Старые лозы

Анафема Девайс происходит из рода последней настоящей ведьмы Англии. Или, по крайней мере, так говорит ее мать на вечеринках. В основном — это, конечно, шутка. Как и традиция, по которой в каждой новой ветви семьи Девайс-Наттеров обязательно должна быть Агнес. (Анафема, несмотря на все проблемы с собственным именем в начальной школе, всегда была рада, что ей хотя бы не пришлось носить это имя.) Или их привычка подшучивать друг над другом по поводу вещей, которые почему-то неизменно оказываются правдой. Семья у нее странная, и почти вся живет в Малибу, что, впрочем, объясняет, почему Анафема выбрала своим домом долину Русской реки. Главное, что эта семейная история сделала с ней, – она научилась видеть чуть дальше, чем большинство людей. Она замечает в других то, чего они порой даже сами о себе не знают. А еще у нее есть интуиция, которая иногда подсказывает невероятно странные вещи. И эти вещи почему-то всегда сбываются. Анафема знала, что ее двоюродный брат с женой пытаются завести ребенка, еще до того, как они сами осознали, что готовы. Знала, что они ждут второго, раньше, чем это показали тесты. Знала, что ее матери понадобится операция. Знала, что они с Ньютом в конце концов будут вместе. И когда Энтони Кроули и Азирафель Фелл встретились за Magnificat… она сразу же все поняла про них. Что, конечно, делало ситуацию вдвойне забавной. Она, вероятно, ближайшая подруга Кроули (хотя теперь, с появлением Азирафеля, у нее, возможно, появился конкурент). Анафема знает его достаточно хорошо, чтобы понимать, как эмоции Кроули отражаются в той странной ауре, что он создает вокруг себя. И она чувствовала, как в тот день что-то щелкнуло. Анафема просто работает в дегустационном зале, наблюдая, как Кроули буквально тает на глазах – драматично и ох, как очевидно. – Смотри, – бормочет она, толкнув Ньюта локтем. Азирафель только входит, и аура Кроули тут же вспыхивает солнечным светом – таким ярким, что его мог бы заметить даже слепой. Аура Азирафеля, поначалу сдержанная, постепенно расслабляется и растекается по залу, пока Кроули усаживает его за привычный угловой столик в глубине — тот самый, что всегда в его распоряжении, когда он приходит сюда писать свои заметки и посты. Анафема прищуривается и решает, что в таком настроении Азирафелю стоит предложить Cup of Demons – их новый, более терпкий Zinfandel. У нее уже готов бокал, когда Кроули подходит к стойке. Он бросает взгляд на бутылку в её руке – и, не сказав ни слова, просто показывает два пальца: мол, налей двойную, – и уходит. Анафема смеётся. – До сих пор не понимаю, как ты это делаешь, – бормочет Ньют, сжимая ее руку, прежде чем вернуться на кухню. В детстве она и не мечтала о такой карьере, но однажды, после бурных каникул, как-то незаметно оказалась здесь, и теперь начинала чувствовать себя частью долины. Как будто они с Ньютом могли бы пустить здесь корни, в их маленьком, потрепанном коттедже к югу от Санта-Розы. Анафема задается вопросом, позволит ли им Кроули когда-нибудь по-настоящему тут осесть. Понять, что Кроули уже сильно обжигался, проще простого – достаточно просто посмотреть, как он к ним относится. Он – отличный босс, но в то же время – чертов мудак, который не знает, что такое такт, даже если объяснять ему это на пальцах. Кроули следит за тем, чтобы у сотрудников была достойная зарплата, дает отгулы, помогает с кредитным фондом, чтобы они могли оформить страховку. Он действительно заботится о них, когда это необходимо. Но о будущем не говорит. Никогда. Анафема и Ньют практически в одиночку управляют дегустационным залом, но Кроули ни разу не заикнулся о перспективах. Каждый год он просто пересматривает их трудовые контракты, корректируя зарплаты в зависимости от рынка, и на этом все. Их жизнь, их планы выстраиваются вокруг годового цикла – и не дальше. Анафема, чья семья любит шутить, будто она умеет предсказывать будущее, на самом деле чертовски ненавидит, когда это оказывается правдой. И все же Анафема знает Кроули. Она видит, когда внутри него что-то начинает скрежетать, не находя покоя; когда ему необходимо уйти в виноградник и проораться. Замечает, когда груз бизнеса давит на его плечи слишком сильно. Она не знает всех его темных пятен, но чувствует, когда что-то слишком болезненно задевает одно из них, оставляя следы, царапины, шрамы. Кроули давно отучил себя доверять людям – слишком много раз обжигался. Годами он возводил стены, прятал настоящего себя за колкими фразами и острыми углами. Поэтому Анафема с Ньютом остаются здесь: работа им гарантирована, но только до тех пор, пока Кроули способен сохранять тонкую нить, что удерживает их на этом месте. Но Анафема видит и то, как он начинает доверять Азирафелю. Шаг за шагом. Как из-за привычной маски циника проступают искренние улыбки, как смягчаются острые края, как теплеет взгляд, когда Азирафель входит в комнату.​​​​​​​​​​​​​​​​ Сегодня в Кроули есть что-то мягкое, почти уязвимое, и Анафема задается вопросом: какую часть своего прошлого он доверил Азирафелю? Когда смотришь на них вместе, становится совершенно очевидно, что Азирафель может попросить что угодно, и Кроули найдет способ подать это в бокале. Это опасно, думает она. Но в то же время… прекрасно. Может быть, этот год – тот самый? Год, когда Кроули наконец подаст им нужные знаки, позволит им пустить корни навсегда, безвозвратно? Анафема мысленно закатывает глаза: интуиция – это не магия. Восприятие – это не реальность. А Кроули… ну, это Кроули. Кому: А. З. Фелл От: Габриэль Арчер CC: Майкл Роза, Уорлок Даулинг Re: Первая ВТОРАЯ глава Как я уже говорил, Азирафель, это по-прежнему отличная работа! Мне нравится, что ты так часто упоминаешь местные достопримечательности – это невероятно упростит нам привлечение спонсоров! Вторая глава – именно то, что я хотел от тебя увидеть! Я знал, что у тебя получится! К тому же твои блоги показывают отличные результаты. Уверен, Уорлок уже говорил тебе, но вся информация, которую ты получаешь от виноделен, приносит нам стабильный рост аудитории каждую неделю. Ты же не заключил с этим парнем какую-нибудь сделку под столом? Ха-ха. Да шучу я! Конечно, не заключил. Просто все должно быть законно! Ха-ха-ха. Эх, хотел бы я взять отпуск на целую неделю и присоединиться к тебе там! Жду не дождусь третьей главы! Азирафель, ты просто нечто – я проживаю каждую сцену с тобой!!! Развлекайся, С наилучшими пожеланиями, Габриэль А. Арчер Директор по управлению контентом Food & Travel Adventures (FTA, INC, все права защищены) Как оказалось, Ньютон Пульсифер – из тех людей, которые влюбляются во все подряд. Правда, он бы не назвал себя романтиком. Скорее, наоборот: он не умеет делать грандиозные жесты, ужасно запинается, когда пытается говорить о своих чувствах, а все, кто когда-либо соглашался с ним встречаться, настолько не подходили ему, что это даже не смешно. Он никогда не умел добиваться женщин – они всегда находили его сами. Или, по крайней мере, так