Старые лозы

В доме Анафемы прекрасный пол. Кроули знает это, потому что прямо сейчас лежит на нем. Он в курсе, что это оригинальные деревянные доски – Анафема и Ньют однажды уехали на неделю, а пока их не было, пол отреставрировали. Но в сущности, это неважно. Пол твердый. Теплого, приятного коричневого оттенка. Хороший пол, чтобы на нем лежать. Он сворачивается калачиком – Анафема, возможно, назвала бы это позой эмбриона, – перед слегка потрёпанным диванчиком. Отсюда открывается прекрасный вид на камин, что, увы, не к месту, ведь сейчас лето, и они в Калифорнии. Кроули уже довольно давно тут. По меньшей мере три кошки приходили проверить, что с ним; Кроули с трудом отличает их друг от друга. Он даже не помнит точно, сколько их в доме. Наверное, дюжина. Одна из них проходит мимо; она серая и явно игнорирует Кроули. Неужели у них больше одной серой кошки? Он думает, что да. Может быть. Ньют опускается на пол, потом с явным смущением ложится рядом, при этом выглядит таким неловким, что Кроули едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. – Не хочу говорить, – бормочет Кроули. Ньют и Анафема довольно неплохо умеют отличать, когда он отказывается общаться, ожидая, что его начнут уговаривать, а когда – потому что с него достаточно. Сегодня – второй случай. – Отлично, – отвечает Ньют, – честно говоря, я тоже не хочу об этом говорить. Ньют – хороший парень. Несмотря на то, что Кроули считает своей лучшей подругой именно Анафему, он обычно просто включает Ньюта в комплект с ней, потому что они всегда вместе. Но, вообще-то, Ньют вполне заслуживает отдельного признания – он действительно порядочный человек. И в данном случае порядочный – это нечто большее, чем просто вежливость: Кроули действительно это и имеет в виду. – Есть какие-нибудь гениальные идеи? – Ну... – Ньют ёрзает на полу. Он все еще выглядит до смешного неловко. – Подумал, что мы могли бы сделать то, что всегда делала моя мама, когда у меня случались... неприятности в отношениях. – К счастью, Ньют не использует слово расставание, хотя Кроули ощущает его невысказанным в воздухе. – И что это? Горячий шоколад? Мороженое? – В его голосе звучит больше горечи, чем ему хочется, но от таких вещей ему никогда не станет легче. Кроме того, его на самом деле не бросили. Ему разбили сердце, а это совсем другое. – Неа, – Ньют ухмыляется. – Мы опрокинем диван, сделаем гигантский форт из подушек и будем весь день смотреть глупые фильмы, которые поднимают настроение. К удивлению Кроули, это на самом деле довольно забавно. Они снимают подушки с дивана и опрокидывают его вперед, создавая подобие пещеры. Потом выстраивают по бокам стены из подушек, чтобы на них можно было положить одеяла, собранные Ньютом. Вскоре они оба оказываются в импровизированном форте: двое взрослых мужчин лежат на животе, устроившись на запасных подушках, а между ними стоит миска с обычным дрянным попкорном из микроволновки. Кроули не ожидал, что это заставит его чувствовать себя лучше, но отчасти так и есть – делать что-то настолько нелепое. – Итак, – Ньют берет пульт. – «Тихоокеанский рубеж» или «Парк Юрского периода»? – Серьезно? – Кроули поворачивается к нему, не прожевав попкорн, с видом оскорбленного достоинства. – Конечно оба, что за глупые вопросы. Когда Анафема возвращается с работы, «Тихоокеанский рубеж» подходит к концу, а Кроули с Ньютом увлеченно спорят о романтических отношениях между учеными, параллельно развлекаясь тем, что кидают попкорн коричневому коту, который носится за ним как угорелый. (Кстати о котах – Кроули до сих пор так и не понял, сколько их тут живет и сколько из них коричневых.) Это хорошее отвлечение на пару часов. Определенно лучше, чем валяться в одиночестве дома. Собственно, поэтому он здесь: вчера он поехал домой, но как в тумане оказался у дома Анафемы, причем на заднем сиденье Bentley обнаружились четыре бутылки вина. К счастью, ни Анафема, ни Ньют лишних вопросов не задавали. Он пока не готов говорить о случившемся. Даже не осмыслил толком. Сначала нужно самому все переварить, а уже потом обсуждать. А сейчас в голове только гигантские роботы и морские монстры – и спасибо Ньюту за это. Правда, спасибо. Кому-то иногда нужно вытаскивать Кроули из собственных мыслей. – Ого, – говорит Анафема, входя в комнату. Она скидывает пальто на стул, туфли летят в угол. – Как предсказуемо. Типичный метод Пульсиферов решать проблемы – построить что-нибудь нелепое из мебели.​​​​​​​​​​​​​​​​ Ньют пихает Кроули локтем и ухмыляется: – Я предупредил ее, что если надумаю делать предложение, ей придется пробираться через целую башню из стульев, чтобы найти кольцо. Анафема только смеется, а Кроули цепляется за возможность отвлечься от собственных проблем: – Что значит если? – Ну, брак – это немного глупо, – говорит Анафема, опускаясь на пол рядом с Ньютом. Она рассеянно запускает пальцы в его волосы, и именно этот жест – такой естественный, такой неосознанный – пронзает Кроули до глубины души. Он вспоминает, как пальцы Азирафеля точно так же путались в его волосах прошлой ночью; Кроули тогда проснулся лишь на мгновение, только чтобы ощутить эту ласку, а потом снова провалился в сон, свернувшись калачиком рядом с Азирафелем, будто тот был самым безопасным местом на свете. Ха! Как же он ошибался. Анафема, должно быть, замечает, как он морщится, потому что спешит продолжить нарочито легким тоном: – В смысле, мы уже живем вместе, работаем вместе, у нас общий дом. Зачем нам какая-то бумажка, чтобы подтвердить то, что у нас и так есть? – И свадьбы дороги, – добавляет Ньют с кривой усмешкой. – И я ужасно выгляжу в смокинге. И точно споткнусь о собственные ноги. Разговор снова сворачивает к тому, о чем Кроули не хочет думать, поэтому он торопливо машет в сторону экрана: – Ана, твое мнение. Ученые – тайные любовники, да или нет? – О, это слишком очевидно, – отзывается она, устраиваясь поудобнее. – Если хочешь обсудить что-то действительно интересное в этом фильме, давай поговорим о Мако. – Все равно во всем фильме только одна женщина, – замечает Ньют, и они пускаются в оживленный спор. Кроули снова поворачивается к экрану, упираясь подбородком в подушку в своих руках. Все его тело до сих пор пульсирует, как открытая рана, хотя уже не так остро, будто нож в груди. Каждый раз, когда он вспоминает вчерашний день... ...он сжимается, и сердце снова разрывается на части. Это как растянутая мышца: пока не двигаешься – не болит, но стоит на секунду забыться, и та же чертова боль пронзает, как в первый раз... ...нет. Он не готов. Ему нужно больше попкорна и чтобы Анафема замолчала о мужском взгляде, пока он не пропустил свою любимую сцену с учеными.