Старые лозы

Азирафель просыпается медленно. Ему тепло, уютно, а воздух пахнет свежей зеленью, утренней росой и безопасностью; даже не нужно открывать глаза – запах шампуня Кроули окутывает его и, улыбаясь, Азирафель прижимается поцелуем к теплой коже. Это оказывается плечо; Кроули раскинулся на спине под одеялом, а Азирафель во сне перекинул через него руку и ногу, словно боится, что тот сбежит. Нет-нет. Больше нет. Что-то новое прорастает в душе Азирафеля – чувство столь хрупкое и нежное, что он пока не решается облечь его в слова. Как молодой побег, тянущийся к свету, оно требует бережной заботы, тихого внимания, чтобы однажды зашелестеть первыми листьями. Словно редкий чай, которому нужно время, чтобы настояться и раскрыть все оттенки вкуса. Но даже сейчас оно наполняет радостью, как первый глоток свежего весеннего воздуха, и Азирафель не может сдержаться – осыпает плечо Кроули легкими поцелуями, пока тот не вздрагивает, выдыхая сквозь сон, и не поворачивается к нему лицом. – Почему ты не спишь? – голос Кроули – чистый гравий, пропитанный сном, но в трепете его змеиных глаз – только нежность. – Ангел, только не говори, что ты жаворонок, иначе я тебя брошу. Азирафель смеется. Его смех – легкий, свободный, ничем не стесненный. – Я совсем не жаворонок, мой дорогой. Я просто проснулся с ощущением... – Он замолкает, не зная, какое слово выбрать даже сейчас. (Есть три слова, которые он мог бы произнести – три слова, что рвались с его губ прошлой ночью, снова и снова, которые он мог бы впечатать в кожу Кроули – но Азирафель решает придержать их. Не из страха, а чтобы преподнести как драгоценный подарок в идеальный момент). Лицо Кроули смягчается, и он проводит костяшками пальцев по щеке Азирафеля. – Да, – говорит он тихо, – я знаю. Азирафель льнет к прикосновению, и Кроули приподнимается на локте, находя его губы своими. Мягко, нежно, сладко; к черту условности и утреннее дыхание. Азирафель хочет просыпаться так каждый день. И это должно пугать – возможно, будет пугать позже – но он учится, учится, и пока может позволить себе это. Кроули скользит языком по его губам, и Азирафель притягивает его ближе, позволяя гибкому телу обвиться вокруг себя, принимая все эти острые углы, которые так идеально вжимаются в его мягкость. И когда их кожа соприкасается вновь, ощущение настолько ошеломляющее, что они оба дрожат – нежно, но неудержимо, движимые этой всепоглощающей потребностью быть вместе, чувствовать каждый дюйм друг друга. – Во сколько тебе нужно быть на работе? – бормочет Азирафель, и Кроули смеется ему в ключицу, где только что выцеловывал нежные узоры. – Я владелец этого места, – отвечает Кроули, и его улыбка безрассудна и прекрасна. – А тебе? – А я уволился, – говорит Азирафель, и хотя на самом деле это не совсем правда, он наблюдает, как озорная улыбка расцветает на лице Кроули, словно румянец, и как блестят его глаза: один золотой, другой карий, оба полные чего-то такого, в чем Азирафель хотел бы утонуть. – Ну что ж… – говорит Кроули. В конце концов, Азирафель собирался всего лишь ещё немного пообниматься, а потом, может быть, уговорить Кроули приготовить завтрак – или даже, взявшись за руки, войти в Ecdyses и дать персоналу повод поглазеть и посплетничать. Он вовсе не ожидал, что Кроули окажется на нем, вокруг него – что его рот будет горячим, настойчивым, что пальцы проникнут внутрь, твердо и жадно. Не ожидал, что засмеётся, сбивчиво и счастливо, в тот момент, когда Кроули медленно, до самого конца войдёт в него, с долгим, сдержанным выдохом, замирая, не в силах пошевелиться, пока Азирафель целует его шею, одну линию за другой. Он не ожидал такой жажды, такой отчаянной неутоленности в каждом вдохе Кроули; того, как каждое движение нарастает, как прилив, не оставляя места отдыху. Не ожидал этого неумолимого ритма, этой безостановочной близости, того, что Кроули не отдаляется ни на миг – и как мягкая, ласковая поступь превращается в нечто