сделала Анафема. Но, опять же, Ньют Пульсифер до одури влюблен в Анафему. Он также очень любит их коттедж. Да, тот слегка побитый, обветшалый, и можно подобрать десятки подобных эпитетов, но это – их дом, в котором они покрасили стены во всевозможные смелые цвета, развесили оккультные работы Анафемы и старые литографии Ньюта. И каждую ночь забираются в свою кровать – с простынями, с этим скрипучим каркасом, с тихим, мягким сопением Анафемы рядом. Ньют любит и свою работу. Ему нравится Ecdyses. Он ничего не смыслит в виноградных лозах и винах, кроме того, как они ощущаются в его обыкновенном, ничем не примечательном рту, но ему нравится вкус. Ему нравится осознавать, что они выросли буквально здесь, за домом; что странные ритуалы Кроули и ведьмовские штучки Анафемы помогают всему этому оказаться на их дегустационном столе. Ему, к счастью, не нужно вникать во все нюансы. Все, что от него требуется, – рассказывать о винах, их вкусах и ароматах, о том, чем каждое из них отличается от остальных. А еще Ньют абсолютно влюблен в свою кухню. Точнее, в кухню, которую он делит с Брайаном. (Он, к слову, любит и Брайана: тот ужасно уморителен, выдает чудовищные каламбуры про выпечку и готовит совершенно великолепный киш. И, кажется, он – самое сердце ЭТИХ) Ньюту нравится работать с осязаемыми ингредиентами – мукой, дрожжами, сахаром – и комбинировать их по-всякому. Раз в неделю он приходит, чтобы приготовить гигантские партии теста для булочек с корицей и кофейного пирога. Этим он знаменит. Кто бы мог подумать, что неуклюжий Ньют в огромных очках, с двумя левыми ногами, способностью ломать технику и ронять калькуляторы – кто бы мог подумать, что Ньют Пульсифер станет известен хоть чем-то? Так что да, Ньют, по сути, влюблен во все. Он не умеет говорить об этом словами, не знает, как выразить свои чувства. Поэтому делает то, что у него получается лучше всего: поддерживает. Печет хлеб. Делится вином. Любит Анафему. И просто… существует. Уорлок Даулинг не дурак. Он понимает, что с Азом что-то происходит. Что-то большее, чем сам факт того, что он и Кроули… в отношениях? Занимаются сексом? Работают над чем-то? Он не знает, какое слово подобрать. Но слово не так уж важно – достаточно взглянуть на них, чтобы понять: да, что-то происходит. У него, в конце концов, есть глаза. Аз последние пару недель буквально раздевает Кроули взглядом – и хорошо еще, что теперь он хотя бы делает это не при Уорлоке. Но дело не только в этом. Судя по количеству ужасно сладких взглядов и улыбок, которыми Кроули одаривал Аза в последние неделю-две, кажется, что у них все идет хорошо. Аз, конечно, улыбается в ответ. Но улыбка с него будто соскальзывает стоит Кроули отвернуться. К тому же эта книга – это… Это обезьянье дерьмо без примесей. Ладно, это не совсем справедливо. Даже худшие работы Аза все равно великолепны. Но такую книгу мог бы написать даже Уорлок. Она откровенно коммерческая, чрезмерно веселая и настолько заточенная под целевую аудиторию, что от нее хочется блевать. Ранние наброски романа Аза были захватывающими. Идеальными? Ну, нет. С тех пор как им дали это задание, Уорлок основательно копается в издательской индустрии и знает, что именно понадобится, чтобы пройти по тонкой грани между кулинарной книгой и мемуарами. Но в тех первых отрывках было нечто особенное. Уникальное. Именно это Уорлок увидел в творчестве Азирафеля, когда подписался на его блог – черт знает, сколько гребаных лет назад. И дело тут не в Кроули. Уорлок уже видел, как Аз вступает в короткие отношения, и обычно это приводит к творческому взрыву, к поэзии, к воспоминаниям, к сложным блюдам, детально описываемым в блоге, к романтическим винным обзорам. Но сейчас что-то не так. И Уорлок знает, что Аз не любит обсуждать эти вещи. Но скоро ему придется. Азирафелю предстоит принять несколько важных решений. Если он окончательно свяжет себя с коммерческой хернёй, которую отправляет Габриэлю, то навсегда застрянет в этой нише. И в этом нет ничего плохого, но Уорлок хочет, чтобы это был осознанный выбор Азирафеля, а не то, что просто произошло само собой. Он хочет для Аза только лучшего. Правда хочет. Но Уорлок очень, очень устал от того, что Азирафель просто позволяет всему случаться, словно боится даже подумать о том, чего хочет сам. К счастью, сегодня ему не надо об этом думать. Он у Адама. Пеппер прижимается к нему, а Адам приносит в постель оставшуюся бутылку виски и сырную тарелку, чтобы они могли смотреть «Ведьмака», пока все не заснут. Анафема одновременно любит и ненавидит машину Ньюта. Это маленький потрепанный Honda Fit – разумеется, ярко-оранжевый – и по какой-то абсурдной причине Ньют называет его Билл Корвега. Судя по по его рассказам, эта машина раз в двадцать лучше той, что у него была до встречи с ней – ярко-синее чудовище, которое он называл Дик Турпин. (Анафема категорически отказывается спрашивать про эти имена. И гуглить их тоже. Она боится, что ей придется бросить Ньюта исключительно из-за прозвищ для машин, которые он придумал.) Но Ньют любит свои машины. Да, он покупает их подержанными и потрепанными, но заботится о них. Вовремя отвозит на полное техобслуживание, и даже разговаривает с ними. Анафема же терпеть не может водить машину, просто охренеть как не любит, так что за рулем всегда Ньют. Дорога домой после работы убаюкивает. У ног Анафемы покоится сумка с полупустой бутылкой Magnificat и парой круассанов, а в голове разливается тот особенный, изнуряющий, но приятный кайф – неизменный спутник долгого дня на ногах и пары лишних бокалов. Гулкое удовлетворение медленно просачивается в кости, оседая уютной тяжестью. Ньют, барабаня пальцами по потрепанному рулю, нарушает уютную тишину: – Что, черт возьми, сегодня творилось с Кроули? Анафема улыбается, глядя на своего прекрасного идиота. Она обожает эти моменты, когда он не замечает очевидного. – А ты как думаешь? – в ее голосе играет понимающая усмешка. – Его парень заехал за ним. Ньют на мгновение замирает, переваривая информацию, и его озаряет: – Они... О. – Формальных доказательств у меня нет, но... Ты же понимаешь? Я просто знаю. Его тихое хихиканье заполняет салон машины. – Опять твое предвидение? У них это называется словом на букву П – так выходит забавнее. Интуиция Анафемы, ее пророческое чувство. Она кивает, но потом добавляет с неожиданной серьезностью: – Ага. Только я не уверена, что это хорошо. Ньют издает свой фирменный звук – эту очаровательную смесь дружеской насмешки и искреннего интереса: – Оооо. Расскажи. Анафема задумчиво смотрит в окно. – Они вместе, или вот-вот будут. Но это что-то... масштабное. Понимаешь? Это либо обернется чем-то потрясающим, либо станет полной катастрофой. И я не могу понять, к чему все идет. – Ана, – мягко говорит Ньют, – такова уж жизнь. Его простая фраза вызывает у неё приступ искреннего смеха. Боже, как же она любит этого человека! Анафема прекрасно осознает свою склонность к драматизму – это часть ее натуры. А милый, простой Ньют всегда находит способ развернуть ситуацию так, чтобы унять ее тревоги. Сквозь затихающий смех она выдыхает: – Значит, в этом весь смысл слова на П? Я просто придираюсь к жизни? – Анафема Девайс, – в его голосе слышна улыбка, – ты совершенно ужасная ведьма. И я тебя люблю. Она тянется к нему, сжимая его руку, а потом, помолчав, произносит с легким удивлением: – Энтони Дж. Кроули влюблен. По-настоящему. Ты можешь себе это представить? Ньют только фыркает в ответ: – Чистый Армагеддон. Натуральный конец света.