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Дело в том… – говорит Кроули старым лозам. Они грациозно перешли к тому, что может быть лучшим плодоношением за последние годы, и хотя он все еще беспокоится о сроках по сравнению с другими сортами винограда, он готов позволить Zinfandel делать все, что захочется, лишь бы он продолжил превращаться в вино. – Дело в том, что я даже не должен злиться, верно? Лозы не отвечают. Впрочем, это нормально. Наступают сумерки, и становится прохладнее. Кроули идет по рядам босиком, одетый в свободную серую майку и маленькие черные льняные шорты. Волосы он собрал – иначе нельзя: стоит им упасть на плечи, и он тут же вспоминает, с какой легкостью Азирафель тогда сказал… – Блядь, – произносит Кроули вслух. – Я имею в виду, что я зол. Я могу это признать. Очень зол. Трансцендентально, блядь, зол. – Под словом злой он подразумевает боль, а под словом трансцендентально обиду. Лозы ничего не говорят. Кроули проводит по ним пальцами, передвигая свой электрический фонарь так, чтобы можно было осмотреть плоды. Идеальные крошечные зеленые шарики. Каждый год его удивляет, что его работа, его вино, его бутылки – все это происходит из этих крошечных неаппетитных зеленых шариков, и некоторые из них все еще имеют на концах причудливые бутоны. Он прикасается к местам соединения листьев со стеблем; щиплет край листа, ощущая текстуру и влажность. Сейчас они немного суховаты, но Кроули считает, что риск осыпания винограда, по крайней мере, миновал; к тому же он не может вызвать дождь. Ему очень не хочется откапывать старую ирригационную установку в сарае для инвентаря. Она протекает, ржавеет и является настоящей занозой в заднице. Кроули останавливается. В одной руке он сжимает фонарь, а вторая дрожит и кончики пальцев задевают центральную ветвь. – Ему не нужно было этого делать, – яростно говорит Кроули лозе. – Он мог сказать что угодно… мог соврать, мог выкрутиться… но, блядь, он просто сказал так, будто это ничего не значит. Будто это правда. «Он мне не друг», – звучит в голове голос Азирафеля. – «Мы с ним едва знакомы». Будто они не прижимались кожа к коже всего несколькими часами ранее; будто Кроули не проснулся в постели Азирафеля, впервые в своей чертовой жизни чувствуя себя по-настоящему умиротворенным и защищенным. Ему хочется плакать. Пока что он этого не сделал. Впрочем нет, Кроули не хочет плакать – он хочет подойти и дать Азирафелю пощечину, а потом врезать этому Габриэлю по морде, наверное, дважды, а потом орать так долго, чтобы эта гребаная дыра в груди наконец заполнилась всем этим дерьмом, и перестала, блядь, зиять. Он хочет сорвать эти грозди с лозы, эти маленькие спелые ягоды. Сжечь их в какой-нибудь ритуальной чаше Анафемы, пока Азирафель не захочет его снова. Он хочет стереть из памяти все это утро. – Блядь! – разносится эхом над виноградником, и Кроули только сейчас осознает, что одной рукой сильно дергает себя за волосы. В ладони зажат листок, пальцы смяли нежную зелень. Волосы немного липкие от сока. Черт, горло перехватывает, и ему очень не хочется сорваться прямо здесь. Это чертовски несправедливо. Потому что он понимает, почему Азирафель так поступил. Кроули не по наслышке знает, как выглядит паника (хотя, конечно, у разных людей она проявляется по-разному), и он достаточно хорошо знает Азирафеля, чтобы понять – он никогда раньше не видел у него такого выражения лица. И он почти уверен, что Азирафель на самом деле не имел в виду того, что сказал, что это были просто слова, выпаленные в страхе, чтобы защититься. Кроули понимает все, если мыслить логически. (Или почти понимает. Он не может отодвинуть ту темную ленту тревоги, что змеится внутри, отравляет его существо – ту, что нашептывает: Азирафель никогда не был так поглощен их отношениями, как он сам; ту, что напоминает, что Кроули всегда был куда более открыт и уязвим, и Азирафель мог бы действительно уничтожить его, если бы только захотел.) Но больнее всего то, что это было так... ненужно. Так чертовски глупо. Почему Азирафель не разбудил его сразу, как только появился Габриэль? Почему просто не сказал, что они просто напились, или не придумал любую другую причину присутствия Кроули? Неужели Азирафель ему не доверяет? Неужели думает, что существует хоть одна ситуация – неважно, насколько сложная – в которой Кроули не прикроет его? Или может, он просто надеялся замести Кроули под ковер? Надеялся, что Кроули проспит все это?​​​​​​​​​​​​​​​​ О! Вот и слеза. Всего одна. – Если ты кому-нибудь расскажешь, – рычит Кроули через плечо, сердито вытирая лицо ладонью, – ты превратишься в компост. И я скормлю твой пепел помидорам. В тот день он не заходит в дегустационный зал. Анафема и Ньют уже там, а Адам собирается через некоторое время вернуться к нему домой, чтобы они могли немного поиграть в Final Fantasy XIV. Кроули не слишком силен в этой игре, но она ему нравится потому что позволяет неплохо отвлечься. Прямо сейчас он разлегся на диване – да–да, на том самом диване, где у них было – и уставился на свой телефон. Уже пять пропущенных звонков от Азирафеля. Несколько новых сообщений, которые Кроули пометил как прочитанные, не читая. Он не может заставить себя посмотреть. Азирафель попросил прощения. Он сказал: «Конечно, ты мой друг». Азирафель, возможно, не совсем понимает, что он испортил. И дело не в том, что Кроули все еще так же нелепо увлечен этим идиотом, как раньше. И дело не в том, что он не понимает, почему Азирафель так глупо отреагировал. Дело даже не в том, что это было больно, потому что Кроули знает, о да, он знает по собственному опыту, что боль не только утихнет, но и в конце концов будет прощена. Но не забыта. Что Азирафель действительно разбил, так это... ну, сердце Кроули, конечно, но это не так и важно. Оно и так изрядно потрескалось, побитое и израненное в боях, и Кроули вошел в их отношения, прекрасно понимая, что настоящего хэппи-энда, скорее всего, не будет. Но настоящая утрата – это то, как Кроули… доверял Азирафелю? Он даже не уверен, правильное ли это слово. Ему казалось, что они были на одной волне; что даже если все в итоге пойдет к черту, по крайней мере, они договорились пройти этот путь вместе – хотя бы его середину. Он не забудет, как проснулся счастливым и уязвимым, а его оттолкнули и сказали, что будет лучше, если он просто отправится домой. Потому что на самом деле это было именно так — способ избавиться от него. Азирафель мог сделать одну из почти неограниченного количества вещей, которые не причинили бы такой боли. Он мог попросить Кроули остаться в постели на несколько минут, пока сам пойдёт разобраться. Он мог притвориться больным и отослать Габриэля. Черт, он мог послать Уорлока, чтобы тот дал Кроули понять, что нужно делать. Даже, блин, подмигнуть ему через всю кухню, когда он так легко сказал: Он мне не друг, чтобы Кроули знал, что они на одной стороне, здесь, на своей маленькой стороне. Но Азирафель посмотрел на него так, словно был — испуган? смущен? сожалеет? – а потом не оглянулся. Он уставился на Габриэля, чтобы понять, не нужно ли ему удвоить усилия. Кроули не плачет. Может, его глаза и влажные, но он, блядь, не плачет. Они с Адамом играют примерно с полчаса – это то время, пока Кроули вспоминает, как работают все его элементы управления, – когда Адам откашливается и говорит: – Эй, могу я спросить тебя кое о чем? Черт возьми. – Только если это не касается его, – отвечает Кроули. Он только что удается взять под контроль свою гребаную ротацию, а теперь Адам собирается отвлечь его, и он снова наступит в дурацкий огонь. (Адам, конечно же, играет Целителя, в основном для того, чтобы он мог властвовать над Кроули, когда тот умрет. Что бывает часто.) – Нет, не об этом, – говорит Адам, и с плеч Кроули сваливается груз. Ему удается приземлить заклинание прямо на нос мерзкого босса, и он хихикает. – Твои кредиты… – начинает Адам, и Кроули громко стонет. Возможно чрезмерно драматично. – Ты когда-нибудь думал о том, чтобы, например... перевести их в другое место? Кроули выполняет особенно сложный маневр и наблюдает, как маленькие миньоны на его телевизоре умирают огненной смертью. – Конечно, думал. – Он фыркает. – Я не дурак. Проблема в том, что у меня нет достаточной суммы, чтобы передать такую кучу долгов какому-нибудь другому кредитору. Это не проблема для небольших счетов по кредитным картам и все такое. Но для таких сумм, которые висят на мне? – Его усмешка довольно мрачная. – Да, и они хотят видеть первый взнос, прежде чем переводить такие вещи. Или, по крайней мере, Адская контора так делает. – Хм...