всепоглощающее, пока он сам не заливается рыданием освобождения, прижавшись к его шее, утонув в беспорядочных кудрях, – а следом не раздаётся срывающийся, отчаянный всхлип Кроули. Конечно же, Уорлок разложил свои записи по всему обеденному столу и одаривает вернувшегося Азирафеля эпически ироничной ухмылкой. – Ничего не говори, – произносит Азирафель, вздернув подбородок и пытаясь скрыть улыбку. После пробуждения они с Кроули неспешно приняли душ, и хотя одежда Азирафеля была ужасно помята, пусть и не испачкана ничем особенным, он все равно чувствует, будто все написано у него на лице. А почему бы и нет? Он и Кроули теперь вместе, что тут скрывать? Уорлок хмыкает, и Азирафель оборачивается – ухмылка на лице помощника не дрогнула ни на миллиметр. – Не могу решить, удивлен ли я тем, что ты так поздно гулял, – говорит Уорлок, – или тем, что вернулся домой такой... отдохнувший. На это Азирафель лишь приподнимает бровь и отвечает самым чопорным тоном: – Не такой уж и отдохнувший, дорогой мальчик. Проходит несколько секунд – и вот уже Уорлок хохочет: – Гадость, Аз! – комкает бумажку и швыряет ее в сторону Азирафеля. Тот лишь торжествующе улыбается и проскальзывает в спальню переодеться. Позавтракав яичницей на тосте и быстро приведя себя в порядок, Азирафель устраивается с планшетом за столом напротив Уорлока. Его помощник улыбается достаточно нахально, чтобы Азирафель все еще слегка краснел, но не настолько, чтобы всерьез смутиться. Уорлок пьет, кажется, уже третью чашку кофе, а Азирафель делает только первый глоток чая. – Ты готов приступить к работе? – спрашивает Уорлок.​​​​​​​​​​​​​​​​ Азирафель ненадолго задумывается. Ему предстоит встреча с Габриэлем, а возможно, и с Майкл, чтобы сказать то, о чем раньше не осмеливался даже думать. При необходимости брать время на размышления и отстаивать свои решения, соображать придется быстро. Это будет нелегко: у него совсем нет опыта в подобном. И он определенно не ждет «свидания» с нетерпением. Но они с Уорлоком через многое прошли, и тот не может двигаться дальше, пока не прояснит позицию FTA. И, в конце концов, Уорлок не должен сражаться в одиночку. – Я думаю, да, – отвечает Азирафель с предельной честностью. Уорлок настраивает ноутбук, затем хмурится и жестом приглашает Азирафеля сесть немного в стороне. – Я не хочу, чтобы они сразу заметили тебя, – говорит он, – но тебе важно увидеть, как они себя ведут, когда тебя нет. – Он делает глубокий вдох, на мгновение задерживает его и медленно выдыхает. – Габриэль не самый приятный тип, Аз. Не думаю, что он жесток намеренно, но ведь, знаешь, недостаточно просто не хотеть зла. Это может причинить боль. Азирафель кивает. Он прекрасно знает, насколько глубоко могут ранить слова Габриэля. Отчасти это и его вина – если бы он хоть раз нашел в себе силы сказать: не смей так со мной разговаривать! – все могло быть иначе. Но сейчас поздно об этом думать. – Я понимаю. И способен абстрагироваться от личного отношения к нему, по крайней мере, сейчас. – Это дает нам преимущество в переговорах, – продолжает Уорлок, – если Габриэль будет думать, что говорит только со мной. Я не стану лгать, если он спросит, но... Просто доверься мне, Аз. Азирафелю все предельно ясно – то, как он доверился Уорлоку, как вложил все свое будущее в руки парня, говорит само за себя. Он молча занимает свое место, а Уорлок разворачивает ноутбук так, чтобы Азирафель мог видеть экран. В животе Азирафеля бурлит предвкушение – смесь волнения и тревоги, трепет от осознания, что вот оно, – он так близок к тому, чтобы наконец-то, – наконец-то! – стать свободным. Его пальцы стиснуты на коленях, и Азирафель расслабляет их, разжимая хватку и медленно разглаживая ткань брюк. Когда Уорлок нажимает клавишу вызова, Азирафель вздрагивает от резкого электронного звука. Он глубоко вдыхает и мысленно цепляется за спасительный якорь – книгу на своем планшете, историю, которую жаждет рассказать. Голос Кроули