​​​​​​​​​​​​​​​​ Кроули гудит. Не в алкогольном смысле. Он, блядь, просто на грани – от тревоги, от напряжения, даже не уверен, хорошо это или плохо. Просто что-то вроде… блядь. Все его тело в состоянии повышенной готовности: бей или беги. Объективно никакой угрозы нет. Но Кроули все равно чувствует ее – как фантомную боль, как холодок между лопаток. И, может быть, не зря: недавно Хастур и Лигур пытались проникнуть на территорию. Наверняка хотели покопаться в одном из зданий Ecdyses, подбросить что-нибудь подозрительное. Но им не повезло: рядом оказались Адам и Уорлок. На вопрос, что они там делали, Адам выдал: «Фотографии для блога», с такой хитрой улыбкой, что сразу стало ясно – дело нечисто. Впрочем, какая разница – главное, что Кроули удалось выставить обоих инспекторов, используя этих здоровых молодых парней как молчаливое напоминание о возможных проблемах. (Ладно, возможно, он слегка драматизирует. Но какая, к черту, разница?)​​​​​​​​​​​​​​​​ Было чертовски приятно застукать Хастура и Лигура на горячем. И хотя те сразу же испарились, Кроули все равно подал заявление в местное отделение полиции, и Уорлок, и Адам подписали его. Конечно, после этого Кроули сделал четыре глубоких вдоха, а затем чуть ли не разобрал здание по кирпичику, пытаясь понять, что могли туда подбросить, чтобы подставить его. Он ничего не нашел, но это ещё не значило, что там действительно ничего нет. Сейчас Кроули на взводе. Он чувствует себя наполовину побежденным, наполовину разбитым. Анафема не перестает бросать на него обеспокоенные взгляды, Ньют участливо предлагает воду. В своем кабинете Адам сидит за закрытой дверью вместе с Уорлоком и Уэнслидейлом – наверняка режутся в какую-нибудь дурацкую мобильную игру. «Успокойся, черт возьми», – приказывает себе Кроули. Мысль позвонить Азирафелю, позвать его сюда, настойчиво крутится в голове. Но он не может. Он и так уже слишком много себе позволил, слишком сильно надавил на удачу. Азирафель ничего не сказал, но Кроули знает. Там, среди старых лоз, он раскрылся перед ним, вытащил наружу весь тот хаос, что сделал его тем, кто он есть. Обнажил его, описал, представил. И Азирафель был... добрым. Внимательным. Слушал с благоговением, с той утонченностью, о которой Кроули мог только мечтать. А потом они зашли внутрь, сделали друг другу незабываемый минет… И ничего не изменилось. Азирафель остался точно таким же, каким был до этого: вежливым, добрым, спокойным, сдержанным. Он не стал ни холоднее, ни теплее, не показал ничего похожего на ответную уязвимость. Кроули, конечно, абсолютный ёбаный идиот, так что, может, ему все это просто кажется. Он хотел начать что-то строить – мост между ними, что-то, сделанное из их понимания друг друга. И может, это даже хорошо, что Азирафель продолжает обращаться с ним так же, как и раньше. Ничего не меняется? Может, в этом и суть. Блядь, ему, наверное, стоит спросить Анафему – все это уже становится смехотворным. Потому что Кроули хочет об этом поговорить. О том, какого хрена они делают. О том, кто, блядь, они вообще такие. О том, что, черт возьми, будет, когда закончится лето. А ведь Кроули никогда не хочет говорить ни о чем. Никогда. Так что если он дошел до такого – значит, мир, скорее всего, уже на грани конца. Апокалипсис 2019. Последний винтаж Ecdyses, который вообще когда-либо разольют по бокалам. Черт, если даже этот тотальный эмоциональный пиздец, живущий внутри Кроули, хочет поговорить – то какова, блядь, отговорка у Азирафеля? Он ведь был таким уверенным: уверенно разбирал Кроули по кусочкам – и это было охуенно. Но сам Азирафель все это время выглядел стабильным. Спокойным. Уверенным. Блядь, Кроули обожает это выражение на его лице – и ненавидит, когда оно исчезает. Кроули – долбанный бардак. Кого это, в самом деле, удивляет? «Иногда мы доходим до такого момента, когда все вокруг нас – хорошо. Но это хорошо какое-то… ну, не совсем понятное. У каждого из нас есть свои ограничения. У нас есть определенный запас энергии на день: на то, чтобы написать столько-то слов, справиться с таким-то количеством дел. У нас есть определённая пропускная способность – чтобы впитать столько-то ярких моментов, выдержать столько-то грозовых туч. И, насколько я могу судить, такое случается даже в лучшие времена: нас захлестывает, перегружает. Мы тратим больше, чем есть в памяти; уходим в минус по эмоциональной кредитке; обжигаемся о горячую плиту; остаемся без сил. И вот оно. Здесь и сейчас. Слишком много всего. И слишком быстро, чтобы осознать.​​​​​​​​​​​​​​​​ Кроули, как обычно, прекрасен. Но он поделился со мной порцией своей уязвимости, и я… Я не был к этому готов. Вообще не был. Книга идет очень хорошо, и Габриэль наконец-то, – наконец-то! – доволен тем, что я выкладываю. Не то чтобы он когда-либо выражал недовольство, конечно, но он всегда подразумевал, что есть некий уровень, до которого я еще не дорос, и он хотел, чтобы я его достиг. И я действительно чувствую, что достиг! Даже несмотря на то, что я ставлю гораздо больше восклицательных знаков и говорю, как возбужденный юноша на стероидах! Я… О, черт. Ничто больше не имеет смысла. Я приехал сюда писать, но вместо этого топчусь на месте, выдавая бессмысленные страницы в тщетных попытках угодить боссу, который меня совершенно не понимает. Я приехал учиться, но провалился в пустоту. И вот я здесь, с этими непрошеными чувствами к Кроули, но все как в тумане – не знаю, готов ли, там ли я, действительно ли во всем этом. Я даже не уверен, что по-настоящему понял его в те редкие моменты откровенности. Я спрятался в физическом – так проще делать вид, что все в порядке. Кроули завораживает, искушает, уводит от любых рациональных мыслей. Как же легко позволить нашим телам говорить на языке прикосновений – губами, руками, кожей, – избегая тех важных слов, которые я боюсь даже произнести. Физическая близость надежна и понятна. Она не требует объяснений. Я не хочу заглядывать в эту бездну. Просто выплескиваю все на страницы и прячу их подальше. Открываю чистый документ, начинаю новую главу. Это либо превратится в очередную бессмыслицу для Габриэля, либо станет еще одним заключенным, спрятанным в той потайной папке, в той личной тюрьме. У меня нет времени на эти терзания – я пытаюсь перестроить всю свою карьеру, всю свою жизнь. Кто бы мог подумать, что старый виноградник пустит корни прямо в мое сердце?.