– Адам молчит, пока они аннигилируют босса и выходят из подземелья. Кроули сразу же отправляется примерять выпавшее новое снаряжение. Его персонаж – гигантская леди-дракон, и он сделал ее настолько чешуйчатой и змееобразной, насколько это возможно, и это прекрасно. Ее зовут Ашторет, и она крутая. Когда они возвращаются в ближайший город, чтобы закончить часть квеста, Адам снова прочищает горло. – Значит, если бы у тебя был капитал, ты мог бы перевести кредиты в другое место? – Да, – с невозмутимым видом отвечает Кроули. – А если бы у меня было больше капитала, я бы мог полностью погасить кредиты. И если бы я был миллионером, то засадил бы оставшиеся три акра. Планы – это здорово, Янг, но я точно не могу планировать найти миллиард долларов на помойке. Ашторет отлично выглядит в своем новом снаряжении. Кроули абсолютно точно только об этом и думает. Он красит ее в красный цвет, чтобы ее чешуйчатые черные отметины лучше выделялись. – Кроули, послушай, – говорит Адам, и его персонаж перестает двигаться. Неохотно Кроули поднимает взгляд. Адам выглядит странно нервным. Такое выражение лица у него редко увидишь – он ведь обычно настолько уверен в себе, что его озабоченный вид всегда заставляет Кроули тоже волноваться. – О, ради всего святого, выкладывай. – Дело в том, – начинает Адам, а потом просто вздыхает. – Дело в том, что у тебя мог бы быть капитал, если бы ты действительно хотел что-то изменить. Я не собирался ничего говорить, и я понимаю, что сейчас действительно дерьмовое время, чтобы поднимать подобную тему… – А что не так сейчас? – шипит Кроули, потому что он предпочел бы быть немного злым, чем эмоционально уязвимым с плохими навыками принятия решений. – Ладно, хорошо, – говорит Адам, как будто он решает поверить блефу Кроули. – Короче, мы хотим инвестировать в это место. Капитал, если так можно выразиться. Мы хотим выкупить твои кредиты. – Какого хрена? – говорит Кроули, застигнутый врасплох. – Кто это – мы? – Все началось с нашего с Анафемой разговора, – говорит ему Адам. Словно открылись шлюзы. – Но потом я поговорил с ЭТИМИ, а Анафема – с Ньютом, и, как оказалось, у нас есть довольно внушительная сумма, которой, по словам Уэнслидейла должно хватить, чтобы компенсировать расходы на переход в другую фирму. И еще... Выплатить треть суммы. Если не больше. – Какого хрена, – повторяет Кроули. Ему кажется, что его голова кружится. – С какой стати вы это делаете? Это же ваши деньги. – Да, – говорит Адам, как будто Кроули – ребенок–дебил. (Может, так оно и есть?). – Но тогда это были бы наши деньги. Наши кредиты. И... – Эта часть обрывается, и Адам снова выглядит нервным. – Наша... винодельня? – Что? – говорит Кроули, на этот раз выделяя каждое слово. – За? Хуйня? – Мы хотим вложиться. – Адам расправляет плечи, и теперь это звучит как речь, которую он, возможно, репетировал перед зеркалом. Или перед Пеппер, думает Кроули, передергиваясь. – Слушай, мы тут довольно давно и нам здесь достаточно нравится, чтобы сказать: да, Кроули, мы уверены. Можешь спросить у Анафемы, если хочешь, но я точно знаю, что она с Ньютом только и ждут момента, чтобы вложиться в это место и стать партнёрами. Ана живёт этими лозами, ты же знаешь. А Ньют… ну, он живёт Анафемой. То же самое, верно? –Ээ, – говорит Кроули. Он гордится тем, что его мозг смог вызвать даже этот слог. – Конечно?.. – И смотри, – продолжает Адам, смахнув со лба свою кудрявую челку. У ЭТИХ есть пара клиентов, которых мы с радостью бросим. Нам здесь нравится, и эта работа – то, что ощущается как дом. Мы бы хотели работать отсюда и брать только несколько встреч по мере необходимости. Он слабо хихикает. – У тебя уже есть Брайан в штате. Что значат еще несколько человек? –Ээ, – продолжает выдавливать из себя Кроули. – Хм... Кажется, Адам понимает, что остатки мозга Кроули отступили обратно в череп, как черепаха, прячущаяся в своем панцире. – В ближайшее время нет необходимости принимать решение, – объявляет он, как будто Кроули собирается просто забыть об этом и вернуться к Ашторет. – Или даже обсуждать. Просто, знаешь... Подумай об этом? – То есть, – заикается Кроули. – Да. Это – конечно. Из… ага. Ему кажется, что с тех пор, как Адам заговорил, ему не удавалось произнести ни одной полноценной фразы, если только это, блядь, не считается фразой. Тишина, воцарившаяся между ними, явно не комфортна. Но она и не напрягает, потому что ну, это же Адам, но она какая-то густая и немного неловкая. – Хочешь, продолжим? – говорит Адам, жестом показывая на телевизор, и Кроули задыхается: – Да, пожалуйста. А потом, когда персонаж Адама уходит с экрана в портал, Кроули удается сказать: – Да, Адам. Спасибо, что... рассказал мне. Адам смотрит на него. Он делает этот свой взгляд на миллион ярдов, когда Кроули кажется, что Адам смотрит ему в череп, но его улыбка становится кривой, это искренний жест привязанности. – Конечно. Поговори об этом с Анафемой, потом подумай еще. Это предложение. Кроули переваривает это, затем решительно говорит: – Да, я подумаю, но только если мы прекратим говорить об этом прямо сейчас. – Заметано, – выдыхает Адам, и это даже больше, чем просто облегчение. На дворе июль, и намеки на веразон уже начинают проявляться; зеленые шарики на Chardonnay выглядят слегка полупрозрачными, да и Pinot для Ruth не сильно отстает, что интересно. Веразон – любимый этап – или, как говорит Анафема, этап, который Кроули ненавидит меньше всего, – и здесь все дело в эстетике. Виноград начинает темнеть и менять цвет, и можно видеть прогресс – почти ежедневно – как он медленно, но верно созревает на лозе. Глубокое, болезненное удовлетворение разливается в груди, и сейчас, именно в этом году, оно ощущается особенно остро. Ему нужно, чтобы что-то разрешилось, и плевать что именно; необходимо почувствовать завершенность, успокоить бушующую тревогу. Сейчас Кроули ощущает себя комком вибрирующих проблем, упакованных в красную футболку и обрезанные штаны. Ему нужно что-то, чтобы прийти в себя. Конечно, нужно. Этот год стал другим. И все из-за Азирафеля. Все потому, что Кроули позволил своему глупому сердцу раскрыться, привел Азирафеля в виноградники, где годами растил и закалял свои лозы, показал старый Zinfandel и рассказал эту чертову историю, которую знают всего три или четыре человека. Все потому, что Кроули захотел большего, наконец признался себе в этом желании, и теперь его мир просто рушится к чертям. Единственным вторым шансом в его жизни была эта дурацкая винодельня, и теперь он точно знает – нет никого свыше, кто вступится и спасет его на этот раз. О, и вот он здесь, рыдает среди лоз Petit Syrah. Ну конечно же, это гребаный Petit Syrah, где Азирафель впервые коснулся своими мягкими, прекрасными руками лозы Кроули. Где он попробовал