Старые лозы

Пахнет как лес? Да, лес, окутанный тенью. Вечнозеленые деревья, аромат пихты и болиголова. Влажная почва. Намеки на солнечный свет, шум ручья. Но еще это ощущается как океан: широкий и мерно движущийся; безопасный и умиротворяющий, с фоновым шумом волн, с осторожным раскачиванием прилива – легкое скольжение туда-сюда. А он прижимает к себе что-то теплое и дорогое. Сумку? Книгу? Оно дышит рядом с ним – ровно, безмятежно. Азирафель слышит стук вдалеке: кто-то пытается войти в ковчег, кто-то стучит в эту лодку. И он слышит звук, звонкий, как колокольчик, песню, которую он знает, но не может определить. Он притягивает к себе тепло, проводит рукой по его поверхности, словно защищая от всех этих звуков. Аромат меняется; тело в его руках шевелится. Сначала цветы – яркие, налитые, потом снова дыхание теней меж деревьев. Азирафель зарывается лицом в эту глубину. Сколько здесь слоёв, пока они медленно покачиваются на поверхности этого океана. Туман проник в его мысли, но он не возражает. Здесь тихо, мягче, чем обычно, и туман так хорошо унимает его привычную тревогу. Снова раздается звон колоколов: яркий, громкий, слишком резкий на фоне этого водного пейзажа, и Азирафель понимает, что это рингтон его мобильного, и стонет, когда остальная часть его мозга просыпается. Рядом с ним, конечно же, Кроули – прижатый к нему, теплый, мягкий и бесконечно драгоценный. Он разметался во всю ширину, раскинув руки и вытянув одну ногу, будто старается занять как можно больше места. И все же прижимается к животу Азирафеля, а тот закинул ногу поверх его ноги – так, что они плотно соприкасаются. Азирафель обнимает его за грудь, удерживая рядом. В этой позе, с раскинутыми руками, Кроули похож на медузу или какое-нибудь другое нелепое морское существо. Азирафель наконец догадывается, что аромат леса и цветов спрятан в волосах Кроули – так же, как и его собственное лицо. Стук раздается снова. Азирафель пытается разбудить остатки своего затуманенного снами и еще не пришедшего в себя мозга, чтобы понять, что происходит. Может быть, это… ну, кто знает. У Трейси что-то срочное? Курьер с посылкой? Или Уорлок опять что-то учудил. Его мобильный снова звонит. На этот раз звук кристально чистый и Азирафель запоздало понимает, что, возможно, телефон трезвонит уже довольно давно, а вот мозг интерпретирует это как звук из сна. Он подозревает, что это просто Трейси или Шэдвелл, но эта мысль отпадает, когда он разблокирует экран мобильного и видит пылающее на нем имя Габриэля. Черт. Его первый раз в постели с Кроули, – и тут сразу чрезвычайная ситуация, с которой ему приходится разбираться? Это совершенно несправедливо. Азирафель нажимает кнопку ответа на звонок и издает в трубку какой-то звук, который с запозданием становится связным: – Габриэль. Извини... Чем я могу тебе помочь? – Ты можешь открыть дверь, солнышко, – говорит Габриэль, и тут каждый атом существа Азирафеля словно замирает. – Я принес бублики! И энергетические коктейли! За мой счет, естественно, ха–ха! Я не ожидаю, что ты заплатишь, когда не ждешь визита, конечно же! Каждая унция существа зажата в тугие тиски и Азирафель чувствует, как чистая, беспримесная паника взбирается по его позвоночнику с помощью набора ледорубов и новокаина. – Я... эээ... ну, – говорит он в трубку, прекрасно понимая, что это техника вытягивания времени, и в лучшем случае довольно неудачная. – Ты что, здесь? Габриэль смеется, и Азирафель может представить себе улыбку, сквозь которую он говорит. – Конечно, я здесь! Ты же не можешь быть слишком занят, чтобы не развлечь своего босса, верно? Особенно, если ты все еще в постели, в 7:30! Азирафель, разве ты никогда не слышал о том, что нужно вставать и светить? – Большинство виноделен открываются только после полудня, – Азирафель услышал, как его рот говорит это Габриэлю по телефону. – Здесь другое расписание, чем в Лос–Анджелесе. Его тело иногда так делает – какой-то примитивный инстинкт берет управление и ведет разговор, пока остальная часть его разума отдыхает – или, что более вероятно, испытывает приступ паники. – Конечно, это так. Габриэль хихикает. – Время в Винной стране! Бездельники. В любом случае, впусти меня, я готов начать этот день. – Одну минутку, – говорит Азирафель, и вся паника, что он чувствует, просачивается в его голос, до последней капли. Он кладет трубку, даже не задумавшись, прерывая разговор с начальством, а затем остается сидеть, прижав палец к стеклянной поверхности телефона и неспособный пошевелиться. О, господи. Габриэль пришел, чтобы уволить меня. Или того хуже: повысить меня в должности! (Стоп, почему это хуже?) Нет, он точно здесь, потому что у меня проблемы. О, черт возьми, он знает о Кроули, собирается заявить о конфликте интересов и расторгнуть мой контракт, о черт, черт, черт. Он собирается сказать или сделать что-то неприятное с Кроули. Он будет меня ругать. Он собирается – о, черт! Кроули! Кроули. Кроули здесь. Реальность обрушивается на Азирафеля лавиной: Кроули умудрился проспать стук в дверь, телефонный звонок, панику Азирафеля... И теперь эта самая паника прокатывает по телу Азирафеля ледяной волной, сковывая грудную клетку. Он ощущает лишь собственный испуг, поднимающийся внутри него, уже проходящий через легкие и заглушающий дыхание, и внезапно задается вопросом, существует ли астма, вызванная паникой, потому что он не может набрать воздух в легкие. Черт побери, его босс стоит снаружи перед дверью, а в его постели – владелец винодельни, о которой он пишет. Совершенно голый. Азирафель проводит долгий момент, ощущая, что его действительно сейчас вырвет. Затем он отстраняется от Кроули – осторожно; возможно, Кроули проспит все это – и сползает с кровати, чтобы поспешно накинуть халат. Каждый мускул в его теле сжимается от напряжения. Он почти задыхается. Так не пойдет, о, черт возьми, как же он собирается справиться с этим?! Уорлок. Благослови его Бог. Он наверху. Азирафель несколько мгновений возится со своим телефоном, прежде чем набрать «СПАСИ МЕНЯ!!!!!» и отправить смс на мобильный Уорлока. Сможет ли Кроули вылезти в окно? О, о, о, святое дерьмо! Азирафель ловит себя на том, что еще не успел выйти из спальни. Должен ли он разбудить Кроули, попытаться объяснить? Как вообще можно объяснить такую проблему, как Габриэль? Или он должен позволить Кроули спать, надеясь, что тот проспит этот неожиданный визит? О, Азирафель не был создан для такого стресса. Внутри него просто скороварка. Совершенно несправедливо, что Кроули так прекрасен во сне: все еще свернувшись в форме буквы С, рыжие кудри разметались по подушке, лицо наполовину скрыто рукой. Это нечестно, потому что Азирафель знает, что ему следовало бы оценить это зрелище, но в данный момент оно лишь наполняет его ужасом, потому что его менеджер стоит у двери и ждет. Когда же он войдет и увидит Кроули, то уволит Азирафеля. О, черт. Он не