расстегнутая, по крайней мере, на одну пуговицу больше, чем прилично. Ему не терпится узнать, сколько раз взгляд Азирафеля зацепится за вырез; Кроули до сих пор вздрагивает, когда вспоминает, с какой страстью Азирафель впивался губами в его ключицу. Кроули хочет, чтобы это повторялось чаще. Дверь распахивается, и выходит Азирафель, улыбаясь и указывая на Уорлока, который стоит за ним. Кроули задерживает дыхание. Азирафель одет в восхитительный костюм цвета верблюжьей шерсти: брюки с мягкими складками, но облегающие бедра, пиджак явно сшит по фигуре. Его жилет кремовый, а под ним рубашка с узором теплых, песочных оттенков, – сочетание, которое не должно работать, но абсолютно точно работает. На нем галстук-бабочка небесно-голубого цвета, и Кроули ужасно хочется сорвать его зубами. Кроули поднимает руку, приветствуя Уорлока и получает ответный жест, пока Азирафель идёт по тропинке. Значит, Уорлок знает, что они встречаются. Кроули ещё никому об этом не говорил, но скоро ему придется рассказать об этом Анафеме, иначе он самопроизвольно взорвется. Он, спотыкаясь, выходит из Bentley, чтобы открыть пассажирскую дверь, и в этот момент их взгляды пересекаются, превращаясь в очередной момент из того гребаного романтического фильма, который Кроули очень хочет ненавидеть, но не может. Он наблюдает, как румянец расцветает на щеках Азирафеля – такой нежный, как первые ягоды на лозах Кроули. Азирафель нервно сглатывает. Кроули ждет, пока Азирафель устроится, закрывает дверь и снова садится за руль. Это не должно вызывать неловкости, но в воздухе витает какое-то кипящее напряжение, когда они смотрят друг на друга. Кроули внезапно охватывает желание развернуть машину, уложить Азирафеля на это сиденье и... Нет, это нечто большее. Не только это. Они встречаются. – Привет, ангел, – говорит Кроули, и его голос звучит низко, как рычание. Глаза Азирафеля темнеют, зрачки расширяются. Кажется, будто он предпочел бы, чтобы Кроули был у него на ужин. – Ты хорошо выглядишь, – говорит ему Кроули, пытаясь отогнать сексуальное напряжение, которое почти ощутимо. В его Bentley нет места для этого (хотя, если подумать, он бы точно попробовал). – А ты выглядишь как… – начинает Азирафель, а потом закрывает глаза и резко выдыхает, – …воплощенное искушение, – и в груди Кроули начинает покалывать. – Ну что ж, могу я тогда соблазнить тебя ужином? Глаза Азирафеля широко раскрываются. Теперь они голубые, более глубокие, чем обычно, а тонкий ободок цвета вокруг темных зрачков потрясающий. – Сейчас ты можешь соблазнить меня почти на все, мой дорогой мальчик, – говорит он, и в его словах звучат откровенность и возбуждение. Кроули почти уверен, что Азирафель не собирался произносить это вслух. Блядь. Ладно. Если они не смогут взять себя в руки, это все выйдет из-под контроля. Кроули делает резкий вдох и выезжает с парковки, медленно сдавая машину задом по гравийной дорожке от шикарного дома, где живет Азирафель. Он едет медленнее, чем обычно, слишком хорошо понимая, что Азирафель дышит на сиденье рядом с ним, а потемневшие глаза смотрят в его сторону каждые несколько секунд. Кроули хочет что-то сказать, но не уверен, что он сможет сказать, не сделав из всего этого ужасный сексуальный намек? Даже на вопрос, в чем дело, ангел может... затрудниться ответить. (О боже, Кроули за это выкинет себя из Bentley.) Азирафель, к счастью, прочищает горло и делает над собой усилие. – Так куда мы едем? Кроули сглатывает, борясь с внезапной сухостью в горле. – Место называется Олива и Змея. Старая церковь посреди каких-то земель, давно заброшенная; местные жители выкупили ее и превратили в ресторан. Он делает паузу. – Там мило. И в то же время по-настоящему шикарно. Тебе понравится. Азирафель, как обычно, немного смущен. – О, Кроули, – говорит он с улыбкой, – ты же знаешь, что не обязательно выбирать шикарное место – я и раньше ел во многих пабах. Даже с тобой. Кроули фыркает от смеха. – Я помню, ангел, – мягко говорит он, – но я подумал, что будет немного забавно принарядиться, видишь ли. Азирафель издает тихий горловой звук, и без того густая атмосфера в машине становится почти осязаемой. Кроули чувствует себя странно: с одной стороны, он невероятно польщен – не только откровенным восхищением, которое буквально обжигает его кожу, но и тем фактом, что кто-то настолько блистательный и известный, как Азирафель (А.З. Фелл, мысленно поправляет себя Кроули), так явно волнуется из-за него, обычного владельца виноградника. И да, Кроули определенно смотрит на него заинтересованным взглядом – от пиджака, изящно облегающего широкие плечи Азирафеля, до брюк, подчеркивающих соблазнительные изгибы бедер. Несмотря на радостное волнение, где-то в груди Кроули звучит тревожный голосок: что если их влечение друг к другу слишком сильно и не оставит места ни для чего другого? Если все сведется к простым отношениям друзей с привилегиями, а потом придется действовать жестко и решительно – обрывать эти неожиданно глубокие чувства, пока они не пустили корни слишком глубоко в сердце?​​​​​​​​​​​​​​ Что это вообще такое – дружеская встреча или свидание? Просто ужин или нечто большее, замаскированное под обычную встречу? (Черт побери, Кроули. Возьми же себя в руки.) Это их первое настоящее свидание, а он, как обычно, забегает далеко вперед. Где же этот чертов выключатель для мозга? Кроули осознает, что молчит слишком долго – Азирафель снова смотрит на него, но теперь его взгляд наполнен искренним беспокойством. – Прости, ангел, – наконец произносит Кроули. – Немного заблудился в собственных мыслях. Во всем виноваты твои брюки.​​​​​​​​​​​​​​​​ Шутка, к облегчению Кроули, удается, а Азирафель краснеет и отводит взгляд, польщенный и смущенный. Напряжение заметно спадает, когда они наконец устраиваются за столиком в Оливе и Змее. Азирафель, хихикнув, предлагает отказаться от вина в пользу джина с тоником. Кроули с готовностью соглашается, попросив добавить побольше лайма. Эти напитки словно проводят черту, отделяя сегодняшний вечер от всех их прошлых ужинов. Они оказываются яркими и свежими – как раз то, что нужно после дневной жары, хотя к вечеру обещали похолодание до 13 градусов. В джин-тонике нет ничего лишнего, только чистый вкус самого напитка, и Кроули находит его не менее освежающим, чем любой коктейль. Ужин разворачивается восхитительно. Азирафель заказывает закуски – брускетту на хрустящем французском хлебе, щедро политую бальзамическим уксусом и украшенную базиликом. Кроули с удивлением понимает, что мог бы питаться только ею до конца вечера. Обычно он не слишком разборчив в еде, особенно на свиданиях, но эта закуска просто великолепна. Азирафель выбирает фаршированные равиоли в сливочном соусе, а Кроули – превосходную вырезку с грибами и изысканным картофельным пюре. Официантка с