побег; где он попробовал самого Кроули. Дыхание перехватывает, и следующий всхлип выходит грубым, тяжелым, рваным. Господи. Грудь болит, словно по ней ударили, а сам он скрючился на коленях в грязи, хотя знает – его все равно никто не видит, ему позволено это чувствовать. Ему можно быть обиженным. Он всхлипывает так сильно, что едва может дышать. Это чертовски глупо, и Кроули ненавидит себя за такую реакцию. Для отношений это не конец света; люди ошибаются, разговаривают и работают над этим. Вот только у них с Азирафелем нет на это времени (или, нашептывает темный голосок в голове, Азирафель просто не хочет этого), и это, блядь, неважно, потому что уже июль, а в сентябре Азирафель уезжает обратно к своей прекрасной жизни в Лос-Анджелесе. Какой же ты идиот, говорит себе Кроули, вытирая лицо. Слезы все еще льются, капают со щек в землю, и он не хочет, чтобы хоть что-то из этой горечи коснулось его лоз. Хотя уже коснулось – ну, что сделано, то сделано. Не стоит отрицать очевидное: Азирафель все объяснит, Кроули поймет, и, возможно, они продолжат встречаться, пить вместе и, может быть, даже снова займутся сексом. Но больно от того, что Азирафель принял это решение за них обоих, без Кроули – даже с Кроули в своей постели – а потом ударил наотмашь следующим утром, после чего-то настолько волшебного и уязвимого. И до конца лета Кроули будет проводить каждую минуту с Азирафелем, гадая, когда это случится снова. Готовясь к тому, что в следующий раз, возможно, будет не так больно. Кроули входит в дом Анафемы и видит, что они еще не вернули мебель на место. Наоборот, стены маленького форта укрепились еще большим количеством подушек, а к боковине дивана привязан какой-то наспех сделанный пиратский флаг. Он не может решить, сделано ли это специально для него и стоит ли это ценить. – Эй! Надеюсь, вы там не трахаетесь, – говорит он, снимая ботинки. – Мы на кухне, – отзывается Анафема.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Вам лучше не трахаться на кухне, – предупреждает их Кроули, проходя через столовую, и к тому времени, как он добирается до двери, они, конечно же, устроились у стены. Ньют закинул ногу на талию Анафемы: баллы за гибкость. – Я вас ненавижу, – говорит им Кроули. – Я приготовила пунш, – бодро отвечает Анафема, расправляя одежду. Она поворачивается, чтобы взять со стойки стакан, и аккуратно наливает в него что-то оранжевое. Розовый цвет ее щек говорит Кроули о том, что она уже попробовала пунш. Кроули делает глоток. – Вау, – произносит он почти непроизвольно. Чувствуется вкус джина, возможно, водки, апельсинового сока? Персиковый шнапс? – Сколько в этом алкоголя, Анафема? – Не скажу, – отвечает она с хихиканьем. – Достаточно. Кроули пожимает плечами. На самом деле это приятно, даже как-то освежающе. В пунше также есть что-то газированное, какая-то сельтерская или клубная содовая или что-то еще, что не дает ему быть сладким. Ньют также приготовил сэндвичи и печенье, и Кроули помогает отнести все это в форт, расширенный так, чтобы Анафема могла протиснуться между Кроули и Ньютом, не чувствуя себя зажатой, как сардина. – Классный флаг, – ворчит Кроули. – Ньют сказал, что он милый, – говорит Анафема, но краснеет только она. Кроули бросает еще один взгляд. Для самопровозглашенного оккультиста Анафема действительно плохо рисует. – Что ты сегодня хочешь посмотреть? – спрашивает Ньют, загружая очередное из своих бесконечных приложений для просмотра сериалов. Кроули любит умные фильмы с большим количеством разрушений, цельными персонажами и реальными диалогами, которые звучат так, как будто их действительно произносят люди. Он большой поклонник серий про Джеймса Бонда, но он не в настроении для легких романчиков, которые они всегда включают. (Он не может дождаться первого Бонда-гея. Он вроде как хочет быть первым Бондом-геем). Но на самом деле ничего не приходит в голову. С тех пор как он сорвался в Petite Syrah, его мозг находится в состоянии очень мягкого отключения. Это низкий серый гул, и в этом есть что-то успокаивающее – кажется, это все, на что у Кроули сейчас хватает сил. Он молчит достаточно долго, чтобы Анафема взяла на себя ответственность. Их обычный способ решать вопросы – куда пойти на обед, что подать в кафе и так далее – заключается в том, что один из них предлагает три варианта, а другой должен выбрать один из них. Тогда каждый участник получает право голоса, и они спорят из-за того, что никто из них не хочет принимать окончательное решение с самого начала. Азирафель мог бы оценить такой выбор. Кроули часто думает, что его ангел, увидев список из трех вещей, непременно захочет получить их все. Но это заблуждение. Азирафель не всегда такой бескорыстный и открытый, каким его видит Кроули. Иногда он натыкается на свои собственные барьеры. Бывает, что он отрицает очевидное или просто не готов принять то, что ему предлагают. В такие моменты его сущность ангела отступает перед очень человеческими сомнениями и страхами... Его возвращает в настоящее локоть Анафемы. – Хочешь поговорить об этом? – спрашивает она негромко. Он не хочет. – Неа, – говорит он, а потом добавляет, – никакого колдовства. Не сейчас. Поскольку Кроули и Анафема оба по-настоящему закрытые люди – пусть и очень по-разному – они разработали способы сообщать друг другу, когда один из них не может перейти дружескую черту в нечто, что не стоит обсуждать. Слово Кроули для Анафемы – колдовство; фраза Анафемы для него – демон, в смысле «не будь демоном прямо сейчас, Кроули». Это один из способов, благодаря которому они так хорошо ладят; именно поэтому они могут подначивать и поддразнивать друг друга, зная, что каждый проведет черту, когда это действительно потребуется. – Ну и ладно, – говорит Анафема, закатывая глаза, но снова подталкивая Кроули локтем. – Точно, – говорит Ньют. – «Начало», «Веном» или «Безумный Макс». – С какой стати ты выбрал эти три фильма, – ворчит Кроули. – Это самый случайный список фильмов всех времен. – На самом деле ты просто хочешь посмотреть на Тома Харди, – говорит Анафема, – не так ли? – Он симпатичный, – отвечает Ньют, опуская голову и ухмыляясь. Начинают они, конечно же, с «Начала», и примерно через двадцать минут Анафема прижимается к Кроули. Он обнимает ее и устраивается на ее плече. Кажется, что это должно быть неудобно, но груда одеял и подушек на полу тоже выросла, и даже лежа на животе ему вполне комфортно. – Так тебе Адам сказал? – бормочет Анафема, прижимаясь ближе. Они с Ньютом держатся за руки; Ньют подпирает подбородок мягкой на вид подушкой и коротко улыбается им, прежде чем снова вернуться к фильму. Ньют из тех ребят, которым нужно сосредоточиться на происходящем на экране, иначе он совершенно потеряет нить повествования и заставит их перематывать назад, чтобы начать сначала. – Как давно вы все сговорились за моей спиной? Он чувствует, как Анафема усмехается. – На самом деле у нас у всех по отдельности была одна и та же идея, – шепчет она. – Мы с Ньютом говорим об этом уже год или два. Пеппер усадила нас за стол и очень серьезно начала объяснять, что они собираются поговорить с тобой, но не собираются вытеснять нас из бизнеса и никогда ничего не изменят... Думаю, она была очень удивлена, когда мы оба разразились хохотом. Кроули хмыкает в ответ, не давая более развернутого ответа. В Ecdyses никогда не было