может больше тянуть время. Азирафель выскальзывает из комнаты, молясь, чтобы Кроули просто проспал все это, и направляется к входной двери. Конечно же, Габриэль уже стоит там и ухмыляется так, будто никогда в жизни не ложился спать. – Азирафель! – кричит он, и Азирафель наклоняет голову, жестом приглашая Габриэля войти. Он и забыл, каким громким может быть этот проклятый человек; если Габриэль разбудит Кроули, им всем конец. Габриэль протягивает руки. В одной руке – пакет из мятой бумаги, в другой – картонная переноска, в которой стоят три неаппетитно-зеленых стаканчика. – Я принес завтрак! Смузи с пшеницей и безглютеновые рогалики! Мы начнем твой день правильно, Азирафель, хорошо и здорово. – О, – говорит Азирафель. Честно говоря, он не уверен в том, что вообще должен сказать. – Что ж, спасибо. Он жестом показывает в сторону кухни, преимущество которой в том, что она не находится рядом с хозяйскими апартаментами, где сейчас спит Кроули. – Пойдем? – Хорошее место, – говорит Габриэль, оглядывая дом. – Я видел только фотографии, но вау, мы здорово постарались для тебя в этой поездке, не так ли? – Да, – голос Азирафеля в этот момент дрожит, и он абсолютно ничего не замечает, кроме тошнотворного бурчания собственного желудка. Слова вылетают из его рта абсолютно автоматически, и это должно его пугать, если не считать того, что пока что все получается довольно хорошо. – Это прекрасно, правда. – Приготовишь кофе для своего старого босса? Габриэль хихикает. – Меньшее, что ты мог бы сделать, Азирафель, ты ведь даже не одет! Ну, это неуместно, но Габриэль произносит это как одну из своих шуток, поэтому Азирафель смеется. – Это капсульная кофемашина, – говорит он своему менеджеру. – Давай, сделай себе чашку, а я пойду оденусь. Он поспешно удаляется в спальню. Кроули еще спит, и, пока Азирафель поспешно одевается, он снова думает, стоит ли его будить. Он боится, что Кроули ничего не поймет, или что отреагирует плохо – ох, что же ему делать?! Его сердце колотится так, будто он пробежал марафон. Или даже милю; Азирафель считает бег абсолютно ненужным. Он гадает, не случился ли у него сердечный приступ, а если нет, то что еще он может сделать, чтобы вызвать его, чтобы не столкнуться с этим визитом. Он забыл, как Габриэль заставляет его чувствовать себя: маленьким, глупым, никчемным. Габриэль не пробыл здесь и пяти минут, а Азирафель уже ощущает себя неудачником из–за того, что не готов встретить этот день – неважно, что его жизнь здесь – это его собственная жизнь. Габриэль все тот же: у него характер ведущего игрового шоу, но даже если тебе удается чудом выиграть главный приз, он все равно умудрится снисходительно тебя унизить. «Сосредоточься», думает Азирафель. Сейчас у него проблема. Хотя, не слишком ли жестоко считать своего босса проблемой? – Кроули, – пробормотал он, наконец, и не удивился, когда ответа не последовало. – Просто оставайся в постели, – продолжает Азирафель. – Просто отдыхай. Я разберусь со своим боссом. Выходи, когда будет тихо, хорошо? Просто отправляйся домой, мне ужасно жаль, и я поговорю с тобой, когда все закончится. Кроули не двигается с места. Азирафель предполагает, что это означает, что тот крепко спит. Что ж, это тоже хорошо. Он тянется к мобильнику и набирает смс Кроули: – По какой-то бессмысленной причине приехал мой босс. Неожиданный визит. Только небеса знают, зачем. Будь добр, останься в постели, пока все не уляжется. Я это компенсирую позже. Азирафель выскальзывает из спальни и направляется в кухню. Где, черт возьми, Уорлок? Габриэль сидит за кухонным столом, кружка черного кофе дымится перед ним, один из стаканчиков смузи уже на треть опустошен. – Ну, доброе утро, – говорит он, и это издевательство и смех одновременно. – Вот, это тебе. – Он протягивает тонкий бублик, который выглядит так, будто сделан из картона. – Мультизерновой безглютеновый бублик, настоящее чудо, вот что такое. А это твой смузи. Я попросил их добавить жиросжигающий протеин, специально для тебя. Ха–ха! Это просто Габриэль, напоминает себе Азирафель, но слова застревают в горле, когда изнутри поднимается горечь – едкая, как желчь, вместе с самыми мрачными мыслями, что неизбежно вызывают эти мерзкие замечания, просачиваясь в сознание, как яд. – Спасибо, – выдавливает он, чудом не поперхнувшись. – Выглядит потрясающе. Эта фраза становится самой откровенной ложью в его жизни – бублик перед ним больше напоминает потрескавшуюся древесную кору, чем что-то съедобное. В голове Азирафеля мелькает тоскливое видение: яйцо, тающий сыр, сочный авокадо и спелый помидор – ингредиенты, способные превратить даже этот унылый кусок… теста во что-то приемлемое. Дрожащими пальцами он выуживает телефон из кармана и торопливо набирает сообщение Уорлоку: – Проснись, ради всего святого! Габриэль здесь, и ты мне нужен как никогда. – Итак, – начинает Габриэль с той самодовольной улыбкой, от которой у Азирафеля сводит желудок, – я здесь только на день, вечером уезжаю обратно. Какие планы? Хочу увидеть те места, о которых ты писал. Все это так увлекательно, Азирафель. – Боже правый, – выдыхает Азирафель, чувствуя, как слова сами срываются с онемевших губ. – И сколько времени займет обратная дорога? – Чуть больше пяти часов, – небрежно бросает Габриэль, словно говорит о прогулке до угла улицы. – Ничего особенного. Выеду в пять, буду в постели в приличное время. Азирафель пытается сосчитать, когда Габриэль должен был проснуться, чтобы оказаться здесь к семи тридцати, но мысли, затуманенные недосыпом и нарастающей тревогой, разбегаются как испуганные мыши. Его сердце колотится со скоростью гоночного автомобиля, а мозг словно погружен в патоку. – Какой сюрприз! – выпаливает он, цепляясь за самую безопасную реплику. – Почему... что побудило тебя приехать вот так, без предупреждения? Габриэль усмехается и делает внушительный глоток своего омерзительно зеленого коктейля, напоминающего болотную жижу. – Я же постоянно говорил об этом, разве нет? – Он небрежно пожимает плечами. – У меня выдался свободный день, и учитывая что происходит с твоей книгой, я подумал, что стоит обсудить все лично, понимаешь? Желудок Азирафеля, уже опустившийся куда-то к коленям, проваливается еще ниже. – Что происходит с моей книгой, – повторяет он механически, ощущая, будто внутри разверзлась черная дыра. – То есть... эм... (О господи, неужели он приехал, чтобы уволить меня?!). – Ты найдешь это забавным! – Габриэль разражается смехом, похожим на раскаты грома. – Представляешь, я считаю это твоей лучшей работой, а Майкл настаивает, что ты способен на большее. Не уверен, что понимаю ход ее мыслей, но нам нужно сработаться, чтобы сделать из этой книги бестселлер. Поэтому я решил, что личная беседа будет наиболее... продуктивной.