гордостью сообщает, что все продукты местные, прямо с фермы, и они какое-то время обсуждают это, пока Азирафель издает почти неприличные звуки над своей едой (от этого что-то внутри Кроули начинает бешено трепетать), а сам он неторопливо наслаждается стейком в перечной корочке. Ему удается съесть почти все – мясо особенно хорошо приготовлено, с красной серединкой и идеальной мягкостью. – Вот, – Азирафель наклоняется через стол, протягивая вилку и подставив ладонь, чтобы не накапать на скатерть. – Ты просто обязан это попробовать. Кроули обычно избегает настолько сытных блюд, но послушно подается вперед. Он случайно ловит взгляд Азирафеля, пока тот кормит его, и – боже правый… Но затем его глаза сами собой закрываются, потому что соус оказался не просто сливочным, а удивительно свежим: базилик, лимонный сок, возможно, укроп? Кажется, он улавливает и нотки белого вина. Сами равиоли начинены какой-то почти сладкой сырной смесью, и все вкусы сливаются в потрясающую симфонию. Кроули невольно издает тихий звук, проглатывая кусочек, а когда открывает глаза – видит, как хищно смотрит на него Азирафель.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Хорошо, – говорит Кроули, после того как его сердцебиение восстанавливается. – Не смог бы съесть больше одного, но это очень вкусно. – Он опускает взгляд на свою тарелку. – Стейк? – Если ты не против. – Азирафель опускает взгляд на него, затем снова поднимает. – Выглядит невероятно. Кроули отрезает ему приличный кусок, не забыв протащить его через соус и подцепить гриб или два, а затем наклоняется и протягивает руку сам. Азирафель не сводит глаз с Кроули, а не с вилки, и Кроули отводит взгляд, чтобы убедиться, что не собирается воткнуть вилку в чертову челюсть Азирафеля. Каким-то образом напряжение, ослабевшее во время трапезы, снова нарастает. Наверное, потому, что наблюдать, как Азирафель ест, – чертовски эротично. Особенно если ты Кроули и отчаянно тянешься к мужчине, который пьёт вино так, будто это прелюдия. – Это было восхитительно, – говорит Азирафель, довольно поводя плечами, как делает, всегда, когда доволен, и Кроули, блядь, буквально скормил бы ему весь этот стейк с руки, если бы тот только попросил. Что за хуйня? Кроули переходит на виски – что-то, что он сможет пить медленно и смаковать, ведь за рулем он. Азирафель очаровательным голосом спрашивает список спиртного и заказывает какой-то бренди, о котором Кроули никогда не слышал. Последние кусочки еды – Кроули одолел большую часть стейка, половину грибов и три ложки картофеля; тарелка Азирафеля была вытерта хлебом – были съедены в тишине, и пока они сидели и потягивали свои напитки, Кроули понял, что это настолько же удобно, насколько и интригующе. Да, между ними все ещё есть этот низкий кипящий гул, но нет неловкого напряжения; не похоже, что Кроули нужно ломать голову в поисках чего-нибудь стоящего, чтобы сказать. У него во рту все ещё насыщенный нежный вкус стейка, у него есть виски, и на самом деле приятно посидеть минутку и насладиться этим. Неужели такова и будет жизнь Азирафеля, вернувшегося в Лос-Анджелес? Вкусная первоклассная еда, подаваемая в прекрасных местах с качественными напитками? Возвращение домой, чтобы выразить впечатления словами? Кроули не писатель. Его отзыв о прошедшем вечере мог бы звучать примерно так: «Ел стейк. Азирафель горячий. Эти брюки. Грибы хорошие. Виски лучше. Хочется потрогать за задницу». Никто в мире не стал бы платить за чтение подобных рецензий, кроме, может быть, Анафемы или Пеппер, любой из которых подписался бы на этот блог просто ради смеха. – Это было превосходно, – говорит Азирафель. – Что ты думаешь о десерте? Кроули не очень любит десерты, но он прекрасно знает, что Азирафель их любит. – Угощайся, ангел. Азирафель слегка морщит губы, и этот жест настолько очарователен, что Кроули хочется прикоснуться к ним пальцем. – О, но я совершенно сыт. Боюсь, я не смогу воздать должное десерту. – Что ж, – находит в себе силы предложить Кроули, – мы могли бы взять что-нибудь с собой? Может, прогуляемся? – Какая замечательная идея, – Азирафель откидывается на спинку кресла. – Есть поблизости какое-нибудь приятное место? – Ну, вообще-то... – Кроули слегка запинается, осознав, куда ведут его собственные слова. – Может быть, ты захочешь вернуться ко мне? Погулять по винограднику? – О! – произносит Азирафель тоном, будто ему только что предложили величайшее сокровище мира. – Это было бы восхитительно! В итоге они оказываются у дома Кроули. Он впускает Азирафеля, испытывая лишь легкое волнение – первый этаж всегда безупречно прибран – и оставляет его осматривать гостиную, а сам спешит к своей личной коллекции вин. В дегустационном зале Ecdyses сейчас наверняка немноголюдно, но он не рискнет появиться там с Азирафелем в таком виде. Если он хочет сохранить остатки самообладания... К тому же зал скоро закроется – солнце уже садится, и, боже, все это будет непростительно романтично. Черт возьми.​​​​​​​​​​​​​​​​ Он выставляет две бутылки в фойе и замечает, как Азирафель разглядывает его коллекцию фильмов с такой нежной улыбкой, что у Кроули перехватывает дыхание. Не в силах справиться с этим зрелищем, он торопливо взбегает по лестнице за одеялом. Это гребаный пикник. Просто отлично.​​​​​​​​​​​​​​​​ Кроули вручает Азирафелю одеяло и пакет с десертами, а затем бежит на кухню, чтобы найти открывалку для бутылок. Он запихивает обе бутылки под мышки, накидывает ремешок электрического фонаря на запястье и выводит Азирафеля через заднюю дверь в виноградник. Кроули точно знает, куда идёт. На ходу Азирафель восклицает над цветами: они гораздо меньше и нежнее, чем многие люди, в том числе и Азирафель, думают. Каждый раз, когда он прикасается к одному из них, Кроули воображает, что он дает ему что-то вроде маленького благословения: как будто этот кусочек будет помнить, что Азирафель был рядом, и благодаря этому будет расти лучше. Какая чертова романтическая чушь. Почему он такой? Они проходят их мимо Chardonnay, где уже есть самые первые образцы завязи плодов. Он указывает на них – маленькие зеленые бугорки, растущие, как крошечные узелки, там, где были цветы, маленькие выпуклости, которые со временем станут виноградом. Азирафель поглаживает их, так нежно, изумленно; Кроули наблюдает за этими пальцами, и его кожу покалывает. – Хочу показать тебе кое-что, ангел, – наконец говорит он, и Азирафель оглядывается на него, на его лице появляется заинтересованное выражение. – Лучшие лозы во всем этом месте. Пойдем. Кроули очень, очень надеется, что здесь нет Анафемы, или Адама, или кого бы то ни было. Ему кажется, что у него на лице написано, насколько это интимно. Он не совсем уверен, о чем думает, кроме того, что нет другого способа объяснить Азирафелю, насколько серьезно он относится ко всему