границы между друзьями и сотрудниками. Что странно, ведь раньше именно эта размытая грань между коллегами, друзьями и сослуживцами так больно ранила его, но... здесь все по-другому. Здесь нет городской суеты, нет срочных дедлайнов; здесь нужно просто следовать циклу роста и подстраиваться под смену времен года. Кроули особенно ценит то, что ему удалось собрать здесь настоящую семью – круг поддержки, на который он может вечно ворчать, но который на самом деле любит больше, чем способен выразить словами. Анафема, как всегда, читает Кроули как открытую книгу. – Мы, конечно, пока не говорим об этом, – продолжает она мягко. – Я просто хотела… ну, обозначить то, что все обходят стороной. Деньги и все такое. Ты понимаешь. Она – лучшая подруга в мире, а Кроули ее ненавидит, правда, ненавидит. Он притягивает ее к себе и – момент слабости – вжимается лицом в ее волосы. Он никогда не был обидчивым, но после того утра ему так хотелось комфортных, утешительных прикосновений. – С нами ничего не случится, в любом случае, – говорит Анафема твердо. – Никто не будет злиться, если ты захочешь продолжить свой путь. Мы все обещаем. – Ш-шш, – отвечает Кроули. К тому времени, как они добираются до следующего фильма, Кроули оказывается в середине: Ньют и Анафема прижимаются к нему с обеих сторон, даря ощущение безопасности и тепла. Как бы ему ни нравилось смотреть «Веном: Романтическая комедия», Кроули засыпает между ними, обнимая мягкую подушку и впервые за долгое время позволяя себе по-настоящему расслабиться. Просыпается он от того, что обнаруживает как минимум четырех кошек, свернувшихся клубком рядом с ним в их импровизированном форте. Что ж, теперь ясно – у них минимум четыре домашние кошки. Еще одна загадка раскрыта.​​​​​​​​​​​​​​​​ Помидоры Кроули взрываются. Первые овальные черри краснеют со скоростью три–четыре штуки в день; Кроули просто отправляет их в рот, пока ухаживает за садом, потому что ничто не сравнится с этим сочным всплеском сладковатого вкуса. Одно из растений переросло и свой, и второй кол и находится в опасной близости к дому, чтобы прислониться к нему. Другие сорта отстают, но тот, который он посадил в углу, дает большие сочные красные ягоды каждые несколько дней. Это прекрасно. Бобы здоровы, и у него есть несколько баклажанов, которые выглядят восхитительно (он не делает ничего сложного, просто нарезает их большими толстыми ломтями и жарит на сковороде). Похоже, кабачков у него тоже будет дофига, и это проблема, с которой он с радостью справится. Он собирает порцию своей салатной зелени (смешанный набор; он мог бы определить их, если бы сосредоточился, но у него нет настроения), острый перец и несколько клубней свеклы. Помидоры, конечно же. Он взял пару початков кукурузы с прилавка, мимо которого проходил, когда бегал по делам, и еще у него есть лосось для гриля. Кукуруза наполовину очищена от листьев и отправляется в раковину, наполненную водой, чтобы как следует размокнуть. Зелень и свёкла соединяются в салате с помидорами и его второй попыткой приготовить домашние гренки. Кроули ест немного, но его завораживает собственная способность что-то создавать. Это имеет смысл: винодельня – один большой эксперимент на эту тему; неудивительно, что это проникает и в другие сферы его жизни. В глубине души он – садовод, творец. Гриль разогревается. Он опускает лосося в миску и начинает с кунжутного масла, соевого соуса, добавляет немного коричневого сахара. Щепотка кайенского перца для остроты. Такую еду ему хочется готовить на двоих; почти нелепо включать гриль, когда есть только он, кусок рыбы и два початка кукурузы, которые, как он знает, он все равно не осилит... Кроули останавливает руку на полпути к карману джинсов, когда она уже тянется к телефону. Он все еще в чертовом замешательстве. Он не готов увидеть Азирафеля. Он даже не готов поговорить с ним или написать ему смс, черт возьми. Кроули глубоко вдыхает. Его руки все еще пахнут помидорной ботвой, тем резким ароматом, который может держаться часами. Он прижимает их к лицу, вдыхает запах еще одной вещи, которую он создал. Пытается заземлиться на нем. В конце концов, ему придется что-то сказать. Азирафель отправляет по несколько сообщений в день – в основном с извинениями и просьбами ответить. Иногда он пишет так, будто ничего не случилось, как если бы можно было просто вернуться к обычной беседе. Кроули прочитал их все. Ни на одно он не ответил. Но он понимает, почему Азирафель сделал то, что сделал. О, как он это понимает. Это та же самая дрянь, которая погубила его первую гребаную карьеру: доверять людям, верить, что они поступают правильно, а потом слишком поздно узнавать, что их интересует только прикрытие собственной задницы. Возможно, именно поэтому боль настолько невыносима: это как удар по старому шраму, который никогда толком не заживает – прямо в то же самое уязвимое место, где ткань души все еще тонка и чувствительна. Раны такой глубины никогда не затягиваются быстро и без следа; Кроули лишь удивляется тому, как долго ему удавалось держать эту хрупкую защиту, прежде чем она снова треснула под весом предательства. В конце концов, он не сможет вечно избегать Азирафеля. Он извинится, и Кроули примет это, потому что он все понимает. Он просто не знает, что будет дальше. Его проклятое сердце жаждет Азирафеля, он нужен Кроули, как его винограду нужно солнце и туман, и все внутри просто болит, потому что болит он сам, весь. Кроули думал, что между ними что-то есть, что-то уникальное и особенное; он думал, что они исследуют возможность того, чего у него никогда раньше не было. Теперь он задается вопросом: неужели для Азирафеля это обычное дело? Уезжает писать книги, находит себе летнего любовника, а потом бросает его, когда закончит? Неужели между ними только физическая связь? Есть ли между ними хоть что-то настоящее? Нет. Не спрашивай об этом. Есть. Кроули должен поверить в это, иначе он просто покатится по наклонной. Анафема найдет его в старых лозах, как бродягу, разглагольствующего о звездах или еще о какой-нибудь чепухе. Кроули достает свой мобильный и смотрит на него. Он кладет его на стойку. Сейчас он не может ничего ответить, пора готовить ужин.​​​​​​​​​​​​​​​​ Анафема присылает смс. – Он здесь Кроули лежит на полу, прислонившись к дивану, и внезапно задается вопросом, может ли он построить форт из подушек в собственном доме. Конечно, сможет. Если Ньют смог это сделать, то он уж точно сможет. – Я полагаю, ты не хочешь, чтобы мы его игнорировали, выгнали или плохо с ним обращались, верно? – О боже, нет! Кроули уставился на телефон. Азирафель здесь, на его земле, в его здании; Кроули может встать и пройти расстояние – пятьдесят футов? Пятьдесят ярдов? Что это вообще за расстояние, мать его, – и пойти посмотреть Азирафелю в лицо. Он этого не сделает, конечно, не сделает. Но он мог бы. – Он спрашивал Ньюта о тебе. – Что он сказал – Ньют сделал то, что у него получается лучше всего, и прикинулся очень глупым. Мистер Кроули? Он где-то здесь. Что я могу вам предложить? – Благослови его тупую задницу – Хорошая задница, знаешь ли. – Я имел в виду, что сказал ОН. Кроули слегка покачивается, сидя на полу. Оставаясь неподвижным, он чувствует себя слишком уязвимым. – Он спросил, где ты и можно ли тебя ждать сегодня вечером. Кажется, он расстроен, что тебя здесь нет. – Я