​​​​​​​​​​​​​​​​ – А, – говорит Азирафель. Он действительно не знает, что еще можно тут сказать. Его почти трясет. Каждая его частичка напряжена, а весь мозг словно перекошен, как будто те его части, которые способны язвить, цитировать и нести смысл, находятся примерно в трех футах от него; он не может до них добраться, и это пугает. Он крепче сжимает руки вокруг своей кружки. – Попробуй свой напиток! – снова бурчит Габриэль, а Азирафель слышит приближающиеся шаги. В порыве паники он поднимает взгляд, но это всего лишь (наконец-то!) Уорлок. На нем обвисшие пижамные штаны с надписью Daredevil на штанине и простая белая нижняя рубашка; похоже, он еще спит. – Уорлок! – громко говорит Габриэль. Боже, этот человек состоит из восклицательных знаков, как и его электронная почта. – Я принес тебе бублик и смузи! Доброе утро, сонная голова. Уорлок переглядывается с Азирафелем, и наступает очень утешительный момент, когда их глаза встречаются, и на лицах обоих появляется одинаковое недоверчивое выражение, типа – этого не может происходить в моей жизни. – Утро, мистер Арчер, – умудряется пробормотать Уорлок и тут же направляется к кофеварке. – Здесь ничего не открывается раньше десяти. Пришлось перестроить весь наш график сна. – О! – Габриэль крутится на своем сиденье, чтобы телепортироваться к Азирафелю. – Я думал, ты шутишь, Азирафель! Я понимаю тебя! Отличная работа, – продолжает он. – Циркадные ритмы абсолютно важны для оптимального здоровья. Я очень горжусь тем, что ты потрудился перестроить свой ради этой возможности поработать. Азирафель, который никогда не просыпался раньше 9.30, не жалея об этом, кивает, думая, что это, наверное, хорошая вещь, чтобы согласиться. – Аз, – говорит Уорлок, отхлебнув полкружки кофе и выглядя гораздо более осведомленным о ситуации. – Яйцо для бублика? У нас еще есть сливочный сыр. Как насчет помидора? – Ты заслуживаешь прибавки к зарплате, – почти произносит вслух Азирафель, но ему удается кивнуть, не дав словам вырваться наружу. После поистине чрезмерного количества кофе и чая наступает некоторое подобие спокойствия. Азирафель даже умудряется съесть половину бублика – как только Уорлок щедро утяжеляет его яичницей и сыром, – что определенно идет бублику на пользу. Череда неловких разговоров постепенно сглаживает острые углы между странной троицей за столом, и Азирафель наконец чувствует, как сознание возвращается в тело, словно две разрозненные части головоломки наконец-то нашли друг друга.​​​​​​​​​​​​​​​​ И тут, как в плохой комедии, конечно же, на кухню вваливается Кроули. И, ну, блядь… Кроули – настоящее видение: обнаженный по пояс, с огненно-рыжими кудрями, каскадом струящимися по плечам. Его все еще сонные глаза полуприкрыты, а на бедрах – кремовые пижамные штаны в тартановую клетку, явно украденные из комода Азирафеля. Они очаровательно велики: пояс пришлось завязать узлом на талии. Линии его груди непристойно притягательны, а Азирафель не может оторвать взгляд от острых тазовых косточек, выглядывающих над свернутой фланелью. (На мгновение дыхание перехватывает, и его накрывает головокружительное ощущение, будто произошло что-то невероятное – но смысл этого момента он сможет осознать, только когда придет в себя). Эта картина настолько восхитительна, что рука Азирафеля застывает с отвратительным картонным бубликом на полпути ко рту. Все мышцы внезапно напрягаются, удерживая его на месте в надежде на... что? Что Габриэль не заметит невероятно привлекательного мужчину, вторгшегося на их кухню за чашкой кофе? – О, – произносит Габриэль тем самым тоном, который приберегает для промахов Азирафеля: слишком резкий отзыв в блоге, неуместный разговор с владельцем ресторана о меню, и тысяча других ошибок в этом роде. Тон, от которого желудок наполняется свинцом. Ртутью. Ядом. – Я не знал, что у тебя здесь гость. Азирафель, кто твой друг? Кроули бросает взгляд сквозь завесу кудрей, занимаясь кофеваркой, и Азирафель впадает в панику. (Он знает, Габриэль точно знает, он здесь только потому, что, должно быть, мои сообщения были слишком очевидно полны нежности и восхищения – о господи, это конец!). Горло сжимается, легкие отказываются работать, бёдра напряжены до боли, а резкий вдох Габриэля звучит как самый страшный звук на свете. Позвоночник словно превратился в оголенный провод, готовый преподать жестокий урок. Габриэль смотрит выжидающе, с тем же выражением, что и всегда, когда Азирафель что-то портит, и просто ждет, когда тот сам это поймет. Как же выкрутиться, как сделать все естественным, нейтральным, как скрыть это, нужно придумать оправдание... Рот открывается сам собой. – Он мне не друг, – произносит Азирафель вопреки всякой логике. – То есть... он просто знакомый. У него... эм... видишь ли, прорвало трубу, и поскольку это место такое шикарное, я предложил комнату. Мы едва знаем друг друга. Просто... это было срочно, Габриэль. Ну... ты же знаешь, какой я. Он замирает. В словах прозвучало отречение. Совсем не то, что хотелось сказать, но мозг и язык словно существуют отдельно друг от друга. И к своему полнейшему стыду, Азирафель первым делом смотрит на Габриэля – понять, поверил ли. Габриэль смотрит в ответ, но когда их взгляды встречаются, склоняет голову, будто сдаваясь. – О, Азирафель, – говорит он с такой снисходительностью, что к горлу подкатывает тошнота. – Ты всегда был мягкотелым, не так ли? – Габриэль закатывает глаза и драматично вздыхает и Азирафель чувствует себя еще большим ничтожеством. Азирафель решается поднять взгляд. Лучше бы он этого не делал. Прекрасные, сияющие глаза Кроули широко распахнуты, словно он пытается что-то осмыслить и терпит неудачу, а Азирафель может только сглотнуть комок в горле. Хочется что-то сказать, но что, черт возьми, он может сказать такого, что не поставит под угрозу карьеру? И что вообще делать? Азирафель уверен, что никогда не чувствовал себя настолько беспомощным, настолько потерянным в ситуации, где он понятия не имеет, что, блядь, предпринять. Взгляд Кроули буквально потрошит его изнутри. – Аз, – произносит Уорлок, и что-то в его голосе заставляет Азирафеля обернуться. Он не может прочесть выражение лица. Уорлок выглядит встревоженным, собранным, и, возможно, пытается что-то донести, но поскольку все сознательные мысли Азирафеля витают где-то в пяти футах от него, он явно не уловит ничего важного. – Все в порядке, – произносит Азирафель, глядя на себя будто со стороны. – Я пригласил его сюда. Габриэль, ты должен понять. Ты был так щедр с домом, ты же знаешь. (Пожалуйста, не увольняй меня. Я не создам проблем. Клянусь).