этому; показать ему лозы в самом сердце виноградника – лучшее, что он может сделать. Кроули не может заставить слова выразить то, что он хочет, потому это его единственный вариант. (Потому что он хочет этого. Теперь Кроули знает – он хочет что-то построить, и если это не сработает, то ничего страшного, но он хочет построить отношения, которые могут продержаться дольше августа или сентября. Он хочет построить отношения, у которых есть шанс. С Азирафелем. У Кроули никогда не было ничего подобного, и черт возьми, он хочет попробовать). Он ведет Азирафеля через виноградник к старым лозам, где стоит кривое старое дерево – его любимое место для криков и воспитательных бесед с виноградом. Кроули аккуратно расставляет бутылки и жестом указывает на одеяло. В угасающем свете Азирафель с восхищенным любопытством осматривается по сторонам, пока Кроули помогает им обоим устроиться. – Это... – начинает он, но слова застревают в горле, слишком искренние и обнаженные. Он сглатывает, пытаясь подобрать выражения помягче. Одно дело – раскрыться, но признаться Азирафелю, что отдаешь ему сердце? Это кажется чересчур.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Добро пожаловать в старые лозы, – вместо этого говорит Кроули, театрально жестикулируя. – Это место, где начинается Apocalypse. Лозы растут здесь уже более сорока лет. – О! – Голос Азирафеля звучит удивленно, и он проводит минуту, одаривая Кроули таким пылающим взглядом, какого тот больше ожидает от Адама или Анафемы, – а затем оглядывается вокруг, явно довольный и польщенный. – О, мой дорогой мальчик. Ты только посмотри на них... – Ага, – говорит Кроули, произнося это слово на четыре слога длиннее с дополнительным ударением на «г». – Самое важное место в винограднике, вот оно. – Как прекрасно, – говорит Азирафель, потянувшись за пакетом с их десертами. На мгновение Кроули позволяет себе посмотреть на Азирафеля. Он так красив: золотой закат цепляется за волосы, превращая бледное серебро в фейерверк. Свет на лице, то, как он полностью сосредоточен на узле в сумке, – его твердые пальцы не рвут, как это мог бы сделать Кроули, а медленно, целенаправленно потягивают его в определенных местах. Кроули чувствует, как сам начинает расплетаться. Уже расплёлся. Он переключает свое внимание на принесенные бутылки, осторожно открывая Judith Reserve, которую выбрал первой. – Вот дерьмо, – говорит Кроули вслух. – Я забыл захватить бокалы. – О, Господи, как же охуенно стыдно. Неужели он может быть ещё большей катастрофой? За то время, которое ему понадобится, чтобы добраться до своего дома, а потом вернуться сюда, момент будет упущен. Азирафель наверняка съест оба десерта. Господи, какой же Кроули тупица. Он делает попытку встать, но Азирафель протягивает руку и вдавливает ладонь в его колено. – Неважно, – говорит Азирафель, бросая на него тот же обжигающий взгляд. – Мы можем пить и из бутылки, знаешь ли. Кроули фыркает. – Мы не будем сегодня стильными, ангел? – Он галантно протягивает бутылку, жестом давая понять Азирафелю, что от него ждут первого глотка. – Хорошо, – говорит Азирафель. Улыбаясь, он откидывается назад, берет бутылку из рук Кроули и делает долгий глоток. Кроули наблюдает за движением его горла и слегка вздыхает про себя, думая о том, каким будет вкус Азирафеля. Закончив, тот слегка вытягивает руку, чтобы предложить бутылку, и Кроули наклоняется и тянется за ней. Однако Азирафель в последний момент отдергивает ее и сам придвигается к нему, задыхаясь от смеха. – Что, – говорит он в рот Кроули, – ты боишься, что наши губы соприкоснутся? Кроули хочет застонать, хочет сказать Азирафелю, что это ужасная шутка, это всего лишь отговорка, но – Азирафель наклоняется вперед, ловит рукой подбородок Кроули, и они целуются. Сидя на одеяле. Это ужасно. Это так хорошо. Кроули кажется, что он ждал этого всю ночь, несколько дней; как будто какая-то маленькая часть его жизни не имеет смысла, если он не целует Азирафеля, не прикасается к нему, не сочетает и то, и другое. Губы Азирафеля на вкус как Judith, насыщенные и джемовые, полные солнца, и Кроули обводит их языком, посасывая нижнюю губу Азирафеля, и стонет, когда язык Азирафеля властно проникает внутрь. В конце концов они отстраняются, и Кроули плавно отбирает бутылку у Азирафеля. Затем он наблюдает за Азирафелем, пока тот пьет. – Давай, ангел. Открой десерт. Они заказали крем-брюле и что-то вроде двойного шоколадного торта – Кроули не очень любит десерты, но он откусит кусочек-другой от каждого, а больше всего ему нравится смотреть, как Азирафель ест их оба, запивая выбранными винами. Он наблюдает, как Азирафель достает из пакета оба контейнера, глубоко вдыхает, открывая оба, и поднимает брови так же, как делает это, когда Кроули целует его. Кроули выпивает ещё немного. Азирафель достает из сумки единственную пластиковую вилку и жестикулирует ею. – Ну что ж, мой дорогой, – говорит он. – Расскажи мне о виноградных лозах. Они передают бутылку друг другу, отпивая понемногу. Азирафель разламывает поверхность крем-брюле, и с первым укусом издает какие-то невероятно декадентские звуки. Воздух теперь больше розовый, чем золотой; волосы Азирафеля окрашиваются в розовый цвет, а щеки становятся красными, и, когда Кроули передает ему бутылку Judith, румянец понемногу распространяется и на горло Азирафеля. – Я не знаю, что рассказать, – говорит Кроули. Азирафель протягивает вилку, и Кроули отламывает кусочек темно-шоколадного торта с молочно-шоколадной начинкой, политого сверху карамелью. Опять же, он не смог бы съесть больше одного кусочка, но это чертовски вкусно. – Ладно, – говорит Азирафель, и в его голосе звучит что-то странное – что-то, что Кроули ощущает как толчок, намек, приглашение. – Ты не обязан отвечать, мой дорогой, и я не жду ничего драматичного. Но уже несколько недель мне любопытно… Мог бы ты объяснить, ну… почему ты назвал винодельню Ecdyses? Кроули смеется – он нервничает, но не так сильно, как мог бы, учитывая другие признания, которые уже готовы были сорваться с его языка. – Ну конечно, ангел. Только не говори, что ты не погуглил. Азирафель фыркает. – Разумеется, погуглил, – отвечает он обиженно. – Я вполне понимаю общий термин. Но я вообще-то спросил не об этом. Кроули откидывается назад, опираясь на локти, запрокидывает голову, глядя на багряные облака в небе. Вопрос справедливый. – Ладно, – говорит он, нарочно затягивая паузу, потому что объяснял это всего пару раз. – Это слово означает процесс сбрасывания старой внешней оболочки у змей и некоторых насекомых. – Да, – отвечает Азирафель. – Это я понял. Кроули шумно вдыхает сквозь зубы, выдыхает через нос. – Множественное число – Ecdyses. Все существа, которые сбрасывают кожу. По-моему, вполне разумное описание виноделия. Раздавить виноград, отделить кожицу, оставить