не приду, ты за главного. – Оk, продаю весь резерв. Кроули сосредотачивается на том, чтобы сделать глубокий вдох. Какая-то часть его души испытывает искушение просто подойти к Азирафелю. Сорвать пластырь. Пусть нож вонзится в рану. Тогда все закончится, и ему не придется больше сидеть здесь и размышлять обо всем том, чего он боится. Но он не собирается этого делать. Его руки уже дрожат. Иисус, мать твою, Христос, ему нужно просто смириться. Смириться с этим. Это глупо. Он вовсе не должен чувствовать себя таким охуенно деликатным. Он пробыл здесь одиннадцать лет без Азирафеля и может пробыть еще одиннадцать без него. Это был приятный сон, конечно. Но все в порядке. Кроули в порядке. Он всегда, блядь, в порядке. Он сидит на полу, подтянув колени и обхватив их руками, пока не заходит солнце. Эмоции всегда накатывают на Кроули тяжелыми волнами, бьют как товарный поезд, сметают как ураган. Именно поэтому он изо всех сил старается держаться от них подальше. Он выстроил защитный барьер – и да, это тщательно продуманная система; темные очки лишь ее видимая часть – который замедляет поток чувств настолько, что когда они все же настигают его, это больше похоже на то, как Bentley берет крутой поворот на полной скорости, а не на крушение парусника о скалы. Один из способов избежать этой боли – не думать о будущем вовсе. Кроули научился не желать. «Когда ты чего-то хочешь, – думает он, – ты просто наводишь на эту вещь гигантский прожектор и кричишь Вселенной, чтобы она пришла и отняла ее. Стоит только признать свое желание – и можешь быть уверен, что никогда его не получишь, а это открывает целую кучу дерьмовых дверей». Поэтому он и не говорит о личном. Однажды, в прошлой жизни, он совершил ошибку, упомянув, что подумывает о поиске новой квартиры. Следующие шесть проклятых недель все разговоры на работе крутились только вокруг его переезда. В итоге это настолько осточертело, что он притворился больным на три дня. Когда вернулся, все вокруг интересовались только его кашлем. Не то чтобы забота людей была ему неприятна. Скорее, она несколько переполняет его – и так раздражает своей показной стороной – что проще избежать всех этих неловких моментов, просто никогда не говоря о себе. Кроули думает об Ecdyses.​​​​​​​​​​​​​​​​ Он понимает, что сохранять текущее положение дел невозможно. Ну, нет, технически возможно – он, вероятно, мог бы работать здесь вечно, но его сердце жаждет роста. У него есть три драгоценных акра, к которым он даже не прикасался, и да, он хочет их засадить. Он хочет выйти из-под давления Адской конторы; он хочет иметь возможность послать Хастура и Лигура куда подальше. Ecdyses – это его жизнь, и он не хочет, чтобы эта жизнь застаивалась. Поэтому он размышляет. Думает о том, чтобы впустить Анафему и Ньюта; позволить Адаму, Пеппер, Уэнслидейлу и Брайану – всем им, внести деньги в счет его долгов. Думает о том, как придется делить акции и советоваться с другими. А потом – о свободе, которую он получит, зная, что единственные люди, которым он должен – это те, кто ему дорог. Он представляет, как поведет Анафему к старым лозам: покажет ей тридцатилетние корни, толщину некоторых стволов. А затем мысли возвращаются к Азирафелю. Конечно же. Потому что он, черт возьми, не может перестать думать об этом человеке дольше пяти гребаных минут. Впрочем, он знает Анафему, Ньюта и ЭТИХ уже много лет. Он ведь знает, что они не станут вот так запросто бросать его, верно? Они не отодвинут его в сторону и не станут принимать решения в одиночку? Они не собираются просто проходить мимо него, будто его не существует?​​​​​​​​​​​​​​​​ Ёбаный ад. Кроули не может думать о будущем, потому что он только что понял, что нет никакой гарантии, что Азирафель вообще будет в этом будущем, и если бы он понял в апреле, насколько охуенно глубоко все зайдет, он бы... Что? Поступил бы по-другому? Ну, нет. Кроули обожает искушения. Он бы сделал то же самое, несмотря ни на что. Потянулся бы, чтобы поцеловать эти губы, стянуть эту одежду, почувствовать эти руки на себе. Жалеет ли он об этом? Кроули пока не знает. – Я оставил кое-что на крыльце. – Какого хрена? – Твой друг дал мне это. – Какой? Друзей у меня много – Ты знаешь, кто из них Азеерафаэль, не знаю, как пишется его имя. – Ньют. Ты самый худший – в правописании, да, приятель. – Да нахуй оно вообще нужно и что это – Братан, там миллион страниц в папке с надписью КРОУЛИ сверху, я ее не открывал, блядь. Кроули смотрит на папку в своих руках. Это обычная папка, на лицевой стороне которой тщательно выписано заглавными буквами его имя. Он узнает почерк Азирафеля. Когда же он успел написать все это? Может, пока Кроули наблюдал, как тот строчит в своей книжечке? Возможно. Папка толстая – внутри целая стопка листов, наверное, страниц тридцать, не меньше. Что же такое прислал ему Азирафель? Он открывает ее и видит, что верхний лист начинается словами: Мой дорогой Кроули. Кроули откладывает папку. У него есть начатая бутылка Apocalypse, но теперь, когда бокал уже налит, он не уверен, что вообще хочет просто так начать пить – вдруг расплачется, а это уж точно не входит в планы. К черту все это. Но ему нужно хоть что-то, чтобы взяться за это письмо. Господи, неужели это просто самая длинная в истории прощальная записка? Он совсем не горит желанием читать тридцать грёбаных страниц объяснений, почему Азирафель не может быть с ним. Да он бы предпочел смс, честное слово. О. А вот и оно. Кроули проверяет свой телефон. – Кроули. Я оставил кое-что для тебя у твоего друга Ньюта в дегустационном зале. Я надеюсь, что ты окажешь мне честь прочитать, хотя понимаю, что это нечестная просьба, когда я причинил тебе такую боль. Это моя книга, видишь ли. Настоящая. В ней будет больше смысла, если ты прочтешь письмо, которое я приложил. Я не получал от тебя никаких известий, и ты вполне в своем праве, Кроули, но в данном случае я попрошу тебя ответить и сообщить, читал ты его или нет. Если да, то, надеюсь, мы сможем поговорить. Если же ты откажешься, то, полагаю, я буду знать, что ты чувствуешь, хотя, надеюсь, мы все равно сможем поговорить. Вот и все. Только Азирафель отправляет текстовые сообщения так, будто это романы. Кроули пьет Apocalypse. Он чувствует в нем вкус возраста. Старые лозы дают хорошо развитый виноград с более глубоким вкусом. Он знает, что такое песок и глина и сколько десятилетий они простояли. Это как вкус старого друга, как ощущение руки на спине. «Кроули. Мой дорогой Кроули. Первое, что ты должен понять обо мне – это то, что я, судя по всему, трус высшей степени. Я знал это о себе уже некоторое время, но только недавно осознал, насколько сильно это стало управлять моей жизнью. Я боюсь не перемен, на самом деле; я боюсь расстроить других. Особенно я боюсь расстроить тех, кто имеет власть над моей собственной жизнью. Я боюсь и наказания, и разочарования. Все это не является оправданием того, как я отвратительно оттолкнул тебя в субботу утром. Я надеюсь, что ты открыл эту папку в попытке лучше понять меня, поэтому я предлагаю причины и объяснения, зная, что это не оправдание. Одно твое молчание показало мне, каким идиотом я был; мне больно, как будто кто-то вскрыл мне грудную клетку. Как ты знаешь, меня отправили сюда, чтобы я увеличил число читателей своего блога и написал книгу. По правде говоря, я писал две