​​​​​​​​​​​​​​​​ Он бросает взгляд на Кроули, но тут же вынужден отвернуться. Кроули застыл, словно изваяние: пылающая копна кудрей перекинута через плечо, в руках дымящаяся чашка кофе, а на лице – выражение человека, отчаянно надеющегося, что это всего лишь кошмарный сон. Азирафель в полной растерянности: выразительные черты Кроули застыли в каком-то промежуточном состоянии, которого он никогда прежде не видел. Азирафель судорожно глотает воздух. Руки дрожат, как осенние листья. Сердце колотится с частотой крыльев колибри. Мысли в голове, как спутанные нити. Когда взгляд Кроули вновь фокусируется на нем, это ощущается как удар поддых. Его прекрасные глаза полуприкрыты, сдержанные, как никогда прежде. Азирафель читает обиду в изломе брови, потрясение в изгибе губ, видит, как каждая частичка Кроули закрывается, словно дом перед ураганом. О боже, он сам и есть этот ураган, и все то нежное, хрупкое и открытое, что предлагал ему Кроули, теперь... Азирафель вынужден отвести взгляд, потому что что-то сжимает горло, и он не хочет об этом думать. Кроули стоит перед ним такой уязвимый – только проснувшийся, с обнаженной грудью, с распахнутой душой – и Азирафель видит, как его слова впиваются в грудь Кроули, скручивая это прекрасное сердце. – Мои извинения, – наконец произносит Кроули голосом, похожим на хрип удавленника. – Тогда я уберусь с твоей дороги. – О, не спеши! – лучится Габриэль, и Азирафель не может понять: это просто назойливость или какая-то ловушка. – Выпей свой кофе! Азирафель, ты не собираешься нас познакомить? Его сейчас точно стошнит. – Габриэль, – медленно произносит Азирафель. – Позволь представить тебе Энтони Кроули, владельца винодельни Ecdyses. Кроули, это Габриэль, мой менеджер в FTA. В глазах Кроули на мгновение вспыхивает узнавание, но тут же гаснет, сменяясь пустым, нейтральным выражением. – Очень приятно, – цедит он тоном, от которого Азирафель внутренне содрогается. – О, ты ведь писал об этом месте, не так ли, Азирафель! – Габриэль хлопает его по спине. – Надо будет навестить его сегодня, как только соберемся и выйдем из дома. При этой мысли желудок Азирафеля совершает акробатический кульбит. Зайти в Ecdyses и притворяться, что ему не дороги Анафема, и Ньют, и даже Адам; сидеть напротив дегустационной стойки с самим Кроули и делать вид, будто не очарован им до глубины души... Он поднимает взгляд. Поза Кроули напоминает надгробный памятник. Азирафель абсолютно точно осознает, что он все непоправимо разрушил.​​​​​​​​​​​​​​​​ Но сейчас он просто пытается удержаться на плаву. Габриэль Арчер здесь, на кухне, которую для него добыло FTA, и он здесь, чтобы поговорить о книге Азирафеля, которая является для Азирафеля средством к существованию. Он рискует здесь всем, чего добился за свою карьеру! Может быть, Кроули все поймет, когда утренний шок пройдет? Азирафель ведь и сам не стал бы ожидать, что Кроули выберет его вместо винодельни. Это же абсурд! Кроули поднимает свою кружку, бормочет какое-то оправдание и выходит из кухни. – Не из веселых, да? Габриэль ухмыляется и прихлебывает свой коктейль. – Пей, Уорлок, я попросил их добавить для тебя энергетик! Уорлок смотрит то на Азирафеля, то на Габриэля, словно ожидая какого-то знака. Азирафель же просто в шоке. Это уже катастрофа, а он едва ли час назад проснулся. Ему даже хочется заплакать. Он слышит, как открывается входная дверь, затем захлопывается, и вздрагивает от этого звука. Глаза Уорлока, устремленные на него, на долгий миг становятся обвиняющими. Габриэль, к счастью, отвлекается на чавкающие звуки своего коктейля. Азирафель расширяет глаза на Уорлока – ну что, что он мог предпринять?! (Что угодно, идиот! Всё на свете было бы лучше, чем это; лучше, чем видеть, как Кроули уходит, злой и раненый, после такого нежного вечера; лучше, чем отрекаться от человека, с которым… с которым у тебя настоящая связь). Сейчас около восьми утра. И что, чёрт побери, ему теперь делать?! В конце концов они устраиваются на крыльце. Утро в долине Русской реки еще достаточно прохладное, поэтому здесь приятно находиться. Несмотря на то что днем может переваливать и за 29, ночи все равно опускаются до 10 градусов, что в какой-то степени идеально и помогает сделать жару более терпимой.​​​​​​​​​​​​​​​​ Уорлок посвящает себя тому, чтобы готовить кофе и чай и бросать на Габриэля и Азирафеля тяжелые взгляды. Ничего приятного в этом нет. Азирафелю уже кажется, что его желудок съедает аппендикс и может проглотить почку. Последнее, чего ему сейчас хочется, – сидеть здесь с утра пораньше и пытаться вести непринужденную беседу с Габриэлем, когда он случайно, окончательно и бесповоротно разрушил одну из лучших вещей, которые с ним когда-либо случались. Целый участок его мозга пульсирует одним лишь: Кроули, Кроули, Кроули, снова и снова проигрывая тот первый раненый взгляд. Это, конечно, совершенно бесполезно, хотя Азирафеля немного удивляет осознание того, что эта вопящая часть его подсознания беспокоит его сильнее, чем все, что говорит Габриэль. – Итак, – произносит Габриэль, когда Азирафель снова настраивается на разговор. – Я думаю, не стоит ли нам разработать какой-нибудь... гибридный проект. – В его голосе отчетливо слышится недовольство, и... ха. Что ж. Обычно от такого тона Азирафель начинает нервничать, спеша предложить альтернативу и отвести грозу подальше. Но сейчас он чувствует себя настолько отстраненным, словно наблюдает за происходящим извне, что это… не задевает. Он пока не уверен, но, возможно, ему уже абсолютно плевать на чувства Габриэля. О, в самом деле, вот до чего он дошел? Уже разрушил, возможно безвозвратно, отношения с Кроули, а теперь собирается сделать то же самое со своим боссом? Нет. (Нет, Азирафель. Пожалуйста, пожалуйста, возьми себя в руки). – Расскажи мне побольше, – говорит он, и если голос звучит сдавленно, можно списать это на чай. (Уорлок был достаточно сообразителен, чтобы отказаться от своего коктейля; парню определенно причитается прибавка к зарплате, если Азирафеля сегодня не уволят). – Итак! – гремит Габриэль. Азирафель никогда по-настоящему не замечал, какая тишина витает среди виноградных лоз, пока Габриэль не появился здесь, чтобы ее разрушить. Он вдруг ловит себя на мысли: а какие именно лозы растут вокруг Le Petit Voile? Он так и не спросил. И тут же его пронзает отчаянное, жгучее желание знать. Какие это виноградные грозди – те, что станут свидетелями его краха? Он должен был узнать это – после всего, что было. А теперь он нарушит формирование плодов: все, что Азирафель приносит с собой, – это осыпание завязей, плесень, катастрофа. Он проник в эти хрупкие, уязвимые пространства, но с собой принес заразу, которая обречет добрую часть этих нежных, только родившихся ягод на гниение и забвение. Он должен был понять: ничто столь живое и подлинное, как Кроули, не могло выстоять против чего-то такого искусственного и надуманного, как его, Азирафеля, жизнь. – Азирафель, – говорит Габриэль с усмешкой. – Ты слушаешь? – О, – отзывается он, готовый к быстрому ответу, хотя и понимает, что Габриэль такового не заслуживает. – Мне очень жаль, Габриэль. Послушай, мы с Уорлоком действительно перестроили свои графики, чтобы максимально использовать эту местность. Прости меня. Повторишь? (Спасибо тебе, Уорлок, за то, что дал возможность