позади старую оболочку. Стать чем-то новым. – Он берет бутылку и делает долгий глоток. – Подходящее название для того периода в моей жизни. Азирафель смотрит на него, приоткрыв губы, будто осмысливая каждое слово, пропуская его сквозь себя вместе с воздухом. – Да… да, это логично, – наконец говорит он, протягивая руку за бутылкой. Кроули передает ее. – Ох, Господи, – выдыхает Азирафель после глотка. – Да. Все эти ягоды, сбрасывающие кожу, но по расписанию. Прямо как ящерицы. Или змеи. Он снова пьет. – Это не просто название, да? Это цикл. Кроули выдыхает, расслабляясь. Конечно, его ангел всё понял. – Это необходимо, – замечает он, принимая вилку из рук Азирафеля. Подносит ко рту маленький кусочек того самого шоколадного чуда. Великолепно сочетается с Judith; надо будет предложить Ньюту и Брайану, интересно посмотреть, что они смогут сделать. – Каждый год отличается от предыдущего, – продолжает Кроули. – В какой-то момент приходится сбрасывать внешнюю оболочку. Оставаться только собой, без прикрытий. Он улыбается Азирафелю, но тот просто наблюдает, с интересом разглядывая его. – Это великолепная игра слов, Кроули, – улыбается он, протягивая руку за бутылкой. – Ты куда умнее, чем хочешь показать. Кроули шутливо пожимает плечами, хотя это почему-то странно отзывается в груди. Он никогда не сомневался, что умен, – иногда ему кажется, что это его единственное настоящее достоинство, – но его удивляет, что Азирафель, действительно умный человек, находит это примечательным. Нет, Кроули не умнее любого другого предпринимателя: он умеет заставлять вещи работать, и, по сути, на этом все. В нем нет ничего особенного. Они пьют, лениво ковыряются в десертах. Солнце окончательно склоняется к горизонту, и вскоре Кроули придется зажечь фонарь, но пока он может просто сидеть, пить и наслаждаться тихими звуками, которые издает Азирафель, чередуя кусочки одного лакомства с другим. – Это не единственное, что оно значит, – вдруг говорит Кроули, почти неожиданно для самого себя. Он осознает, что обдумывал, стоит ли рассказывать эту историю, не то чтобы часами, или днями – скорее, с того момента, как понял, что этот обаятельный, красивый человек и есть А.З. Фелл. Но эта история не из тех, что легко рассказывать. Он собирался подождать, честно говоря, но все, что он видел до сих пор, говорит ему одно: Азирафель погружен в это так же глубоко, как и он сам. И если у них все серьезно, Кроули хочет избавиться от этого груза раньше, а не позже. Азирафель, кажется, слышит что-то такое в его голосе, потому что чуть смещается, как будто выравнивается, настраиваясь на Кроули. И Кроули ни на секунду не сомневается, что сейчас он – центр внимания Азирафеля. От этого кружится голова. Это пугает. – Когда я получил это место… – начинает он, но понимает, что это не та точка отсчета, с которой следует начинать. Чтобы все имело смысл, надо с самого начала. – Ну, – добавляет он, стараясь говорить непринужденно. – Я когда-то был настоящей сволочью, знаешь ли. Азирафель задерживает на этом внимание на секунду, а затем с улыбкой, в которой читается легкий вызов, отвечает: – Был? И, о, о, это совершенно идеально – что Азирафель входит в разговор на равных, в их обычном ритме, готовый разрядить тяжелые слова, которые Кроули вот-вот произнесет. Черт. Может ли Азирафель быть ещё совершеннее? Кроули ненавидит себя, но где-то глубоко внутри начинает надеяться – по-настоящему надеяться, – что это нечто большее, чем мимолетный роман на шесть месяцев. Черт! Блядь! Дерьмо! – Ты думаешь, я и сейчас сволочь, – говорит Кроули, – а раньше я был стопроцентным, чистокровным мудаком. У меня была работа, знаешь… – На секунду в глазах Азирафеля появляется что-то похожее на жалость – и Кроули этого терпеть не может. Но затем выражение меняется, становится тем, каким оно всегда бывает, когда Азирафель смотрит на него, – будто Кроули какой-то новый изысканный деликатес, который ему не терпится попробовать. – Я был бизнес-консультантом, – объясняет Кроули. – Тем самым, кого никто не хочет видеть в офисе. Человеком, который приходит, проводит анализ и говорит высшему руководству, сколько людей нужно уволить и кого именно. – О, – произносит Азирафель. По его голосу понятно, что Кроули его удивил. – Я не просто так сказал сволочь, – добавляет Кроули, довольно мягко. – О нет, я вовсе не… – Азирафель качает головой. – Это совсем не осуждение. Просто… как же это, ну, наверняка было ужасно для тебя. Подобная мысль давно не приходила Кроули в голову. В то время он даже гордился собой, в каком-то смысле, потому что не многие могли бы выдержать такую работу. Он считал своей силой способность подходить к делу без эмоций, как машина, видящая только цифры. Задним числом он изредка признавал, что эта работа разрушала его и убивала его душу (хотя под изредка Кроули подразумевает раз в полгода, когда он позволял себе хоть какие-то эмоции), так что… ну, да. – Это была работа, ангел, – говорит он вместо этого. Сегодня он рассказывает Азирафелю слишком много, но не уверен, что готов к тому, чтобы ещё один человек знал так много о его внутренних процессах. Уязвимость – это для дураков. – И я был достаточно хорош. Это позволяло жить. – Ну, – Азирафель фыркает. – Жить – это не… Ой, прости, дорогой, не буду перебивать. Кроули, знающий о текущей ситуации Азирафеля с FTA достаточно, чтобы по крайней мере испытывать любопытство, не отвечает. – Долгое время все было… нормально, – продолжает он после паузы. – А потом кое-что случилось, и… О! Ему действительно не нравится эта часть. Азирафель, кажется, мгновенно это улавливает, потому что берет вилку, отделяет кусочек шоколадного десерта – наполовину покрытого глазурью, наполовину состоящего из насыщенного, густого теста – и протягивает Кроули. Это такой простой жест, но в нем столько тепла и поддержки, что Кроули всерьез задумывается о предложении руки и сердца, пока ест десерт прямо с вилки. – Короче, меня подставили, – говорит он после тщательного пережевывания и глотка. – Работая в той сфере я, конечно, должен был понимать, что это рано или поздно случится, но… я просто… тусовался не с теми людьми, наверное. Не специально связался с плохой компанией. Просто как-то… не было ничего другого в жизни, вот и вошел в этот круг, сам не заметил как. – Кроули… – говорит Азирафель. Кроули слышал, как его имя произносили по-разному, но никогда – вот так, с этим всеобъемлющим, сочувственным оттенком, который выбивает его из колеи. – В общем… Я облажался. Упал. Меня сделали козлом отпущения, как хочешь это называй. Обвинили в том, к чему я имел лишь косвенное отношение, и в итоге я остался без работы и в черном списке в Лондоне, а мои навыки годились только для карьеры, которую большинство нормальных людей приписывает исключительно демонам. Азирафель просто