книги, потому что я трус. Одна книга написана в стиле Габриэля – так, как, по мнению моего работодателя, должны быть написаны книги, чтобы продаваться. На самом деле она довольно ужасна, и это совсем не то, что ты держишь в руках. Другая книга вылилась из меня, как вода, прорвавшая дамбу, не способную больше ее сдерживать. Слова льются на страницу без особых усилий. Эта вторая работа – обо мне и моих чувствах, и она заставила меня взглянуть на некоторые ужасно неудобные истины, которые я пытался скрыть от себя самого. Я только недавно осознал, что пишу историю о... о нас с тобой, если можно так выразиться. На данный момент я не знаю, что с собой делать. Столько всего остается неясным. Столько вещей, о которых я твердил себе, что это к лучшему… хотя, может быть, и нет. Вся моя карьера зависит от решений, которые я приму в ближайшие несколько недель, и это пугает меня больше, чем я могу объяснить словами. Без моей карьеры – кто я? Кто? И еще: могу ли я и дальше позволять это постоянное расчленение того, кем я себя считаю, ради прихотей корпорации, настолько оторванной от реальности? Я заблудился, Кроули, я не знаю. Я очень, очень хорошо умею лгать самому себе. И теперь мне кажется, что я лгал и тебе – по доверенности, будто имел на это право, – и я ненавижу себя за это. Рядом с тобой все кажется правильным; я чувствую себя цельным и защищенным, но только там, только с тобой. Я ненавижу себя за то, что прогнулся под капризы Габриэля; за то, что поддался панике тем утром; за то, что причинил тебе боль. Я не знаю, что делать со всеми этими самоосознаниями. Они сидят здесь, на моих ладонях, хрупкие и нежные, как молодые птицы, которые еще не умеют летать. Что я точно знаю, так это то, что я не хочу тебя потерять. Я не знаю, как назвать то, что между нами, и на данный момент у тебя больше прав, чем у меня, чтобы дать этому определение. Но мысль о том, что я больше никогда не буду с тобой разговаривать, кажется мне недопустимой. Независимо от того, в каком направлении может пойти мое будущее, я хочу, чтобы ты в нем участвовал. Характер этого участия мы можем решить вместе, и ты не почувствуешь никакого давления с моей стороны, пока не будешь готов ответить. Поэтому, принося свои извинения, я предлагаю тебе мою книгу. Никто еще не видел этих строк, даже Уорлок. Это книга о нас с тобой, и ты заслуживаешь прочитать ее первым. Твой, Азирафель​​​​​​​​​​​​​​​​» Кроули, блядь, не плачет. Это было бы глупо. Так что он не плачет. Для этого нет причин. Он не должен больше грустить или расстраиваться; это попытка Азирафеля – извиниться? объяснить? – и Кроули готов посмотреть, к чему это приведет. Он уже признался себе, что понимает, почему Азирафель повел себя так, как повел, – даже если ему это не нравится, – и он получил этот дар. С какой стати он должен плакать? Просто есть что-то в этом, блядь, тоне, что так напоминает Кроули те вечера, когда в дегустационном баре оставались только он и Азирафель, пока Анафема, Ньют или Адам радостно болтали где-то на заднем плане. Напоминает о том, как речь Азирафеля становится более плавной и витиеватой с каждым бокалом, как смягчается его голос и округляются фразы, даже когда метафоры становятся все замысловатее. Кроули все это понимает, правда понимает, и если бы он только был уверен, что Азирафель говорит искренне, то давно бы уже воспользовался этим шансом в полной мере.​​​​​​​​​​​​​​​​ Однако он не собирается плакать. Просто... в словах Азирафеля столько растерянности. Он будто забрел в те темные места души, о которых Кроули старается не думать, не желая представлять его там одного – хотя да, черт возьми, если уж говорить начистоту, Кроули самому все еще больно – и от этого щемит в груди. Это лишь верхушка айсберга, и, возможно, Кроули тоже был чертовым идиотом, потому что теперь он начинает видеть все те способы, которыми Азирафель мог лгать самому себе, пока росло это нечто между ними. Должно быть чертовски тяжело осознавать такое сейчас, когда их заливает беспощадное калифорнийское солнце июля: здесь не спрячешься, нет ни дождя, ни облачных дней. Этот свет обнажает все до костей. Он не чувствует вины за то, что отстранился, и не стыдится причиненной боли.​​​​​​​​​​​​​​​​ То, что сейчас чувствует Кроули – это какая-то дьявольская смесь сочувствия и эмпатии – что просто охренительно не вовремя, и об этом никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя проболтаться Анафеме. Потому что то, что он видит – лишь малая часть того хаоса, через который проходит сейчас Азирафель. И пусть тот напуган до чертиков, Кроули не должен ни прощать, ни забывать, ни тем более жалеть его Но он не плачет. «У меня появился друг. Он несносный, шумный и ужасно грубый; он любопытный, ненасытный и абсолютно гениальный. Он ходит по землям этого калифорнийского терруара, словно владеет им, и кажется, что он шепчет ему колыбельные, ночные песни, чтобы лозы росли высокими, дикими и величественными» Кроули задыхается. «Да, теперь у меня здесь есть друг. Он надменный, невыносимый и поразительный; он красноречивый, искренний и обезоруживающий. Он знает, о чем говорит, и делится этим знанием как драгоценным подарком: ярким и манящим, целым созвездием вкусов, в которое он приглашает меня войти, прочувствовать и описать своими словами» Боже, он смеется. Смеется. Это про него, и он, черт возьми, не может перестать хихикать. Слова Азирафеля – это наслаждение, благословение. То, как он описывает Винную страну, заставляет Кроули остановиться и задуматься, вникнуть в происходящее. Он прожил здесь одиннадцать лет, и это, возможно, лишь (бормочет цифры) процент его жизни, но это гораздо дольше, чем те (три? четыре?) месяца, которые Азирафель пробыл здесь. Дело в том, что Кроули раньше не особо увлекался вином, поэтому он смог переехать сюда с чистой палитрой; так что переезжал сюда с чистым вкусом; пейзаж, конечно, его захватил, но стартовал он совсем с другой точки. «Калифорнийская Винная страна, конечно, не нова. Виноделы здесь были с середины 1800-х годов. Почти столько же лет о ней говорят эксперты. Я не буду тем забывчивым привилегированным засранцем, который притворяется, что открыл что-то новое, чего никто другой никогда не видел: многие уже открыли. Даже когда я жил в Лондоне, я слышал разговоры и читал статьи. Я даже попробовал несколько редких сортов вина, прежде чем переехал в Лос-Анджелес на свою нынешнюю работу. И я побывал во многих местах, которые Европа может назвать сердцем своего виноделия. Италия, ах, я проводил недели в Италии, пропитанный солнечным светом, ароматом оливкового масла и еды, в окружении вин, таких насыщенных, что они будто разбирают вкус на части и подают его тебе заново – изысканно и с размахом. Во Франции я провел несколько выходных, не употребляя ничего, кроме хлеба, сыра и бургундского вина. Испания? Я мог бы жить в Испании целый месяц и не есть ничего, кроме их глубоких блюд на основе томатов и красных вин, за которые можно умереть. И это только «большая тройка»; есть и другие страны, другие уголки, в которые я мог бы погрузиться и не всплывать долгое время. Но ни одно место не бросало мне вызов так, как Калифорния. Ни одно не вставало передо мной во весь рост, словно человек, поднимающийся со стула, и не требовало моего внимания. Может быть, потому, что я вырос с легким послевкусием Европы на языке – вкус вина здесь, в Калифорнии, словно пощечина. Это вызов. Калифорния – нечто новое, а я весь пропитан стариной, вековыми привычками. (Да, я ношу галстуки-бабочки; не нужно напоминать об этом снова.) Но я мог бы провести здесь каждый день до конца жизни и никогда не попробовать одно и то же дважды. Вот что здесь есть; вот как все сложилось. И есть часть меня, которая не желает ничего лучшего. И да, я понимаю, что мог бы провести всю жизнь в Европе – в одной только Франции – и делать то же самое. Конечно. Но другие люди уже сделали это, и я пошел бы по их стопам. Здесь же, на уникальной почве долины Русской реки, мои следы – это мои собственные следы. Новизна для меня – это глоток свежего воздуха. А в Калифорнии самый прекрасный воздух, который я когда-либо пробовал.» Эта книга – как открытая рана.