​​​​​​​​​​​​​​​ Я уже не понимаю ни своих слов, ни своих записей. Я чувствую себя здесь дома больше, чем в Лос-Анджелесе, но все же это не мой дом. Мысль о конце лета каждый раз сбивает с толку, хотя, казалось бы, это так просто – вернуться туда, где я должен быть. В воздухе висит слишком много недосказанного, слишком много того, о чем я не хочу думать. Ведь у меня все прекрасно! Замечательная работа, которая дарит такие впечатления – я должен быть благодарен за то, что мне дают. Думаю, Кроули, ты движешься слишком быстро для меня.​​​​​​​​​​​​​​​​» Наконец-то – после стольких попыток! – Анафеме удается усадить Кроули, чтобы поговорить с ними. С ней и Ньютом. Адам тоже здесь, и Анафема его обожает. Он, как младший брат, которого у нее никогда не было. (Она – единственный ребёнок в семье, но у нее достаточно кузенов разного возраста, чтобы понять: младший брат ей бы точно не понравился. Анафема отлично осознаёт свои недостатки – так же ясно, как и чужие; делиться вниманием она бы не захотела.) Они подлавливают его в день, когда Азирафеля еще нет. Все трое на одной волне, кружат вокруг Кроули по разным траекториям, чтобы он не сбежал. Кроули что-то подозревает, но пока не понимает, что именно происходит. Его взгляд то и дело возвращается к двери, словно он ждет, что кто-то войдет. Или, может быть, надеется – и они прекрасно знают, кто этот кто-то. В итоге они загоняют Кроули в центр большой V-образной стойки дегустационного бара Ecdyses, где обычно собираются постоянные посетители. Кроули окидывает взглядом каждого по очереди, потом издает долгий стон и, стянув солнцезащитные очки, запускает пальцы в волосы, а затем трет лицо.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Отъебитесь, – говорит он. – Неа, – бодро отвечает Ньют. – Черт возьми, нет, – добавляет Адам. – Сядь, – отрезает Анафема, и в ее голосе звенит сталь. Кроули демонстративно озирается, словно прикидывая путь к бегству через дегустационную стойку, но Адам молниеносно хватает его за лодыжку. С театральным вздохом Кроули сдается и опускается на барный стул. Привычным жестом водружает солнцезащитные очки обратно на переносицу, будто выстраивая защитный барьер между собой и миром. Ньют, уловив момент, протягивает ему открытую бутылку Apocalypse. Боже, Анафеме нравится, как Ньют иногда читает ее мысли. Адам поднимает стакан. Кроули взмахивает рукой, откупоривает неплотно прилегающую пробку и делает глоток. – Давайте уже, выплюньте это, засранцы, – Кроули нарочито небрежно растекается по стойке, пытаясь казаться расслабленным. Анафема внимательно наблюдает: поза у него спокойная, даже слишком. А значит он напряжен до предела. – Это ты выплюни, – скалится Адам, и Кроули поджимает губы, словно собирается выплеснуть полный рот вина прямо в его взлохмаченные волосы. Адам, хохоча, поспешно отступает, и Кроули приходится с трудом сглотнуть. Ньют тихонько фыркает в свой бокал с Judith. Анафема вздыхает и подтаскивает табурет, усаживаясь прямо напротив Кроули. – Поговори с нами, Энтони. Что происходит? Кроули шипит – именно поэтому Анафема иногда использует его имя: это его выбивает из колеи, значит, очко в ее пользу. – Я… ээ… аа, что... – он спотыкается на словах, выдавая целую коллекцию гласных звуков. – Ты о чем? Ньют фыркает. – О твоем парне, – подхватывает Адам с хитрой ухмылкой.​​​​​​​​​​​​​​​​ Шипение Кроули добавляет целый словарь согласных. – Это не... не то, что вы думаете, мартышки чертовы, одно гребаное свидание за ужином, а вы все уже лезете в душу, черт подери. Займитесь своей жизнью. Анафема хохочет. Чем сильнее Кроули защищается, тем изобретательнее становится его брань. Это просто восхитительно. Она помнит, как он время от времени заводил какие-то случайные связи – может быть, из них и могло что-то выйти, если бы он захотел. Но вот таким она его еще не видела. – Кроули, – говорит она голосом, который использует ее мать, когда звонит спросить о снах Анафемы. – Мы просто хотим знать, как себя вести, когда он здесь, ладно? Дай нам хоть какую-то информацию. Какие-нибудь рекомендации. Кроули смотрит на нее тяжелым взглядом, который она чувствует даже сквозь темные линзы его очков. Конечно, Анафему этим не напугать – она и похуже взгляды выдерживала, пока защищала докторскую. Но она действительно не пытается давить – ей просто хочется знать. – Он тебе нравится, – произносит Ньют в наступившей тишине, и о, как же Анафема его любит. С Ньютом трудно спорить. Все потому, что он невероятно искренний. Ньют – просто человек с добрым сердцем, пытающийся сделать для всех все, что в его силах, и он несет эту доброту повсюду. У Ньюта никогда не бывает скрытых мотивов, кроме желания осчастливить тех, кто ему дорог, и ему так легко угодить, что очень трудно сказать ему «нет». Даже такой человек, как Кроули, который любит топтать все вокруг ради удовольствия, не станет обижать Ньюта. Кроули издает протяжное ааааааайиииииссссссс, а потом опускает голову и цедит: – Ну да, он нормальный парень – отлично, Ньютон, потрясающая проницательность.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Кроули, – рычит Анафема (Ньют – душа-человек, Анафема же, при всей своей учености и любви к логике, сейчас должна действовать напористо. Или хитро. Она никогда не уверена, что именно она должна делать. Приходилось выслушивать тирады одной из тетушек о том, как плохо она представляет ведьмовство. Не Агнес – другой тетушки. Тогда Анафему куда больше волновал расизм. И трансфобия.) – Значит, он тебе нравится, – продолжает Ньют, весь в нетерпении и искренности, и, может быть, нечестно со стороны Анафемы наслаждаться тем, как Ньют может направлять свою искренность на Кроули словно пушку, но ей нравится. – Это что-то маленькое или большое? Мимолетное или серьезное? Он уже стал здесь своим; нам обращаться с ним как с другом или как с твоим партнером? Лицо Кроули заливается таким румянцем, какого Анафема не видела уже... черт, годы. В таком виде он выглядит до невозможности очаровательно. Анафему совсем не привлекает Кроули – она содрогается при этой мысли, – но эту особенную эстетику – пылающие щеки и рыжие волосы, спадающие вниз, – она способна оценить. – А как насчет вас двоих, – огрызается Кроули, но Ньют уже готов к этому. – Большое дело, серьезное, мы партнеры, – гордо заявляет он, бросая на Анафему взгляд, в котором все то же очарование, что и в день их знакомства. – Давай, Кроули, постарайся. – Я вас всех ненавижу, – объявляет Кроули и делает еще глоток из бутылки. – Сейчас это маленькое, может стать большим потом. Не мимолетное, но и не серьезное. Наверное. Пока не определился. О, теперь Анафема им гордится. Кроули потребовалось полтора года, чтобы просто признать их дружбу, хотя она стала его единственной ученицей с самого начала, и они сразу поладили. Двигаться в таком темпе – путь к самоуничтожению. Теперь Кроули хотя бы говорит об этом вслух. – Тогда хватит, – говорит Кроули, опустошая бутылку одним глотком. – А что насчет остальных? Анафема встречается взглядом