кивает и издает какой-то звук. Он, должно быть, понимает, что рассказывать это нелегко. Кроули нравится в нем это – до отчаяния нравится. – Так вот, я теряю последние сбережения, потому что жизнь в Лондоне чертовски дорогая. Я был разумен в финансовых вопросах, но недостаточно. Сижу в своей чертовой модной квартире, считаю недели до того момента, когда окажусь на улице без единого пенса за душой, и, разумеется, паникую. И тут получаю… – Кроули сглатывает. – Этот звонок. Приглашение присутствовать при оглашении завещания какого-то человека в чертовых Штатах. – Нет, – шепчет Азирафель, явно увлеченный драматичностью момента. Кроули ухмыляется. Если уж на то пошло, это чертовски хорошая история. – Я был в отчаянии, – объясняет он. – И на мели. Но если уж ехать, то с размахом. Так что я покупаю билет в Сан-Франциско, все ещё думая, что это какой-то розыгрыш. – Он замолкает, берет бутылку, делает долгий глоток. – А потом выясняется, что кто-то оставил мне винодельню. Возглас Азирафеля совершенно искренний, и Кроули одновременно польщен и смущен. – Что значит кто-то? Кроули пожимает плечами, чувствуя, как те сами собой сжимаются. Это самая странная часть истории, и не так много людей знают ее целиком. – Я могу сказать тебе ее имя, ангел. Луиза Вирджиния Саймон. Судя по всему, какая-то дальняя родственница. Хотя в детстве у меня почти не было семьи, и я до сих пор не могу сказать, как именно мы были связаны. Но в ее завещании значилось мое имя. Она оставила мне винодельню, которая, возможно, десять лет стояла без ухода. Она… дала мне шанс. Азирафель молчит. Его глаза широко раскрыты, он внимательно смотрит на Кроули. Тот пожимает плечами, стараясь обесценить значение сказанного. – Раз уж я оказался здесь, решил осмотреть место. В тот момент я думал только о том, сколько это будет стоить, если продать; хватит ли мне денег, чтобы восстановить карьеру, снова войти в игру, но потом… – Он замолкает. Жестом обводит окрестности. Снова пожимает плечами. – Какая-то часть этого места заговорила со мной, наверное. Мне всегда нравилось выращивать что-то, даже в той паршивой квартире. Через шесть недель я переехал сюда и ни разу не оглянулся назад. В наступившей тишине Кроули берет бутылку Judith и допивает остатки вина. Его там и так почти не было. Он отставляет пустую бутылку и берет Song of Solomon Reserve, открывая ее. – Кроули, – говорит Азирафель, тихо, почти неуверенно. – Спасибо, что рассказал мне это. Конечно, думает Кроули. Я хочу, чтобы ты знал. Я хотел рассказать. Это часть того, кто я есть, и если ты принимаешь меня таким, какой я есть, ты должен знать эту историю. – Ага, – вместо этого отвечает он, делая глоток Song of Solomon и включая фонарь. – Хочешь зайти внутрь, пока не повылезали мошки, ангел? Как только они оказываются в доме, Кроули чувствует себя куда менее уязвимым, хотя, по-хорошему, не должен бы. Ему немного странно, что Азирафель не задал ни одного вопроса. Разве он не любопытный? Но, с другой стороны, это хорошо, потому что Кроули не хочет говорить об этом. Но это все равно странно. Черт! Блядь! Какого хрена? Они устраиваются в гостиной. Первый этаж представляет собой сочетание его личных вкусов, ну, и комфорта для гостей. Темно-серый диван с креслом-люкс стоит перед огромным телевизором. На нем даже есть пара декоративных подушек, потому что Брайан любит дарить их на праздники и дни рождения. Они, разумеется, кислотно-зеленого и неоново-розового цветов, но Кроули держит их на виду, потому что иначе Брайан победит. Он замечает, как взгляд Азирафеля задерживается на них, и не может сдержать смешок, когда тот переводит на него недоуменный взгляд. – Это подарки, – объясняет Кроули, пожав плечами. – Брайан все пытается протащить их в дегустационный зал. – Я не хочу быть невоспитанным, дорогой, – говорит Азирафель, устраиваясь на диване неожиданно близко к Кроули, и тот довольно ухмыляется. – Но они явно не вписываются в твою эстетику. Кроули фыркает. Вся гостиная выдержана в оттенках серого и серебристого, с четкими черными линиями и строгими стенами. Кухня вносит немного красного, а столовая смягчается за счет богатого темного дерева, из которого сделан стол, но на этом все. – Каждый год он покупает мне новые, и я выбрасываю старые. Не могу дождаться Рождества, ангел. Азирафель улыбается и чуть сильнее прижимается к Кроули. О, это интересно. Кроули осторожно двигает руку, и когда Азирафель довольно вздыхает, обнимает его за широкие плечи. И снова наступает этот момент – когда кажется, что время остановилось, потому что все слишком хорошо, чтобы быть правдой. – Хочешь что-нибудь посмотреть, ангел? – Кроули старается быть непринужденным. Он не совсем уверен, каковы планы Азирафеля на оставшуюся часть вечера. – Ещё бокал вина? – Хм... Кроули чувствует этот глухой звук у себя под ребрами. Азирафель уютно устроился рядом, его голова покоится на плече Кроули, достаточно близко, чтобы Кроули мог наклониться и вдохнуть запах его кудрей. Это, наверное, странно. Или нет? Он, черт возьми, запускал руки в штаны Азирафеля прямо на кухне Трейси. После всего, что между ними было, вряд ли уместно говорить об обычных границах. Азирафель чуть приподнимается. – Ты собираешься присоединиться? Я не против пить в одиночестве, но в присутствии хозяина это кажется невежливым. Ах. Ну. – Зависит, ангел, от того, в какой момент мне нужно будет отвезти тебя домой? – О, – произносит Азирафель, и в его голосе появляется едва уловимая нотка лукавства. Он разворачивается в объятиях Кроули полностью, так, что их взгляды встречаются. – А действительно ли нужно? Этот огонь – то самое, что тлеет между ними весь вечер, – снова вспыхивает в венах Кроули. Он… не то чтобы забыл об этом, нет, но на время отложил в сторону, рассказывая Азирафелю о винодельне среди старых лоз. И вот оно – возвращается мгновенно. Кроули внезапно не может дышать. – И что же ты предлагаешь, ангел? По крайней мере, голос его звучит ровно. Азирафель склоняет голову, бросая на него кокетливый взгляд из-под ресниц. Он знает, что делает, думает Кроули. – Мне бы не хотелось, чтобы ночь закончилась слишком рано, мой дорогой. Его ладонь опускается на бедро Кроули, просто лежит там, чуть надавливая – теплая, уверенная, и Кроули вдруг зацикливается на этих пальцах. Большой палец описывает медленный, ленивый круг, но сквозь брюки этот легкий жест ощущается так, будто он обжигает. Черт! Блядь! Кроули не совсем уверен, готов ли он к… к… к этой невероятной уязвимости, которая может возникнуть от, от… того самого. И в то же время он не уверен, что хочет от этого отказаться. Что может от этого отказаться. Одна только мысль о том, чтобы обнять Азирафеля, иметь возможность касаться, пробовать на вкус всю эту мягкую, теплую, огромную плоть – ну... Это и правда был чертовски