выкрутиться. Проклятье тебе – за то, что не остановил Кроули. Ох, к черту, и спасибо, и проклятье всем сразу). – Да-да, извини! Совсем из головы вылетело! – Габриэль как всегда сияет фальшивой бодростью, у него это отлично получается каждый раз. Азирафель знает об этом уже много лет, но раньше было проще не замечать – когда это не врывалось в ту жизнь, которая вдруг стала ему дороже, чем… чем… чем многое другое. И это честно. – Итак, я твой основной… ну, агент, наверное? Менеджер? Начальник? Не знаю, тут столько слов подходит, правда же, Азирафель? Ха-ха! – Габриэль поправляет воротник, словно пытается привести себя в порядок. – Майкл, допустим, на втором месте, но она подчиняется другому отделу, так что, гм… Так что просто так обойти ее мнение, чтобы выпустить нашу книгу, не получится. Нашу книгу. О, небеса, как отвратительно и липко это звучит – и все же, это верно. Именно такие тексты Азирафель и присылал: те, что Габриэлю кажутся подходящими, те, которые самому Азирафелю кажутся пустыми, но которые он умеет писать без труда. В этот длинный, горький, тягучий момент он сожалеет о бесчисленном множестве вещей – словно его заставляют проглотить отвратительное лекарство с привкусом аниса и ужаса. – Хорошо, – говорит он вместо всего этого, чертовски гордый тем, что сумел произнести хотя бы одно слово. – И как именно должна измениться книга? – Ну! – смех Габриэля эхом разносится по винограднику. Азирафель задается вопросом, собирается ли виноград, которому выпало здесь цвести и распускаться, вообще завязываться и расти, или все они в итоге погибнут, потому что люди... слишком близко. Сколько места нужно акру виноградных лоз? Сколько места нужно одному владельцу винодельни? Сколько дней до... (о, черт, Азирафель, соберись). – Так что это будет своего рода баланс, – говорит Габриэль. – Вступления к каждой главе будут написаны на том языке, который предпочитаю я, конечно, поскольку именно это привлекает читателей, но у подхода Майкл есть преимущество: мы отследили статистику в возрастных группах 26-35 и 36-45 лет, и они менее отзывчивы на тот маркетинг, который привык использовать я, так что, полагаю, в данном случае мы должны склониться на сторону Майкл, основываясь на книге, которую ты пишешь. То есть... ты ведь понимаешь, Азирафель? Он хочет, чтобы Габриэль пореже произносил его имя. Например, никогда. Он знает, что это манипуляция, и знает, почему Габриэль так делает, но сейчас это буквально никак на него не влияет, и он просто хочет заставить Габриэля проглотить его имя и уйти. Нет, нет. Сейчас ему нужно держаться за эту карьеру, несмотря ни на что, он может проиграть... нет. Черт возьми. – То есть, ты хочешь, – выдавливает он, слова с трудом выбираются наружу, спотыкаясь друг о друга, как неуклюжие котята. – Ты хочешь введения и, скажем так – обрамления – вокруг каждой главы в твоем, ээ, предпочтительном стиле, а затем текста внутри нее в предпочтительном стиле Майкл? То есть если Азирафель придумает, как сделать так, чтобы удовлетворить их обоих и при этом не выпустить те разделы, которые заставляют его чувствовать себя наиболее уязвимым… И вдруг – сквозь густой туман тревоги, опутавший его со всех сторон, – прорывается вспышка ясности. Почти неловко это признавать: он ведь уже несколько недель, если не месяцев, вписывает в скрытый черновик свою собственную правду. И при этом ведет себя как последний идиот. Все это время он рассматривал те тексты как нечто вроде… – о, да ну же, ради всего святого – как не отредактированную поэзию, импровизацию, упражнение в метафорах, сравнениях и образах. Просто черновики. Просто неуклюжие наброски. Ни в коем случае не истина. Только вот это и была истина. Без прикрас. Настоящая. (Господь Иисус Христос из самого большого воскресшего бардака всей отчаянной, неумолимой жизни А.З. Фелла!). Азирафель всегда был идиотом – Габриэль не позволит ему забыть об этом, безусловно, – но о, еще он был слеп. И в этом он тоже всегда был хорош: прятал вещи по углам, коробкам и темным помещениям, чтобы все выглядело красиво, аккуратно и опрятно. Функционально. Достойно. Вот только в этот раз он был настолько чертовски туп, что, возможно, действительно обманул самого себя. (Отлично, – думает Азирафель. – Именно так мне и нужно было чувствовать себя в этот момент: тупым). У него есть набор потайных записей, в которых содержится то, что он хочет сказать, и есть набор пустых, бессодержательных, заумных слов, говорящих то, что ожидал услышать Габриэль. И это не одна и та же книга. Они даже близко не похожи. Это даже не две разные книги, это два разных языка. Азирафель понимает: история, которую он писал для себя – та самая, существование которой он постоянно отрицал, которую пытался навсегда похоронить, – оказывается честнее и откровеннее всего, что он когда-либо говорил кому-либо в этом мире. Это история о нём и о Кроули, о том, как он сам меняется, и о том, как сильно он боится посмотреть правде в глаза. Его сердце разбивается, совсем чуть-чуть. Он поднимает руку, ладонью вперед, словно прося пощады – и, к его удивлению, Габриэль действительно умолкает. Азирафель опускает голову, чувствуя, как его прошивает осознание: как же долго он лгал себе. Может, сердце дало первую трещину еще утром, когда в глазах Кроули появилась уязвимая ошеломленная обида, и это... это сокрушительно.​​​​​​​​​​​​​​​​ И конечно же, именно сейчас здесь находится Габриэль - со своей фальшивой, дружелюбной улыбкой, своими назойливыми глазами, своим дурацким костюмом и своей… своей сущностью. Азирафель никогда прежде не испытывал такой ярости. Ему хочется оскалиться, расправить плечи, чтобы Габриэль отпрянул. Он хочет зарычать, как медведь. Но он не может. На мгновение он позволяет себе представить это – он никогда не ненавидел Габриэля сильнее, чем в эти короткие несколько секунд, – но он не может. Если он потеряет свое место в FTA, у него действительно ничего не останется. И что еще хуже — он не только обидел Кроули, но может также лишится карьеры. А Азирафель знает, что он король отрицания – всегда им был, так или иначе, – поэтому он берет все эти эмоции и очень тщательно укрывает их парой ментальных одеял. Если он не может этого видеть, значит, этого не существует, пока он не будет готов взглянуть в лицо правде. Это то, что он умеет делать. Это одна из немногих вещей, которые у него действительно получаются. – Прости, – говорит он Габриэлю. Его голос, по крайней мере, звучит ровно, даже если все остальное все еще шатается. – Наверное, несварение желудка. Продолжай. Габриэль разражается своим ужасным смехом. – Должно быть, не привык к здоровой пище! Я оформлю вам подписку на доставку из той бубличной. Это полезно для тебя! Азирафель сжимает челюсть. Вдыхает, затем выдыхает. Абсолютно неподвижно. Он может это вытерпеть. – Спасибо, – говорит он Габриэлю, и это звучит почти искренне. – Это очень любезно с твоей стороны. – Все что угодно для нашего лучшего блогера! – В улыбке Габриэля слишком много зубов. Они проводят час или около того, изучая предложенный Азирафелем конспект, тот самый, для дерьмовой книги. Дерьмовой истории. Дерьмовой кулинарной книги. Его мозг пульсирует от тревоги, но Азирафелю удается удерживать руки от дрожи. Ему кажется, что каждое движение дается с непомерным усилием. Он продирается сквозь патоку. Он словно под водой. Потом, в одиннадцать часов они все усаживаются в нелепый Benz (Габриэлю достается пассажирское место как почетному гостю; Азирафель видит, как Уорлок меняет освещение салона на чудесное лавандовое, подходящее к рубашке Габриэля, и ему хочется истерически рассмеяться) и отправляются в путь. У Габриэля есть список мест, которые он хочет увидеть, из записей в блоге Азирафеля, и, к счастью, Ecdyses не первый в его списке.