с Ньютом, улыбается и пожимает плечами. – Мы с Уорлоком теперь вместе, – объявляет Адам, – и встречаемся с Пеппер как пара. – Он ухмыляется, словно ожидая шокированной реакции. Анафема моргает, переваривая информацию, а потом искренне радуется за них. Тем не менее она прочищает горло и разворачивается на пятках как раз когда Кроули хохочет и наклоняется к Адаму: – Выкладывай. Ньют любит размеренные движения при приготовлении хлеба. Ему нравится добиваться идеального соотношения муки и воды, нежно пестовать дрожжи в их теплой заводи перед добавлением – но замешивание? Замешивание особенно успокаивает. Как вязание (еще одно занятие, в котором Ньют преуспел; еще одно дело, где он любит мягкие повторяющиеся узоры). Надавить и поднять: надавить и поднять, толкая тесто вперед ладонями, затем загибая край. Снова и снова. И всегда наступает этот волшебный момент, когда все складывается воедино – что-то там с клейковиной; Ньют совсем не химик, но опыт научил его безошибочно это чувствовать. Он может сразу определить, когда тесто готово: что-то в его текстуре, в том, как оно подается вперед или откидывается назад. Сегодня вечером он готовит тесто для булочек с корицей. Замешивает с вечера, чтобы оно поднялось, а назавтра обомнет его и добавит начинку. Это успокаивает, радует руки и божественно пахнет. Адам проскальзывает обратно на кухню с предвкушающей ухмылкой на лице, и Ньют закатывает глаза. – Адам Янг, – говорит он, – тебе нельзя есть сырое тесто. – Пока это меня не убило, – отвечает Адам и тянется к тесту. Ньют отмахивается от его руки, и мука оседает на рукаве Адама. – Ты правда вернулся сюда за сырыми булочками с корицей или опять прячешься? – как бы между прочим спрашивает Ньют, разминая тесто ладонями. Оно почти готово, но все еще чувствуется напряжение; не совсем то. – Я не прячусь! – возмущается Адам. – Я не виноват, что Кроули говорит, будто я его в последнее время пугаю. – Конечно, это не твоя вина, – отвечает Ньют таким тоном, что Адам бросает на него удивленный взгляд.​​​​​​​​​​​​​​​​ Адам проводит пальцем по рассыпанной муке и облизывает ее. Кто знает, зачем. Он хмыкает. – Если вопрос о том, что он хочет сделать с этим местом, его пугает, то пусть посмотрит, как я общаюсь с другими нашими клиентами. – Почему бы тебе просто, ну, знаешь, – начинает Ньют, – не спросить его? Они уже вели такой разговор. В этом году все они наконец-то на одной волне – готовы, – и, честно говоря, мозг Ньюта недостаточно стратегически настроен, чтобы понять, чего ждет Адам. К его удивлению, Адам хмурится, вдавливая подушечку большого пальца в очередную горстку муки (Что? Выпечка – дело грязное). – Я хотел подождать, пока у него все наладится, но сейчас готов просто швырнуть бумаги ему на стол и наорать. – Думаю, – осторожно говорит Ньют, – что иногда Кроули слишком занят, чтобы заметить тонкие намеки. Адам вздыхает и проводит ладонями по лицу, размазывая муку. – Знаю, знаю. Но каковы шансы, что он не прогонит нас, как пытается сделать это с Адской конторой? Кроули не хочет делиться, в этом вся проблема. А я не хочу все испортить, вывалив слишком рано, и разрушить концепцию для всех нас. Ньют размышляет. Надавливает на тесто, складывает обратно. В этот раз добавляет еще щепотку смеси сахара с корицей – кажется, так нужно. Это как с тестом: давишь, давишь и давишь, пока все не встанет на свои места. Кроули пришел бы в ярость, узнав, что Ньют сравнивает его с булочкой с корицей. Он фыркает, не сдержавшись. – Я поговорю с Аной, – говорит он. – Посмотрим, есть ли у нее мысли о том, когда лучше подойти к нему. – Круто, – отвечает Адам. – Пойду спрячусь в морозилке. Разбуди через час, чтобы я мог оттаять.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Азирафель, – начинает Уорлок. – Нет, – отвечает Азирафель. Уорлок проводит руками по лицу, потом тянется к волосам, сжимает их в кулаках, выдергивая из небрежного хвоста на затылке. – Я знаю, что это не твоя книга, – говорит Уорлок. Азирафель драматично ахает и прижимает планшет к себе: – Это не... я не могу... что ты имеешь в виду, мой дорогой мальчик? – Иисус, блядь, плакал, Аз, – огрызается Уорлок. – Это же я. Я не угроза. Я, блядь, на твоей стороне. Азирафель ощетинивается, расправляя плечи – а потом сдувается, оседает, упираясь лбом в ладонь и подпирая стол локтем. – Прости, дорогой, – бормочет Аз. – У меня сейчас непростое время. «Я вижу», – не произносит Уорлок вслух. Учитывая его знакомство с работами Аза, те отрывки, что Аз присылал вначале, и то, что Майкл пишет об этом каждые восемь часов – Уорлок уверен, что дело не в его воображении. – Слушай, мы не обязаны обсуждать все твои проблемы, – говорит он Азу. – Но нам нужно хотя бы поговорить об этом, потому что это твоя работа, а я защищаю твою работу. Ясно? Он старается быть мягким. Его задача – понять и наилучшим образом соотнести желания Аза с реальностью. А Уорлок в этом хорош.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Ты прав, – говорит Аз тоном, похожим на признание поражения. – Слушай, давай я соберу кое-какие заметки, и мы сможем... ну... у меня есть еще одна или две идеи. Просто это стало чем-то вроде... дневника, если можно так выразиться. Дневник. Свалка мыслей. Позволь мне отфильтровать его, чтобы получить несколько реальных образцов для написания, а потом я обещаю, что позволю тебе высказать все, что ты думаешь об этом. Уорлок считает, что это лучшее предложение, которое он может получить. Он видит, что Азирафель с трудом справляется со своей личной и творческой жизнью, и старается быть объективным, хотя у самого все немного хрупко и непонятно. Он влился в компанию ЭТИХ так, будто всегда там был – и как друг, и как... нечто большее. Они с Адамом, очень осторожно, встречаются; у них с Адамом и Пеппер – которая вообще не интересуется романтикой – втроем происходит что-то куда более физическое, и хотя все это еще очень ново, Уорлок думает, что со временем он мог бы, наверное… быть доволен? Счастлив? Но для этого нужно разобраться с Азом. Аз – его работодатель и друг; его кормилец и подопечный, каким-то образом, одновременно. И Уорлок все еще получает деньги за то, чтобы все шло как надо для Аза. – Тебе нужно снова встретиться с Кроули, – говорит он, стараясь сохранять легкий, непринужденный тон, потому что Аз вернулся домой после всего случившегося так, словно просто запихнул все тревоги в дальний карман. – О, ты думаешь? – спрашивает Аз, – но это звучит слишком поспешно и напряженно, и вдруг Уорлок осознает, что все еще стоит посреди комнаты, удивляясь, какие знаки он пропускал все это время. Он твердо говорит Азирафелю: – Да. Потому что, какая бы хрень ни творилась в голове у его Аза, Кроули ему полезен. Им обоим. Кроули понимающий, располагающий к себе, а главное – он заставляет Аза смеяться. Уорлок никогда не видел, чтобы Аз так смеялся. – Хм... Это нерешительный звук, но Уорлок все равно решает записать его как маленькую победу. Кроули в