насыщенный вечер. Азирафель, должно быть, что-то видит на лице Кроули, потому что его рука мягко поднимается, замирая на щеке всего на мгновение. – Можно? – спрашивает он, и Кроули осознает, что до сих пор носит темные очки, хотя уже должно быть поздно. Кроули так и не снял их, даже среди лоз, потому что чувствовал себя слишком уязвимым, чтобы обнажать ещё и странности своего лица. – Конечно, – говорит он, снова ощущая, как ком подкатывает к горлу. Он хочет слишком многого. Слишком всего. Он хочет наклониться и поцеловать Азирафеля; хочет свернуться калачиком на диване, смотреть Chopped, слушать, как Азирафель рассуждает об ингредиентах, пока они медленно и лениво напиваются. Он хочет подняться наверх, включить все лампы, стянуть с Азирафеля одежду и касаться губами каждого дюйма его тела. И в то же время он хочет убежать и спрятаться в подвале, потому что все это далеко не просто благородный, самоотверженный порыв. Он хочет слишком многого, а потому неизбежно все испортит, потянувшись за тем, чего ему не предлагают. Кроули – это бездна, зияющая в ожидании, чтобы ее заполнили. Как, черт возьми, Азирафель остается таким уверенным? Пока Кроули стряхивает с себя этот водоворот мыслей, Азирафель уже повернулся к нему, одна его рука лежит на бедре Кроули, а другая – на затылке. – Мой дорогой, ты в порядке? – В полном, – отвечает Кроули и тут же мысленно пинает себя за это, но вместо того, чтобы что-то исправить, просто поддается и тянется к Азирафелю, целуя его. Он, конечно, слегка растерян, так что Азирафель берет инициативу в свои руки: сначала легкие, неторопливые поцелуи, но с каждым разом они становятся глубже, пока Кроули не остается ничего, кроме как задыхаться в короткие мгновения, когда Азирафель отстраняется, чтобы взглянуть на него, а затем снова возвращается – мягко, глубоко, совершенно невыносимо. – Что скажешь, мой дорогой? – Азирафель улыбается – лукаво, тепло. – Ночь ведь ещё не должна заканчиваться, верно? О, нет. О, нет, конечно же, нет. Кроули двигается, его пальцы сжимают широкие бедра Азирафеля. – Сюда, – говорит он, притягивая его ближе, – иди ко мне. И в конце концов Азирафель понимает намек, пересаживаясь на его колени. – Боже, черт, да, – выдыхает Кроули, потому что его руки наполнены бедрами Азирафеля, а голова запрокинута назад, позволяя Азирафелю целовать чувствительные линии на шее. Его руки не могут оставаться на месте. Азирафель просто настолько… О, черт. Вес его тела, ощущение, будто он удерживает Кроули на месте, будто Кроули нельзя уйти. Они ещё никогда не делали этого вот так – в таком положении, так намеренно прижимаясь друг к другу, – и это открывает целый мир новых ощущений. Руки Азирафеля в его волосах, губы на его шее, вес, вдавливающий его в диван. Кроули чувствует себя охваченным этим, утопающим в этом, словно накрывает волна, оставляя его захлебывающимся. Но он ещё не потерян. Его ладони скользят по линиям тела Азирафеля – от поясницы к ягодицам, затем вдоль боков, вверх по бедрам, пока большие пальцы не задевают нежные изгибы в паху. Азирафель откидывается назад, смещая вес, чтобы прижаться к Кроули ещё сильнее, скользнуть по нему движением, от которого у Кроули просто гаснет сознание. О, блядь. Дерьмо. У Кроули перехватывает дыхание, губы все ещё помнят прикосновение к челюсти Азирафеля; он возбужден, а Азирафель такой безумно, отчаянно горячий, что Кроули чувствует это даже через все их слои одежды. – Кроули, – шепчет Азирафель ему в шею. – Кроули. – Его рука опускается, обхватывает Кроули через брюки, его большой палец движется вверх и вниз с таким давлением, что Кроули почти хочет просто потереться об него. – О, мой дорогой. Кроули тянет руки вверх по телу Азирафеля, зарывает их в его кудри, прижимает к себе так сильно, что их рты больше вжимаются друг в друга, чем целуются. Ему это нужно, ему нужно дышать через рот Азирафеля. Блядь. Он лижет зубы Азирафеля. Он не знает, чего он хочет. Азирафель мягко отстраняется – лишь для того, чтобы плавно сместить свой вес. Он опускается на колени между ног Кроули, который замирает, зачарованный этим движением. В глазах Азирафеля появляется то особое выражение, с которым он обычно смотрит на редкое, драгоценное вино, предвкушая каждый глоток. Руки Азирафеля скользят вверх по бедрам Кроули – уверенные и теплые, даря совершенно новые, неизведанные ощущения. Кроули кажется, что это может быть только сон или мечты, или он пьян; но он трезв, и не думает, что даже самые лучшие мечты могли бы вызвать такое возбуждение. – Дорогой, – шепчет Азирафель, когда его руки соединяются у пряжки ремня Кроули. – Можно? Это такой чертовски глупый вопрос, что Кроули не знает, как ответить почти целую минуту: ответ написан на его лице, в его широко раскрытых глазах и тяжелом, прерывистом дыхании; в том, как его бедра тянутся к Азирафелю даже в этом положении, в том, как уже скручиваются его пальцы ног. – Блядь, Иисус, кто-нибудь, – заикается Кроули. – Да. Да, ангел. Боже. Блядь. – Это больше богохульства, чем я слышал за все дни,– говорит Азирафель, как бы вскользь, когда ремень Кроули падает в его спокойные пальцы, за ним следует пуговица на брюках, затем медленно и долго расстегивается молния. – Я просто не могу больше ждать, я так хочу почувствовать твой вкус, мой дорогой. Расстегнутые брюки стягиваются вниз. Кроули понимает, что он все ещё в своем красивом костюме и Азирафель все ещё в своем красивом костюме; они вышли в виноградники в нарядной одежде, но ему плевать. В конце концов, именно для таких случаев и была придумана химчистка. Азирафель стягивает вниз и пояс вишнево-красных шелковых боксеров, и каждый раз, когда ткань или пальцы касаются члена Кроули, его дыхание сбивается: он не сможет этого выдержать. Блядь, он рассказал Азирафелю обо всем – о том, что было до, и о том, как он сюда попал, и об Ecdyses, и вот Азирафель все ещё хочет притянуть Кроули к себе: все ещё хочет Кроули. Что, черт побери, происходит? Пальцы Азирафеля нежно обхватывают основание члена Кроули, и его бедра дергаются сами по себе; дыхание Азирафеля сбивается, а Кроули издает такой ультразвуковой стон, который, по его мнению, могут понять только собаки и дельфины. – Я думал, – произносит Азирафель, так непринужденно, словно они говорят о винограде, – я думал о том, какой ты на вкус, наверное, с того дня, как впервые тебя увидел, – продолжает он, и затем проводит горячим языком по основанию члена Кроули. Звуки, которые издает Кроули, непристойны, абсурдны – это чувствуется чертовски божественно, правильно, словно влага и жар читают желания Кроули из его собственного сознания… но не меньше его сводит с ума взгляд Азирафеля, стоящего на коленях; его язык теперь лижет головку члена Кроули, как гребаное суфле, и блядь, мысль о том, чтобы быть десертом, никогда не была так привлекательна, как сейчас. – Ангел, – выдыхает Кроули, и выражение лица Азирафеля становится просто сладострастным, когда он целиком засасывает в свой рот головку члена Кроули. Это ударяет как молния, и бедра Кроули дергаются, несмотря на его собственное желание сдерживаться, быть хотя бы немного нормальным – но кто может быть нормальным, когда это изысканный рот А.