​​​​​​​​​​​​​​​​ Они начинают с Rodney Strong, известного бренда, который до сих пор умудряется делать мощные резервные красные, которые Азирафель глубоко уважает. Он уговаривает Габриэля поговорить с владельцем, чтобы дать себе минуту покоя: В первые пять минут Габриэль, конечно же, называет себя и FTA по имени, в результате чего хозяин долго охмуряет всех троих и предлагает несколько редких винтажей в надежде произвести хорошее впечатление. К сожалению, Габриэль не может отличить хорошее вино от дырки в земле. Он громко заявляет, что его любимым является столовое красное – совершенно безвкусное рядом с Cabernet Pinot Meritage 2013 года, (Азирафель покупает две бутылки), – и продолжает шутить о том, что: «Все вина на вкус, как виноград, понял, Азирафель?» Азирафелю плохо. Он несчастен. Его нутро все еще бурлит от волнения, он понятия не имеет, как себя вести, и не может думать ни о чем, кроме как о том, что происходит прямо сейчас, иначе он сорвется. Приходит сообщение от Уорлока: – Ты в порядке? – Я совершенно не в порядке, – отвечает Азирафель, наблюдая за тем, как Габриэль неловко флиртует с работницей дегустационного бара в Red Cove Winery. – Но я буду в порядке. – Что, блядь, ты собираешься делать с Кроули? Азирафель поднимает взгляд, возмущенный: это уж точно не дело Уорлока! Но встретив взгляд помощника, он видит в нем искреннюю озабоченность, а также долю вины. – Я не могу думать об этом, пока Габриэль здесь. – Может, тебе стоит пересмотреть свои приоритеты? После этого Уорлок не встречается с ним взглядом, и Азирафель ощущает, как чувство вины опускается в его желудок, добавляясь к остальным камням, которые он будто проглотил. – Я не буду это пробовать. – Габриэль категорично качает головой. – Ты только что сказал, что на вкус это как зеленый перец. – Разве ты не любишь овощи? – Уорлок бормочет достаточно громко, чтобы Азирафель фыркнул. – В этом вине явно чувствуются пиразины – те самые ноты зеленого перца, – пытается объяснить Азирафель. Дружелюбный парень из Windsor Oaks явно хочет закатить глаза, но сдерживается. – Это классическая характеристика определенных сортов винограда, Габриэль, а не буквально соус для спагетти. – Я не стану осквернять храм своего рта... мерзкой материей, – Габриэль выглядит очень довольным своей фразой и делает еще глоток абсолютно посредственного Chardonnay. Оно сухое, чего Азирафель не приемлет в Chardonnay, но у Габриэля действительно нет никакого вкуса. – Ну, а я нахожу его восхитительным, – говорит Азирафель парню, внезапно охваченный желанием немного похвастаться, поставить Габриэля на место. – Такое действительно можно получить только со старых лоз, почва играет такую глубокую роль в этих ароматах. Зеленый перец, темная вишня и что-то почти дымное. – Он чмокает губами. – Совершенство. – Звучит ужасно, – бодро сообщает Габриэль. – Порой я не могу понять, почему твой блог пользуется такой популярностью! — У вас есть блог? – спрашивает парень, и тут же Габриэль снова пускается в разглагольствования. Азирафель на секунду задумывается: а что, если просто уйти в туалет и больше не выходить? – Кроули, дорогой мой, мне ужасно жаль, что так вышло этим утром. Я запаниковал, когда появился Габриэль, и с тех пор мой мозг как будто существует под углом в девяносто градусов. – Я отправил тебе сообщение, но ты, должно быть, его не видел. – Я понятия не имею, почему я сказал то, что сказал. Я был в панике, и эти слова сорвались без какого-либо осознанного решения с моей стороны. Я боялся, что Габриэль неправильно истолкует наши отношения, подумает, что мы братаемся по каким-то гнусным причинам, и... – Мне так ужасно жаль. Ты мой настоящий друг и очень дорог мне. Позволь мне загладить свою вину – поужинаем завтра? У меня будет много ужасных габриэлевских историй, которые, я знаю, тебе понравятся. Сообщения остаются непрочитанными. – А как же то место, о котором ты постоянно пишешь? – спрашивает Габриэль, когда Уорлок выезжает на дорогу. – То, которым владеет твой угрюмый друг? Ты сделал его знаменитым, Азирафель, я бы хотел взглянуть. – Сегодня они закрыты, к сожалению, – говорит Азирафель. Он понятия не имеет, какой сейчас день недели. Может, сейчас вообще июль? Август? Его мозг застрял в напряженном пространстве, которое ощущается как отчаянное жужжание трех десятков пчел, запертых в его черепе. – О, из-за прорыва водопровода! – Габриэль выглядит довольным, что вспомнил. – Вот досада. Придется посмотреть, смогу ли я зайти к ним в другое время. – Пожалуйста, предупреди меня заранее, – быстро говорит Азирафель. – Чтобы я мог спланировать для тебя день.​​​​​​​​​​​​​​​​ Габриэль хмыкает в ответ. Уорлок, видимо, догадывается о следующем пункте назначения, потому что он уже сворачивает на какую-то дорогу, которую Азирафель не узнает. – Знаешь, Азирафель, когда он вот так зашел на кухню – без рубашки! У тебя действительно совершенно другое расписание! – на секунду я подумал, что тут что-то... неладное происходит. Это не вопрос, и все же это вопрос. Азирафель уже так глубоко завяз во всем этом дерьме. – Нет, ничего такого. Просто... жест доброй воли для того, кто нуждается. Габриэль громко смеется. – Я знаю! Через мгновение после того, как я подумал об этом, я понял. Это же Азирафель! Он совсем не такой! Не может быть, чтобы он был связан с кем-то вроде... этого. Азирафелю хочется, чтобы Габриэль не разговаривал сплошными восклицательными знаками. Это ужасно утомляет. И несправедливо – да, он, возможно, не вписывается в общепринятые представления о привлекательности, но за годы работы в FTA у него все же были удачные романы. Габриэль о них не знает – и пусть не знает, это его не касается. Азирафель пытается убедить себя, что Габриэль просто такой, но от этого все равно становится только хуже: он чувствует себя маленьким, ужасно толстым и ничтожным. Уорлок бросает через плечо долгий взгляд – и Азирафель понятия не имеет, что он значит. Его сообщения были прочитаны, но Кроули не ответил. – Дорогой мой. Я