замешательстве. Азирафель здесь, мягкий и бледный в тусклом свете, и Кроули пытается рассказать ему историю о Хастуре и Лигуре, но сегодня людно, и Адам почему-то ушел, так что за прилавком только Анафема, Ньют и он сам. Азирафель раз двадцать говорил ему сосредоточиться на клиентах, что он и так в полном порядке, но Кроули просто... Блядь. Неважно. В глазах Азирафеля что-то такое, что Кроули не нравится; это заставляет его дергаться, действует на нервы. Азирафель смотрит на него так, будто уже прощается; будто его здесь совсем нет. Кроули чертовски ненавидит это. Это хуже всего. Но потом среди всей этой сумасшедшей суеты наступает тихий момент, застывший на секунду: Азирафель улыбается ему, уверенность вернулась на место, пока Кроули наполняет его бокал Lion's Den. – Сегодня не самый удачный вечер, мой дорогой. Почему бы тебе не зайти в пятницу вечером? Я могу попробовать что-нибудь приготовить, хотя не обещаю, что выйдет шикарно. Или съедобно, – добавляет он с самоиронией. – Винный и кулинарный критик, который не умеет готовить – давай, смейся.​​​​​​​​​​​​​​​​ «Я хочу тебя, – думает Кроули. – Таким, какой ты есть». – Пятница – это прекрасно, – говорит он вместо этого. – И я сам могу приготовить, если хочешь. У меня отлично получаются креветки. – О, – выдыхает Азирафель, мгновенно оживляясь. – Звучит восхитительно. Ну или, может, это просто гребаная тревожность Кроули? Азирафель смотрит на него так, будто креветки с чесноком – это свет жизни, тянется и сжимает ему руку, и… Иисусе, блядь, Кроули, возьми себя в руки. Он к чертовой матери все угробит, если не будет осторожен. Азирафель ведь тоже участвует в этом. – Отлично, – говорит он Азирафелю. – Тогда ты выбираешь вино. Из тех мест, что ты посещаешь для обзоров – подбери что-нибудь хорошее. Будет весело. – Это свидание, – говорит Азирафель, и Кроули хочется перегнуться через барную стойку и просто поцеловать его.​​​​​​​​​​​​​​​​ «Я стараюсь. Но… Ничто из этого не дается мне легко. Ничто из этого не относится к моим сильным сторонам, или к тому, на что у меня есть силы – эта формулировка неточна; она не вполне отражает кричащую пропасть между тем, где я хотел бы быть, и где я нахожусь. Есть моменты – места, шансы, – которые приходят к нам словно приглашения. И с ними – не цена, нет. Скорее, пошлина; риск, на который мы идём, протягивая руку, чтобы принять. А мы боимся. Отступаем, неуверенные в том, что принесет перемена, слишком устроившиеся в своей привычной жизни, чтобы попробовать то, что проходит мимо. Но почему? Почему мы сдерживаем себя? Разве мы не жаждем нового? Разве не текут у нас слюнки при виде следующего блюда? Конечно, я говорю не только о вине, хотя и к нему это применимо. Мы заказываем знакомое, потому что знаем его: его длину и ширину, вкусовой профиль, звучание. Мы стремимся избежать резкого, отвратительного, нежеланного. Но почему этот страх так силен? Почему этот комфорт въедается в кости? Может, мы боимся пустых трат? Времени, денег, собственных усилий? Это кажется нелепым – мы и так тратим впустую очень много жизни. Разве мы не теряем больше, выбирая известное вместо нового? Как соизмерить возможность с привычным? Вот оно, подлинное бедствие: оказаться в плену расчетов, уравнений риска и награды. И желание. Нельзя забывать о желании. Я не могу забыть желание, пульсирующее в ладонях. Как ноют от него даже ступни: это сокрушительное отчаяние. Я бы притянул Кроули к себе, не отпуская целый день, может, тридцать шесть часов, если позволят. А почему бы и нет? Ситуация реальна, вот она, передо мной: долина Русской Реки разворачивается словно живой, дышащий ковер гостеприимства – Напа, Сонома и все их маленькие винодельни. Я мог бы решиться. Мог бы вложиться по-настоящему, как будто останусь здесь навсегда; стать частью этой земли, позволить себе погрузиться в нее до самого дна. Кроули уже решился, уже предложил, он там. А я стараюсь, стараюсь… я пытаюсь ответить тем же, быть рядом, как мы оба хотим, хотя ни один из нас не способен это сказать вслух. Мы как детали пазла, скользящие в темноте. И если вдруг подходим… что тогда? Дело ведь не в страхе перемен. Я боюсь не их. Я боюсь боли, которая за ними приходит. Я не могу отступить. Но и шагнуть вперед не в силах. Мы будто застыли – и все же я тянусь к этому так же сильно, как боюсь поддаться желанию. Иногда мне кажется, что я уже слишком стар для плодов, что растут на этой земле. Иногда мне кажется, что я… Иногда я просто боюсь. Вот оно. В этом вся суть». – А это 2015 Adam and Eve Reserve, – говорит Анафема клиенту. Пока что он кажется немного винным снобом, но ей нравятся подобные вызовы, и она знает, какие вина достать, чтобы произвести впечатление. Этот человек начинает с белых вин, но обычный дегустационный полёт его не впечатляет, поэтому Анафема переходит к дегустационному полёту Red Reserve – четырем лучшим темным красным винам. Если и этот набор не зацепит клиента, Анафема сочтет, что с этими винами ему не по пути. – Я также налила вам 2014 Adam and Eve Reserve, – продолжает она, жестикулируя. – Как вы, я уверена, знаете, 2014 год был последним из тех золотых лет, которые мы недавно пережили здесь, в Долине. 2015-й – звездный, но вы абсолютно точно можете почувствовать разницу в погоде, которая у нас была. – В 2015 году все созрело рано, – отвечают они, поворачивая бокал знакомым жестом. – Все такое фруктовое, выразительное в аромате. ​​​​​​​​​​​​​​​​– Ну, некоторые люди предпочитают именно это, – манерно сообщает Анафема. – Не каждый рот создан для того, чтобы справляться с танинами и кожей. Клиент слегка вздрагивает, опуская бокал и беря в руки вино 2014 года. Однако даже такой привередливый человек не может скрыть реакцию на первоклассный Zinfandel 2014 года. В те годы было много солнца и ветра, и виноград был великолепно полным на лозе. – Вот этот, – говорит клиент. – До этого все было слишком… простым. А вот это – превосходно. Анафема едва сдерживается, чтобы не закатить глаза, но все же раздраженно фыркает – она не собирается молча слушать, как кто-то критикует ее родные места. – Похоже, вы предпочитаете красные, – говорит она, сдержавшись и не добавив сэр или мэм, потому что очень старается не делать поспешных выводов. – Могу включить в дегустацию наш Lilith Reserve 2014 года, если хотите. – Да, пожалуйста, – говорят они, снова отпивая вино 2015 года. – И вы правы. Я не очень люблю белые вина. – Тогда с какой стати вы устроили дегустационный полёт? – спрашивает Анафема. Она знает, что иногда бывает слишком прямолинейной, но люди с таким отношением просто выводят ее из себя. Они смотрят на нее и смеются – на удивление странным ржавым звуком, будто не смеялись уже год. – Чтобы узнать, понравится ли мне, конечно же, – говорят они почти обиженно, и почему-то это тоже заставляет Анафему смеяться. (Хотя она все еще раздражена.) – Сейчас принесу наш Pinot 2014, и все для вас подготовлю, – говорит она клиенту. Она обязательно добавит плату за