З.Фелла окружает головку его члена, эти губы работают на конце его ствола, язык играет с отверстием, так сильно отсасывая ему, что Кроули возникает искушение дернуться ещё раз и кончить в эту развратную глотку. Но нет. Азирафель чмокает губами с самым непристойным звуком. Он проводит языком от основания до кончика, повторяя жест снова, затем облизывает член, ведя языком вверх и вниз, со всех сторон, о, это нежное давление… в то время как его сильная рука все ещё твердо обхватывает основание. Кроули не знает, почему он не удивлен, что Азирафель абсолютный мастер в минете: он человек, чей величайший талант заключен в его вкусовых рецепторах, так что, конечно, его рот уверен, трансцендентен и абсолютное чудо современного кулинарного мира. Азирафель ласкает его член, как будто это чертова дегустация, и Кроули никогда, никогда не был так возбужден от мысли, что его сравнивают с едой. Азирафель сосет член так, что Кроули временно теряет зрение, а затем говорит: – Мой дорогой мальчик. Мой сладкий мой, милый. Все, что я хочу сделать, это проглотить тебя. Кроули издает звук-слово, которое имеет около семи слогов и ни одной согласной буквы. К счастью, Азирафель воспринимает это как согласие, потому что он снова обхватывает своими слегка распухшими губами член Кроули и начинает очень медленное погружение по всей его длине – засасывая почти на всю длину, щеки втянуты, пока все это напряжение не упирается прямо в ощущение от толстых пальцев Азирафеля. Кроули понимает, в шоке, который вообще-то не должен быть шоком, что он действительно не продержится долго. А затем Азирафель начинает двигаться, и это более чем правда: его рот и рука движутся вместе, так что Кроули даже не может понять, что черт возьми происходит с его членом, это просто чувствуется как длинный туннель яркого горячего отсоса и давления, в лучшем возможном смысле; это чувствуется, как будто каждая чертова вена в его члене должна быть на виду, набухшая; каждая нервная клетка загорается от влажного тепла и ощущения рта Азирафеля. Темп ускоряется, и бедра Кроули движутся в своем ужасном, рваном ритме – не очень-то он талантливый танцор, нет; и рука, и рот работают над ним, работают с такой настойчивостью, которая менее лихорадочна, но более неоспорима, словно Кроули когда-либо пытался бы отрицать что-то настолько хорошее. Он мямлит в свои первые три попытки и затем ему удается выдохнуть: – Азирафель, я близко, – потому что кажется, что он был близок в последнее десятилетие, серьезно, такой набор должен был созреть за целых десять-пятнадцать лет… Это горячо нарастает внутри него, ожидая вырваться наружу, толкая и давя на его глупые чертовы кости и углы, и Кроули хочет, ему нужно… Азирафель отпускает его только на мгновение, чтобы сказать: – Я готов, – в таком абсолютно деловом тоне, словно член Кроули – это выдержанное вино, которого он жаждал; как если бы это было что-то, поданное на серебряном блюде; как если бы он действительно хотел Кроули на своем языке и в своем горле, и, блядь, это… Мысли начинают кипеть, как вода в кастрюле, и Кроули взмывает вверх, как на волне: все блестит, слишком ярко, чтобы смотреть, и его руки хватаются за его собственный чертов диван, когда он чувствует, как пульсирует во рту Азирафеля, волна за волной, кончая, как будто это единственное, что его тело знает, как делать. Это и должно быть так. Кроули чувствует себя опустошенным, измотанным, разбитым, но рот Азирафеля все ещё нежно работает над ним, губы и язык… блядь, он что, собирает каждую последнюю каплю? Голова Кроули падает назад на подушку дивана, и его глаза закрываются. Он дышит, как будто только что пробежал чертов марафон. В конечном итоге вулканы затихают, земля охлаждается, динозавры появляются – чувства Кроули возвращаются к нему с ревом, и он открывает глаза. Азирафель все ещё там, между его ног, выглядит так самоуверенно и удовлетворенно, но все ещё отчаянно возбужден, и что-то тянет в груди Кроули, что-то, чего он буквально никогда раньше не чувствовал: желание угодить, дать, уступить, пока кто-то другой не сможет почувствовать частицу того, что он чувствует сейчас. Его конечности кажутся переваренными спагетти. Он, возможно, никогда не перестанет думать о метафорах с едой. Ему кажется, что его член только что стал самым изысканным блюдом для Азирафеля, и он не совсем понимает, как с этим справиться. Кроули фокусирует зрение. Глаза Азирафеля так расширены, что кажутся черными. Это чертовски охренительно выглядит, и Кроули не может сдержаться – подается вперед, соскальзывая с дивана, мягко опрокидывая Азирафеля на ковер, буквально бросаясь к его рту. Он жадно ласкает его язык, выводит на нем буквы, весь охваченный жаждой и желанием. Приподнявшись на локтях над Азирафелем, Кроули смотрит вниз в его затуманенные глаза, которые уже начинают немного косить, и шепчет: – Ангел. Можно мне теперь..? Глаза Азирафеля расширяются, становясь ещё темнее; этот странный эффект растекается по нервной системе Кроули, пока он не заполняется дрожью, которая должна куда-то уйти. Он снова лижет Азирафеля – этот соленый вкус должен быть его собственным – прежде чем спускается вниз, облизывая и кусая мягкую кожу на ключице, на груди Азирафеля. Кроули даже не хочет тратить время на расстегивание рубашки, поэтому он кусает и целует широкий живот Азирафеля через ткань. Что-то в текстуре этого сводит его с ума… Азирафель стонет, пока он продолжает нападение, а ловкие пальцы Кроули опускаются ниже, чтобы начать расстегивать брюки. Боже, эти пышные бедра в этих брюках – просто деликатес. Кроули почти жаль снимать их… почти. На самом деле – совсем нет. Он просто обязан это сделать. Член Азирафеля так горяч и так тверд, что выскакивает, как только Кроули оттягивает ткань, и Азирафель стонет тем же звуком, что он издает после идеального глотка чего-то, вкусного, и Кроули снова так возбужден, что у него нет никакой изящности, и он не хочет ждать, просто лижет член Азирафеля и затем скользит ртом вниз так далеко, как только может дотянуться, потому что он собирается запихнуть всю эту штуку в рот, даже если она его задушит. – Кроули! – кричит Азирафель, бедра резко дергаются, и да, вот оно, ударяет в заднюю часть его горла, и это чувство никогда раньше не казалось таким хорошим. Блядь. – Я должен тебя предупредить, – удается выдохнуть Азирафелю. – Если ты будешь так делать, это не займет много времени. Кроули гудит вокруг члена