понимаю, что причинил тебе боль. Сегодня ты нас не увидишь, не волнуйся. Я бы хотел прийти завтра и поговорить об этом, но не приду, если меня не пригласят. Если тебе нужно пространство, ты его получишь. - Пожалуйста, ответь мне, по крайней мере. У тебя все в порядке? Они оказываются в поместье Кендалл-Джексон, потому что Габриэль очень хочет там побывать. Садятся ужинать в более приятном заведении, и Азирафель вполне готов к комфортной пище. Габриэль, конечно же, заказывает что-то вроде салата Сила-чего-то-там; Азирафель берет равиоли в сливочном соусе. Уорлок, благослови его сердце, заказывает чизбургер. – Я ем то, что мне нравится, – говорит он Габриэлю, небрежно пожимая плечами. К счастью, главный менеджер заведения оказывается на месте и выходит поприветствовать Габриэля, словно они старые друзья, с бутылкой вполне приличного Merlot. Габриэль полностью игнорирует его, что вполне устраивает и Азирафеля, и Уорлока. – Я так рад, что все почти закончилось, – шепчет Азирафель своему помощнику. – Я тоже. – Уорлок вздрагивает. – Это был не самый приятный день. – Мой дорогой мальчик, – говорит Азирафель, и его горло сжимается при этих словах. – Это мягко сказано. Разговор крутится, как тарелка на шесте: неуверенно и с опасным креном. Габриэль мечется между попытками польстить управляющему, отпускает в сторону Азирафеля бессмысленные колкости и восхищается карри в салате так, будто это пряность, которую он пробует впервые в жизни. Все это вызывает дискомфорт. Азирафель, со своей стороны, чувствует себя отвратительно – он машинально зачерпывает соус ложкой каждый раз, когда Габриэль отворачивается, и уже начинает ощущать тошноту. Последнее вино – Pinot Noir – откровенно не сбалансировано, что только усугубляет ситуацию. В довершение всего он заказывает тирамису – неудачный тяжелый десерт, перегруженный савоярди. К концу трапезы Азирафель чувствует себя переполненным и при этом совершенно неудовлетворенным. Это ужасное сочетание ему совершенно не нравится, и он едва держит себя в руках, когда Габриэль радостно прощается с ними и садится в свою нелепую арендованную машину, чтобы отправиться в мучительную пятичасовую поездку обратно в Лос-Анджелес. Азирафель испытывает такое облегчение от того, что воздух наконец очистился, что практически бегом, спотыкаясь, возвращается в дом, хватает первую попавшуюся бутылку вина и направляется в ванную. Он распахивает все окна, потому что в доме душно, а ему необходимо свободно дышать. Принятие ванны для него – это целый ритуал, которого Азирафель заставляет себя придерживаться: процесс, на котором можно сосредоточиться. Довести воду до идеальной температуры; закрыть слив. Разобраться с пропорциями солей, пены и масел; добавить по необходимости. Чувствуя себя неестественно переполненным, Азирафель выбирает освежающие специи и ароматы: хвоя, кардамон, петрикор. Единственное масло, которое он добавляет – это немного чего-то душистого, например гардения, потому что от одного запаха из флакона уже становится легче дышать. Он позволяет всему этому смешаться, пока ванна наполняется, а свежий ветерок проникает в окна. Аромат получается совершенно чудесный, и Азирафель – раздетый догола, завернутый в халат, точно так же, как в это ужасное утро – закрывает глаза, чтобы перевести дыхание. Лес, запах дождя. Цветы и хвоя. Он словно пытается откатить время назад, к своему утреннему сну: последнему моменту, когда все еще было хорошо. Свежий воздух калифорнийских ночей просто прекрасен. Летние температуры в Лос-Анджелесе, возможно, не всегда зашкаливают – хотя иногда и поднимаются довольно высоко, – но ночами там редко бывает прохладнее 21 градуса. Винная страна в этом плане великолепна; хотя температура в разных уголках варьируется; там, где расположена Le Petit Voile, даже в июле ей удается опуститься почти до 10. Это любимая обстановка Азирафеля: прохладный вечер, когда сам он окружен теплом. Он говорит себе, что заслужил это, особенно после такого длинного и изматывающего дня. Успокаивающее шипение на его коже, когда он погружается в ванну – это декаданс, слегка чрезмерный. Азирафель почти ошеломлен этим ощущением. Он и так чувствует себя переевшим и недопившим; тепло просто стимулирует все неправильные нервы. Он не может решить, комфортно ему или нет. Он пытается сосредоточиться только на приятных ощущениях, хотя все еще чувствует странную тяжесть. Азирафель опускается в теплую ванну почти до подбородка. Он хочет, чтобы ощущения были роскошными и восхитительными, а на самом деле ему кажется, будто он сам себя томит на медленном огне. Тем не менее он откидывается на подушку на бортике, глубоко вдыхает и набирает номер Кроули. Звонок попадает на голосовую почту три раза подряд. О. Ну что ж.​​​​​​​​​​​​​​​​.. Азирафель вдыхает аромат сосен и выдыхает запах дождя. Он пытается сосредоточиться на этом. Ему, наверное, стоит подумать, вспомнить все, что произошло, но – ради всего святого, его сердце все еще колотится от визита Габриэля. Он даже не уверен, что его карьера в безопасности. Она в безопасности. Должна быть. Он может придать этой хреновой книге такой вид, какой нужен Габриэлю и Майкл. У него много слов. Он вполне способен выплеснуть еще больше мусора, если это потребуется. Он не... Он не хочет думать о книге, потому что тогда ему придется вернуться ко всему остальному, что он писал. Маленькие нежные фрагменты, язвительные отрывки; метафоры, которые перекатываются от страницы к следующей, растягиваются до той точки напряжения, когда все части выравниваются, и она становится ясной и сверкающей, как стекло. Настоящая история, которую он писал. История, которая разбила ему сердце. Его пальцы снова набирают номер Кроули. Он не совсем понимает, почему ожидает чего-то другого, кроме голосового сообщения. «Ты дозвонился до Энтони Кроули. Ты знаешь, что делать. Сделай это стильно». Азирафель никогда не осознавал, насколько ему нравится, как Кроули произносит свое собственное имя. «Энтони», тонкое «т», зажатое между зубами, окончание, выходящее наружу в той кривой улыбке, которую Азирафель может себе представить. – Мой дорогой, – начинает он, а потом его трясет в ванне, когда на него все наваливается, и он вынужден повесить трубку. В ванне больше не осталось ни капли комфорта. Опираясь на нетвердые руки, Азирафель осторожно поднимается. «Не может же все быть так плохо, правда? Да, это было глупо. Но это же не может быть концом, верно? Это недоразумение. Это был просто промах. Я был в панике, дорогой мальчик; я не думал. Ты знаешь, как сильно Габриэль меня расстраивает. Только вот ты не знаешь, – по-настоящему не знаешь. Ты никогда не встречал Габриэля. Не видел, как виртуозно и безжалостно он рвет в клочья каждую нить моей с таким трудом собранной самооценки; как находит малейшие трещины и методично превращает их в пропасти. Ты не можешь понять, в каком я долгу перед ним: этот дом, эта поездка, вся моя карьера зависят от мнения человека, которому нравится полусухое Chardonnay. Сама Владычица прослезилась бы. Конечно, ты мой друг. Ты больше, чем мой друг. Ты был ключом, катализатором: ты инициатор, ускоритель, камера сгорания. Ты – большая часть того, что пронзило меня над этой долиной, словно стрела. Боюсь, что ты внедрился в мое сердце, мой дорогой Кроули, пророс там, как лозы, за которыми ты ухаживаешь. Но я боюсь. Потому что если мне придется выбирать между тобой и карьерой – как я могу выбрать? Я стольким пожертвовал, чтобы оказаться здесь, и они заслуживают моей лучшей работы; я должен отдать ей все силы. Я даже не могу думать о том, что потерял – нет, не потерял, а добровольно отдал. Мою свободу писать то, что нравится, говорить то, что думаю, и публиковать свое истинное мнение. Права на собственную работу и блог, который теперь пестрит «триггерными словами», как их называет Уорлок; возможность самому выбирать, куда идти и о чем писать.