дегустацию в счет; иногда, если она достаточно убеждена, она позволяет людям взять бесплатный образец, но этот человек, похоже, относится к процессу очень серьезно. Кроме того, оскорбление этих белых вин стоит 5 долларов. Это самое любимое Chardonnay Анафемы во всем мире. Проверяя открытые бутылки – нет ли одной уже начатой, – Анафема замечает Кроули краем глаза. Сегодня его волосы заплетены в потрясающе небрежную косу: спутанную, растрепанную, и он склонился над прилавком, флиртуя с Азирафелем. Тот выглядит расслабленным, верхняя пуговица рубашки расстегнута; он весело машет ей рукой, и Анафема отвечает ему тем же, направляясь в подвал. Ее снова охватывает чувство осознания – момент, когда она произносит слово на П, – что есть что-то ужасно важное в том, как они сидят вдвоем. Это похоже на рост чего-то значительного, жизненно важного, нового. Хотя, возможно, все это в ее голове. Кажется, что все вокруг подталкивают их друг к другу, а она, возможно, просто черпает идеи из этого. Анафема возвращается в дегустационный зал и открывает бутылку Pinot Noir 2014 года. Существуют правила, когда открывать бутылку резерва, но Анафема хороша в своем деле, и по самому вкусу воздуха она может сказать – этот человек готов купить несколько бутылок, если среди них найдутся те, что пройдут его суровый суд. – Вот, – говорит она с улыбкой. – Lilith Reserve 2014. У вас уже есть и Lilith 2015 года, так что это идеально для сравнения. Долгое мгновение клиент смотрит на Анафему, а затем протягивает руку к бокалу. – Я доверяю вам, – говорят они немного резко, и Анафема усмехается, потому что раз он это признал, значит, он у нее в руках. Ньют бросает свои боксеры в корзину для белья и натягивает пижамные штаны. Боже, как же приятно закончить этот день; пятницы всегда немного ужасны. Анафема взяла на себя несколько более грубых клиентов, что Ньют всегда ценит, вот только это оставляет его со случайными посетителями: туристами, пришедшими сюда скорее для того, чтобы медленно смаковать крошечные глотки ради опыта. Они разговаривают. Ньют может завязать беседу хоть с флагштоком, но всегда наступает момент, когда у него просто заканчиваются слова. Анафема уже свернулась калачиком в углу дивана под их любимым одеялом – сегодня на удивление тепло, 15 градусов, но Анафеме нравится чувствовать что-то на себе. Этим чем-то периодически оказывается Ньют, который за долгие годы научился ложиться на партнершу с весом, достаточным для того, чтобы она его почувствовала, не вдавливая в матрас или диван. Этому нужно учиться, но когда он это понял, ему стало очень приятно слышать, как Анафема вздыхает ему в ухо, когда все ее тело расслабляется и тает. Сегодня, однако, она поднимает край одеяла. Ньют послушно забирается внутрь. В большинстве ночей ему нравится обнимать Анафему, но бывают моменты, когда ей нужно обнять его, и Ньют не против. Он утыкается головой в ее плечо и устраивает свои длинные конечности на диване, позволяя Ане притянуть его к себе. – Выдохлась, – наконец говорит она. – Сделала много хороших продаж, заметь, это будет отличная неделя для нас, но, черт подери, люди бывают иногда такими противными. – Но у тебя это так хорошо получается, – говорит Ньют, закидывая руку ей на бёдра. –Ты попадаешь в нужные ноты приятной обиды и пассивной агрессии. Я бы так не смог, даже если бы попытался, – сокрушается он.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Нет, ты не смог бы, – говорит она, прижимаясь поцелуем к его макушке. – Вот почему я это делаю сама. – И тебе это нравится, – фыркает в ответ Ньют. – Не ври мне. Он чувствует, как она хихикает под ним. – Немного, – признает она. – Но это так утомительно. Уф. – Скоро выходной, – говорит Ньют. Воскресенье – это глоток свежего воздуха для них обоих. Анафема вздрагивает, затем притягивает его ближе. – Думал ли ты когда-нибудь, что окажешься здесь? – в ее голосе задумчивость. – Я не имею в виду конкретно здесь, но... Работать шесть дней из семи каждую неделю, подолгу, напряженно – вкладывать столько сил в карьеру? – Когда я был моложе, у меня не было особого драйва, – признается Ньют. – Я всегда думал, что в итоге стану клерком по зарплате или кем-то вроде. – Клерк по зарплате! – фыркает Анафема. – Ты бы зря растратил себя, милый. Думаешь, я не заметила, какие мышцы на руках ты накачал за эти годы? – Принуждать охлажденное тесто к мягкости – это тяжело, – говорит Ньют и слегка покачивается на ней, вызывая смешок. – Я не знаю, чем хотела заниматься, – говорит она. – Думаю, половина моей семьи ожидала, что я буду просто жить на ренту, отправлюсь в какое-нибудь драматическое приключение спасать дельфинов или что-то такое. Я даже не знала, что хочу работать, пока не прошла стажировку у Кроули. И вот я здесь. – И вот мы здесь. – Ньют поворачивается, чтобы чмокнуть ее в плечо сквозь ночную рубашку. – Ведьма и клерк по зарплате, а теперь помощники сомелье на самой драматичной винодельне в долине Русской реки. – Дурачок, – говорит Анафема, но все равно наклоняется его поцеловать. Они доели восхитительные креветки, приготовленные Кроули, – поданные с летними овощами, спаржей и цуккини поверх пасты лингвини – и принесенный им же торт Пища Ангела со свежей клубникой, – и кожа Азирафеля гудит. Он хорошо поел, хорошо выпил; у него есть бутылка восхитительного красного, он потягивает совершенно чудесный Syrah, и собирается рискнуть. Они растянулись на диване в его гостиной. По телевизору что-то крутят – какое-то странное кулинарное шоу, которое невероятно нравится Кроули, – и Азирафель чувствует, как в животе растет жидкое тепло. Оно на самом деле растет между ними обоими, судя по тому, как взгляд Кроули задерживается на руках и запястьях Азирафеля. Словно он хочет наклониться, прикоснуться к коже, нежно поцеловать их.​​​​​​​​​​​​​​​​ Азирафель никогда раньше не чувствовал себя таким желанным. Его фигура и манеры не совсем соответствуют современным идеалам сексуальности, но во взгляде Кроули есть что-то одновременно голодное и благоговейное, что заставляет Азирафеля чувствовать себя... желанным. Восхитительно желанным. Это затягивает, пьянит, и кажется, будто все вдруг стало на свои места. «Как я могу так сильно бояться, когда тебя нет, но одно твое присутствие заставляет все мои тревоги исчезнуть?» Кроули о чем-то болтает – киты? птицы? звезды? В какой-то момент это были все три – и Азирафель лишь на мгновение переводит взгляд. Одна нога Кроули закинута на диван, другая свешивается на пол, бёдра, кажется, неправильно сочленены с позвоночником. Он смотрит, сняв очки и улыбается. Одной рукой, в которой зажат бокал вина, опирается на спинку дивана, другой — яростно жестикулирует. Азирафель рационально понимает, что все его опасения не исчезнут сразу. Знает, что они будут здесь завтра, когда он проснется. Но сейчас все кажется таким правильным, и он не часто находит в себе подобную смелость. Он обычно так осторожен – но сегодня постарается не быть таким. Возможно, Кроули