​​​​​​​​​​​​​​​​ Кроули, возможно, считал себя уязвимым в те моменты, что проводил с Азирафелем среди виноградников – и да, так оно и было. Это он тогда рассказал Азирафелю свою историю, которую знали всего несколько человек, и сделал это честно, вложив в нее ровно столько смысла и веса, сколько требовалось. Но есть что-то более безопасное в словах, произнесенных вслух – они остаются только в памяти говорящего и слушающего. А это... это письменное свидетельство. Это сердце Азирафеля, разложенное буквами и знаками препинания на страницах, словно редкий экспонат под стеклом. Вот оно, думает Кроули. Все его размышления о собственной уязвимости, все те моменты, когда он задавался вопросом, откроется ли Азирафель в ответ, – вот, пожалуйста: полное признание, откровение. Азирафель проступает на этих страницах во весь рост – яркий, прекрасный, спонтанный. Ранимый, напуганный, готовый сорваться в пропасть. У Кроули щемит сердце. Он отдал часть своего сердца в темноте – среди виноградников, и потом – в другой темноте, между их тел. Азирафель же в ответ раскрыл свое сердце особым алфавитом, известным только ему, – тем, в котором каждое слово оставляет след. «Я был старшим сыном в семье из четырех человек. Семье, которая гордилась своей набожностью, бережливостью, превосходством отрицания. Мы не были бедными – о, боже, нет, – и все же выросли, сидя на диванах с дырками в обивке, в одежде из магазинов подержанных вещей, и с мясом в тарелках, купленным по сниженным ценам. Мы жили в убогом комфорте, пока мои родители следили за ростом своего банковского счета и снисходительно смотрели на всех вокруг, у кого был новый ковер. Стоит ли удивляться, что я такой экстравагантный обжора? И я говорю это безо всякого осуждения: здесь, на этих тайных страницах, я знаю, кто я такой. Я знаю, откуда я родом. Думаю, именно поэтому я и начал вести блог изначально. Не только чтобы самому познать эти удовольствия, но и чтобы помочь другим открыть их для себя. Не нужно быть богатым, чтобы насладиться бутылкой вина за пятнадцать фунтов в паре с хорошим сыром – это радость, доступная каждому. Никто не должен отказывать себе в простых удовольствиях. Если я и лишаю себя чего-то в эти дни, так это тех вещей, которых, как мне кажется, я не заслуживаю, или тех, что боюсь не суметь удержать. Возможно, несмотря на все мои громкие слова, тень родительского дома все еще нависает надо мной, пусть совсем немного»​​​​​​​​​​​​​​​​ Кроули допил до дна всю бутылку, но он на удивление трезв. Слова Азирафеля убаюкивают; Кроули ощущает мягкий пьяный жар Apocalypse, конечно, но так, что он чувствует себя расслабленным, как будто растянувшимся в теплой ванне. Его первоначальные эмоциональные реакции, такие острые от неуверенности, были сглажены и выровнены честной, дружелюбной прозой Азирафеля. У него есть дар, у его ангела, действительно есть; эта книга так много рассказывает не только словами на странице, но и манерой их написания. «Мой менеджер – это нечто умопомрачительное. Он так хорошо сочетает в себе снисходительность и искренность, что ты даже не представляешь, что именно он имеет в виду; ты можешь только сделать вывод, что это не должно быть приятным. Иногда мне кажется, что он просто не понимает, что такое такт, – но потом он говорит что-то настолько откровенно жестокое, что это кажется намеренным. Он мастерски умеет облекать такие вещи в ослепительные улыбки и восклицательные знаки, чтобы еще больше замаскироваться. Я почти уверен, что презираю его. Когда-то я думал, что оно того стоит: терпеть токсичную душу, чтобы осуществить свои мечты. Но я начинаю видеть – понимать – чего это мне стоит.» И как Кроули может не понять этого? Конечно, его первая карьера обернулась полнейшей катастрофой. Но после своего падения с небес он поклялся себе никогда больше не вестись на красивую ложь. В этом вся ирония – он принял слова Азирафеля за чистую монету, не пытаясь копать глубже. Не то чтобы это была его вина или обязанность... но Азирафель спрятал так много всего за фасадом внешнего благополучия. «Я думаю, что очень легко мог бы влюбиться в тебя, если бы позволил себе», – гласит последняя запись. Ладно, хорошо, хрен с ним, теперь Кроули плачет. Правда, совсем чуть-чуть. Сейчас около половины пятого утра. Кроули прочитал страницы дважды. (Как бы ни были солнечные очки, в основном жеманством, но зрение у него тоже не идеальное, и он никогда не был быстрым читателем. Особенно когда плакал. Совсем немного.) Кроули делает глубокий рваный вдох, а затем выдыхает. Он оказался в своей спальне, все три окна которой широко открыты, чтобы впустить внутрь прохладный ночной воздух. Вентилятор крутится на низкой скорости, а он забрался под одеяло, натянув на себя огромный вязаный кардиган, потому что ветерок прохладно касается его кожи. Это хорошая прохлада: такая ночь, когда стоит закутаться в одеяло. Такая ночь, когда не холодно, но достаточно прохладно, чтобы ты знал, что все твои нервы еще живы. Пока что он откладывает папку в сторону. На самом деле он уже знает, что будет делать. Он берет телефон и одним пальцем печатает: – я прочитал твою книгу. Его руки все еще сжимают телефон, большие пальцы замерли над экраном, когда он видит, как появляется значок, показывающий, что Азирафель печатает. Какого хрена? Неужели он не спит до сих пор, надеясь, что Кроули ответит именно сегодня? Или у него просто бессонница? Или он настроил какое-то оповещение – хотя что из этого предпочтительнее, в любом случае? – Спасибо. Я надеюсь, что это было не зря. Кроули начинает писать и удаляет, наверное, три десятка слов. Он понятия не имеет, как сформулировать чувство, рвущееся из груди. Но в конце концов ему это и не нужно, потому что Азирафель присылает еще одно сообщение. – И что теперь? Это все, чего каждый из них хотел, о чем думал и мечтал, к чему стремился, что обдумывал или просто жаждал. Кроули медленно набирает текст: – нам наверное стоит поговорить. Его руки замирают в воздухе, и на мгновение Кроули чувствует, как его захлестывает все сразу. В этот вечер он оказался глубже в своих чувствах, чем в любую из прошлых ночей, а ведь это совсем не то место, где ему комфортно, и тем более не то, где он умеет быть. Но что-то внутри него порхает, как перышко, и хотя он не настолько наивен, чтобы считать это надеждой, Кроули все же думает, что это что-то похожее. Он набирает сообщение и отправляет его прежде, чем успевает передумать. – Наверное, нам стоит поговорить завтра, если ты все еще хочешь... ангел.