​​​​​​​​​​​​​​​​ Я даже потерял собственный голос. Вот он – тайный документ, этот спрятанный дневник, в котором живет правда. Я прячу его по углам, одну честную запись среди множества фальшивых. Не то чтобы другая версия была плохой, но она не моя – не та, что рвется из самого нутра и эхом отдается на каждой странице.​​​​​​​​​​​​​​​​ Не знаю, почему я просто не разбудил тебя. Дело не в том, что ты выглядел так прекрасно – хотя это так, – и не в том, что тебе нужно было выспаться – хотя и это может быть правдой, – и я не знаю, почему я думал, что смогу справиться с этим без твоего ведома. Пытался ли я держать тебя на расстоянии, чтобы защитить тебя? Чтобы ты не видел, какие никчемные руины всегда делает из меня Габриэль? Надеялся ли я, что ты проспишь все это, а я, трус, никогда не столкнусь с выбором? Почему, черт возьми, я не нашел время, чтобы разбудить тебя и объяснить? (Знаю, знаю. Задним умом все сильны). Все не может быть так плохо. Ты должен понять: что, если тебе придется выбирать между этой непрочной связью со мной и твоей землей, твоими виноградниками? Это ведь не вопрос, правда? Мы оба так много работали и так много страдали. Ты должен понять, к чему я веду, дорогой мальчик. Я уверен, что поймешь. Так почему же мое сердце по-прежнему тяжелое? Почему у меня во рту привкус тревоги? Мои руки все еще дрожат каждую секунду, когда они не печатают; они как будто знают, что эти слова должны попасть на экран. Мои пальцы работают почти независимо от моего мозга. Должно быть, мое тело хочет что-то сказать, но не может позволить мозгу увидеть это. Правда в том, мой дорогой, что без своей карьеры я совершенно никто. Без моего блога, без презренного Габриэля за моей спиной. За последние несколько лет он достаточно ясно дал мне это понять. Он устанавливает правила, а я следую им, иначе потеряю все, что приобрел. И это не так уж и сложно. В основном. Тебе, наверное, ужасно больно. Я надеюсь, что ты понимаешь: это было единственное, что я мог сделать. Ради нас обоих! Если бы Габриэль что-то заподозрил, он мог бы испортить твое имя, свести на нет весь тот хороший бизнес, который у тебя есть! Он бы решил, что тут кроется что-то гнусное – он и так считает меня никчемным и глупым; ему не составит труда предположить, что ты был со мной – ради лучших отзывов, или рекламы, или бизнеса. Он знает, что я не слишком привлекателен, а ты… такой ты, Кроули. Господи, когда я увидел тебя сегодня утром, с блестящим каскадом волос, сияющих, как драгоценные камни, в свете кухни, в моей пижаме – знаешь, я не уверен, что когда–либо видел тебя в чем-то, кроме черного и серого, – мое сердце пропустило несколько ударов. На минуту в моей голове возникла мысль, что ты мой, и между нами нет никаких Габриэлей, и это моя жизнь: моя настоящая жизнь, утро, когда ты без рубашки выходишь в мои объятия и ворчишь на кофеварку, когда у меня нет срочных дедлайнов и архнемезисов на кухне и ничего не нужно делать, кроме как запутаться пальцами в твоих волосах и целовать твои веки, пока они не откроются. Дорогой мой, мне кажется, я никогда в жизни не хотел ничего так сильно, как в тот момент. Как нереально! Как совершенно романтично, в том смысле, что на самом деле это всего лишь мечта, не так ли? Понятия не имею, чего ты от меня ждал, но мне кажется, я явно, безнадежно не оправдал ожиданий. Как всегда: я никогда не бываю достаточно хорош, чтобы справиться сам. Я бы не сказал, что все порчу – нет, просто все проваливаю. Боюсь, я подвел тебя. Я могу надеяться, что это можно понять: что это белая ложь, которую ты примешь; что мои действия, хотя и обидные, могут быть прощены. Но я знаю правду, и именно поэтому я пишу это, а не кричу тебе в окно. Я видел твою уязвимость; я держал ее в своих руках. Я затаил дыхание, когда ты открылся мне; я смотрел в твои глаза и влюбился в тебя, мой дорогой, больше, чем ты когда–либо сможешь узнать. И я не только не отплатил тебе той же монетой, но и воспользовался тобой. Я бросил тебя под автобус ради собственной безопасности. Я ничем не лучше тех грубиянов, которые так давно вытеснили тебя из твоей первой карьеры. На самом деле я подозреваю, что я хуже, потому что я думаю, что было очень легко влюбиться в тебя, если бы я позволил себе это. И это самое страшное: не будь я таким трусом, не будь я таким зажатым, не будь я таким зависимым от тех частей моей карьеры, которые я ненавижу... Отговорки. Так много оправданий. Я не буду повторять это снова. У меня сердце сжимается от мысли, что я не заработал в этой жизни ничего хорошего; все то, что могло бы быть у меня, если бы я был хоть немного лучше. Если бы я не продолжал терпеть неудачи. Я хочу притвориться, что ты поймешь и простишь меня, и, может быть, я принесу тебе прекрасные цветы, и ты позволишь мне заплести тебе косу, и мы сможем целоваться под звездами, среди виноградных лоз, за которыми так любовно ухаживали твои руки. Я хочу притвориться, что в этих руках все еще есть место для меня. Я хочу притвориться, что все это ошибка, что я раздуваю все из мухи слона; как будто ты перезвонишь мне, с отчаянием в голосе, и я приеду к тебе в полночь, и мы будем пить прямо из бутылки и есть сыр пальцами, а потом займемся сладкой любовью на твоем ужасном диване. Я хочу притвориться, что нас можно исправить, что ты отвезешь меня в свои любимые места на этой своей машине, что я буду собирать корзинки для пикника и кормить тебя клубникой, а ты будешь заваливать меня цветами и целовать до тех пор, пока я не смогу дышать ничем, кроме твоего запаха. Я так хочу притвориться, что все это может быть правдой. Я хочу жить в любом другом мире, где все это может быть; я хочу быть любой другой версией себя, если это версия, которая может проснуться с тобой в моих объятиях и снова погрузиться в комфорт сна, не потеряв тебя. Но я уже прожил немало, я умнее, чем могу показаться, и я знаю правду».