двигается быстро, но сегодня Азирафель постарается не отставать. Он и сам попробует идти немного быстрее. – Ангел? – голос Кроули прорывается сквозь его мысли, и Азирафель моргает. Кроули откинулся назад, улыбается, великолепно расслабленный. – Я ведь только что отговорил тебя от прыжка с обрыва, нет? Азирафель молчит, просто позволяет глазам проследить очертания Кроули, а затем вздыхает. – Прости, дорогой, – признается он. – Меня так и подмывает спросить тебя о чем-то ужасно прямолинейном, и это немного... неловко для меня. – Неловко? – улыбка становится шире, он наклоняется ближе. – Это же я, ангел. Никаких неловкостей. – Ну тогда… – вздыхает Азирафель. – Останешься на ночь? У Кроули перехватывает дыхание – это заметно, – но после пары фальстартов он произносит: – А что, у тебя есть планы на завтрак? Азирафель придвигается ближе на диване. Движение немного неуклюжее. – Кроули, – говорит он, внезапно захваченный моментом, интенсивностью связи между ними, тем, как хочется укусить Кроули и проглотить его, навсегда сохранить внутри своей пылающей груди. – Мой дорогой. Я прошу... Могу ли я... – Он замолкает, на мгновение опускает взгляд на свои руки, а потом поднимает снова, потому что они слегка дрожат. – Могу я отнести тебя в постель? Кроули звучно сглатывает. Его желание вспыхивает в комнате. Каждая унция его внимания прикована к Азирафелю, и это похоже на огонь, рожденный с лазерной точностью. Молчание тянется так долго, что Азирафель начинает бояться – все происходит слишком быстро, но тут Кроули делает глубокий вдох и протягивает руку. – Да, – говорит Кроули. Дальше — все как в тумане, словно они оба движутся сквозь густое облако желания. Азирафель встает и притягивает Кроули к себе. Кроули изгибается, хватаясь за волосы Азирафеля и его рубашку. Их поцелуи брызжут, как искры, обжигая губы, шею и кожу. Азирафель не уверен, но кажется, к тому времени, как он затащил их в спальню, они оба уже без рубашек. Наступает момент неподвижности – глаза Кроули обшаривают комнату, впитывая ее, будто он ожидает, что больше никогда ее не увидит, – который, кажется, впечатывается в память Азирафеля. Прикосновение Кроули к нему возвращает Азирафеля в то самое затуманенное состояние. По крайней мере, они уже добрались до кровати, и теперь – чудесно отчаянный момент: руки и губы изучают, оставляют следы, отмечают неизведанное. И еще одна вспышка: Кроули поднимает взгляд, когда его язык касается соска. Эти родные, не совпадающие по цвету глаза раскрыты так широко от возбуждения, что это почти напоминает испуг. Азирафелю необходим Кроули. До дрожи. – Кроули, – ловит он себя на том, что говорит это в момент, переполненный эмоциями, словно между ними нет границ. Его руки вцепились в ширинку Кроули, и он хочет потянуть, посмотреть, хватит ли сил, чтобы порвать. Он хочет вскрыть Кроули и насытиться им. – Кроули, могу ли я, могу ли я?..​​​​​​​​​​​​​ Это едва ли вопрос, но Кроули шипит да ему в ухо и оставляет на ключице Азирафеля синеющий поцелуй. – Ангел, – выдыхает Кроули, и Азирафель разжимает руки. В итоге они едва успевают избавиться от брюк и белья, как оказываются просто прижатыми друг к другу, слепо двигаясь, тяжело дыша, впиваясь в кожу. В какой-то странный момент Азирафель думает, что он, возможно, все еще не снял один носок. Но Кроули под ним, все эти острые углы выставлены напоказ, а руки лежат на бёдрах Азирафеля, притягивая его ближе, пока Кроули вжимается в него, и их члены скользят совсем рядом. Это какое-то безумие. Азирафель настолько погружен в процесс, как будто все его нервы ушли в отпуск, кроме тех, которые отчаянно хотят кончить, освободиться в этом тесном пространстве между его бёдрами и бёдрами Кроули; его зубы смыкаются на плече Кроули, внезапно прикусывая, и Кроули хнычет, похоже, он может кончить просто от одного только трения. Азирафель стонет, глубоко и отчаянно, вжимаясь в содрогающееся тело Кроули, пока не достигает ослепительной кульминации, его глаза закатываются в экстазе, и все, что он может слышать, это шипение даааааа Кроули, когда и он выстреливает между их животами. Кроули плывет на мягкой волне блаженства в послеоргазменной истоме, его нервы все еще тихо гудят. Его окружает запах Азирафеля; простыни пахнут им, или он пахнет простынями, или что бы это ни было. Он не совсем понимает, что произошло, но уверен, что только что кончил, вжимаясь в складку бедра Азирафеля, а что-то настолько простое и грубое не должно быть так чертовски приятно. Он уже начинает ёрзать – Азирафель ведь сказал останься на ночь, но что он имел в виду? Именно это или просто забирайся ко мне в постель? В голове начинают всплывать вопросы один за другим. Позвать мужчину в постель для, ну, этого… нгк акфжлхл… трения – это одно, а пригласить его остаться – совсем другое. Может, ему стоит ускользнуть на диван? О боже, он же абсолютно голый. Кроули обычно не раздевается с партнерами. Он знает, как он выглядит; он знает, что выглядит гораздо лучше в своей особенно сшитой на заказ одежде, чем без нее на чьем-то полу. Однако в данный момент ему хочется лишь прижаться к коже Азирафеля так близко, чтобы они оба растаяли. Обменяться электронами в квантовых пространствах; некоторые части Кроули теперь стали Азирафелем, и наоборот. Ему не стыдно быть голым, но это не помогает избавиться от нарастающего чувства страха в глубине живота. Он хочет дернуться, или напрячься, или сделать что-то глупое, и вдруг чувствует, как Азирафель подхватывает его, притягивая к себе так, что его спина оказывается прижатой к мягкому животу Азирафеля. – Останься, Кроули, – шепчет он. – Останься на ночь со мной, пожалуйста. Кроули понимает, что они оба идут на риск – или съезжают на грузовике с обрыва; он не уверен, какая метафора в итоге окажется более точной. Но Азирафель бормочет что-то сонное в волосы Кроули, и, черт возьми, он тверд, надежен, как стена. Кроули внезапно обессилел, но это скорее ощущение блаженства: ангел позади него, восхитительно грязные взаимные оргазмы, простор кожи. Приглашение в постель Азирафеля; в его комнату. Он что, под кайфом? Это гребаный винный сон? Да какая, блядь, разница? Ему здесь чертовски комфортно, и успокаивающего объятия Азирафеля достаточно, чтобы он уснул. – Я останусь, ангел, – шепчет Кроули. Азирафель издает довольный звук, зарывается лицом в его волосы и выдыхает. И в этот миг все ощущается настолько… настолько правильно, что это почти ошеломляет. Они действительно подходят друг другу, черт, даже смешно, насколько естественно его острые грани ложатся в мягкие изгибы Азирафеля. Если раньше Кроули думал, что они совпадают, когда их бёдра были сцеплены и оба задыхались, то сейчас все еще лучше. Это спокойное, глубокое удовлетворение, будто давно потерянный фрагмент наконец встал на свое место. Кроули глухо стонет, переплетает пальцы с пальцами Азирафеля и позволяет себе полностью утонуть в этом покое, в месте, которое он никогда, никогда не думал найти.