Азирафеля, затем неуклюже скользит вверх до точки, где он смотрит на Азирафеля, едва касаясь кончика губами. Азирафель потрясающий, захватывающий дух, распростертый на полу вот так: щеки раскраснелись, глаза стали темными, и он пытается приподняться на одном локте, другая рука мягко убирает прядь волос Кроули с его щеки. Рука задерживается в волосах Кроули, и Кроули тянется, чтобы погрузить ее глубже, прижимая ладонь Азирафеля к своей голове, прежде чем опускается обратно, его язык работает из стороны в сторону, когда он снова заглатывает всю длину. Это ощущается как-то странно, к чему Кроули совсем не привык. Иметь Азирафеля в своем доме, на своем ковре, среди своего виноградника; иметь рот, заполненный членом Азирафеля, толстым и сочащимся; иметь сердце, вибрирующее на той же частоте, когда он осторожно сглатывает вокруг кончика снова. Доставлять удовольствие Азирафелю, быть для этого человека таким же приятным, как выдержанное вино и деликатес, быть допущенным к прикосновению, ощущению и вкусу. Это чертовски прекрасно. Не проходит много времени, и хватка Азирафеля в волосах Кроули ужесточается, он издает предупреждающий звук, который Кроули игнорирует, втягивая щеки и пытаясь вытянуть каждую последнюю каплю оргазма Азирафеля в свое горло. Это так же шокирующе, как и его собственный оргазм; звуки, которые издает Азирафель – глубокие, густые, неконтролируемые от удовольствия, дрожащий вздох. Кроули осторожно отпускает член, как только слышит, как голова Азирафеля ударяется о пол, и сам он дышит так же тяжело, как и Азирафель. – Давай, ангел, – мурлычет Кроули, протягивая обе руки. Они возвращаются на диван – Кроули забивается в угол, Азирафель прижимается к нему. Одной рукой Кроули обнимает его за плечи, притягивая ближе, другая сплетается с пальцами Азирафеля. Сидят, держась за руки на диване. Боже, они превратились в чертовски слащавое романтическое клише. Тревога подкрадывается снова. Азирафель, похоже, задремал – дыхание становится медленным, тело обмякает, но он вздрагивает от каждого шороха, выныривая из полусна – и Кроули ощущает каждое его движение так остро, находясь рядом. Оба молчат. Предложить свою кровать? После всего, что было, разделить постель кажется естественным – но Азирафель сегодня и так был невероятно смел, может, он сам попросит? Или Кроули должен предложить первым – все-таки это его дом? А может, стоит предложить отвезти его домой? В такое-то время? Кроули в полной растерянности, не представляя, что делать дальше. Он просто слегка опускает голову, касаясь щекой волос Азирафеля. Ну конечно, от его чертова шампуня пахнет вербеной и лимоном. Азирафель бормочет что-то невнятное – то ли проснувшись, то ли во сне, не разобрать – и теснее прижимается к шее Кроули. И это, пожалуй, опаснее всего: насколько уютно ощущается эта близость. Кроули не должен позволять этому случиться. Впрочем, он вообще не должен был позволять всему этому происходить, нет никаких гарантий, что все не рухнет к чертям – но Азирафель так идеально вписывается в его объятия, и каждый нерв Кроули купается в блаженстве от прикосновений и эндорфинов. (В конце концов, они оба задремали на диване на какое-то время, а затем Кроули отвез Азирафеля домой в безбожные три часа утра. В машине тишина, ночь вокруг них тиха, и они держатся за руки. Кроули целует пальцы Азирафеля, когда тот выходит из машины. Возвращаясь домой, Кроули чувствует покалывание в затылке, как будто он вот-вот увидит призрака. К тому времени, как Кроули входит в свой дом, уже достаточно поздно, и это настолько необычно, что он начинает задумываться, действительно ли все это произошло.) Chardonnay в этом году процветает. Плоды образуются большими гроздьями, и они, должно быть, отлично справились с регулированием, потому что на взгляд Кроули, листья выглядят идеально плотными, чтобы защищать от дождя и чрезмерного солнца, но при этом позволять ветру и туману проходить. 2019 год будет отличным для Magnificat, блядь, он уже это чувствует. Pinot – ещё один ранний цветущий, и он не растет так активно, как Chardonnay, но все равно выглядит хорошо. Он примерно на полпути к образованию плодов, и Кроули, возможно, потратит время на обрезку избыточной плотности в полях Lilith; цветы там реже, и хотя это означает, что виноград будет крупнее, ему понадобится больше солнца для роста. Как всегда, он никак не может разобраться, что делает Petite Syrah. Его другие белые сорта отстают от Chardonnay, но выглядят они так, как он описывал в своих записях прошлого года, так что он не беспокоится. Его Zinfandel – и не только старые лозы: все они, Adam and Eve, Demon's Cup вместе с Apocalypse – вот что его беспокоит. Они сильно отстают от других лоз; не только от Chardonnay, который, кажется, просто радостно журчит в своем росте, но и от других тоже. Кроули ведет записи каждый год, тщательно отмечая для каждого участка даты и нюансы каждого этапа процесса. Он зарисовывает распускание почек и рост новых побегов, делает заметки по регулированию развития лоз, фиксирует размеры и количество цветов на каждой грозди и следит за тем, как цветение переходит в формирование плодов. И вот Zinfandel идёт вровень с прошлым годом – что совершенно лишено смысла, учитывая, что все остальные лозы на участке опережают график как минимум на две недели. По идее, они должны развиваться синхронно. Он известен своим Zinfandel. Эти старые лозы – сердце винодельни. И тревога за них лежит где-то глубоко, в самом основании его собственного сердца. Кроули все ещё ощущает беспокойство по поводу этих… отношений, которые складываются у него с Азирафелем, но оно словно приглушено, заслонено стеной из тихой радости после их свидания, удовольствия, которое он испытывает, когда Азирафель улыбается ему, осознания, что они хотят одного и того же. А вот беспокойство за виноградник не имеет такого буфера. Оно давит на и без того хрупкое сердце, словно трещина, которая грозит разойтись ещё шире. Как дурной знак. Как некая метафора: как идёт виноградник, так идёт и его жизнь? Ха. Разве нет? Если его Zin провалится, он обречен – придется брать ещё один кредит, лишь бы спасти это место… и свою собственную задницу. Все, что ему остается, – проверять лозы. И он проверяет. Неустанно. Гораздо чаще, чем нужно. Ждет, когда цветы сформируются и начнут зреть, когда появятся крошечные зеленые завязи, которые со временем станут его виноградом. Каждую секунду лозы меняются – и в этом состоянии они особенно уязвимы, подвержены растрескиванию, которое Кроули не может себе позволить. Ни финансово, ни эмоционально, если уж на то пошло. По крайней мере, есть одна вещь, которая идёт как надо. Потому что если бы и она пошла наперекосяк, Кроули бы окончательно сорвался – начал бы кричать на лозы под новолунием, как ведьма из древних времен.