все еще отпечатан на его коже, эхом отдается в сознании: ты этого достоин. Что ж… Азирафель выпрямляет спину. Он заслужил уважение Кроули – прекрасного, хаотичного, умного Кроули – и больше никогда не станет терпеть оскорбления от Габриэля. – Уорлок! – Габриэль приветствует его как старого друга, и, поскольку Азирафель знает, что его нельзя видеть, он позволяет себе закатить глаза. – Доброе утро! Рад тебя видеть! – Привет, – говорит Уорлок. Голос у него дружелюбный, но какой-то пустой: профессиональный, деловой, этакая отстраненная вежливость, которой сам Азирафель так и не смог овладеть. – И я рад тебя видеть. Я надеялся, что мы сможем обсудить предстоящие переговоры по контракту и убедиться, что мы на одной волне. – Да, да, конечно!– Габриэль ухмыляется в камеру, а затем отходит от экрана, чтобы порыться на своем столе. – Я уверен, что у меня есть – хм, это не... О! Но, похоже, что этого звонка не было в моем расписании! У нас была договоренность, которая не попала в мой календарь? Это так снисходительно. Азирафель уже чувствует, как тон Габриэля мягко подталкивает к тому, что Уорлок виноват. Но тот бодро отвечает: – Нет, это не было запланировано. Просто надеялся, что ты будешь свободен. – Это сказано так, будто Уорлок не потратил полчаса, просматривая календарь Габриэля, чтобы найти подходящее время для звонка. – Ну, тебе повезло! – Это еще одна из ухмылок Габриэля. – Что ж, предстоят переговоры по контракту? – Он хмурится. – Все-таки я не думаю, что у нас есть что-то подобное в календаре. – Нет. – Тон Уорлока настолько непринужденный, и Азирафель думает, что он, наверное, единственный, кто видит, насколько тот доволен собой. Габриэль снова хмурится. – Я не понимаю, – говорит он, добавляя в свой голос то, что звучит как фальшивый позитив. – Если в расписании ничего нет, то... о каких переговорах речь? Уорлок поднимает и укладывает стопку бумаг перед собой. – Мы с Азирафелем решили пересмотреть наш контракт с FTA, – говорит он. Просто говорит, как будто это пустяк. (Если бы Азирафель мог быть хотя бы наполовину так уверен в себе...) – И я хочу обсудить с тобой все детали, прежде чем обращусь в юридическую службу. Габриэль на мгновение выглядит... ошеломленным, прежде чем на его лице вновь появляется пластиковая улыбка. – Я не думаю, что можно пересмотреть контракт, находясь в середине его действия, мистер Даулинг, – говорит он, и Азирафель вздрагивает. По всему видно, что Габриэль намерен драться. – Обычно нет, мистер Арчер, – холодно отвечает Уорлок. – Но я пересматривал пункты третьей части и пришел к выводу, что Азирафель получает не совсем то, что ему нужно, в плане поддержки и гибкости FTA. Глаза Габриэля сужаются; Азирафель замечает это, даже несмотря на неудобный ракурс камеры. – Азирафелю не нужна гибкость, Уорлок. Ему нужно, чтобы ему говорили, что и как писать. Даже ты должен это знать! – За этим следует смех, от которого у Азирафеля выворачивает все нутро, хотя лицо Уорлока лишь становится еще более бесстрастным. – Мы оказали ему услугу, направляя его блог таким образом, тебе это известно. Боже, Уорлок даже не вздрагивает. Азирафель потягивает свой чай и наблюдает. Это похоже на хороший прямой телеэфир, правда. – Ты можешь так думать, – говорит Уорлок. – Но я изучил статистику, провел исследование статей с большим или меньшим вмешательством и редактированием с твоей стороны, и бренд А.З. Фелл работает лучше, когда FTA позволяет его настоящему писательскому голосу проявиться. Габриэль на мгновение выглядит так, будто внезапно проглотил что-то горячее. – Бренд А.З. Фелл? Что это значит? Азирафель улавливает, как губы Уорлока дергаются на миг, прежде чем он возвращает себе прежнее выражение лица. – Мистер Арчер, вы же не можете думать, что я не отслеживаю стоимость онлайн-бренда моего клиента, как показатель того, насколько выгодна эта ситуация с контрактом для нас обоих? – Это было сказано с самым крутым изгибом брови, который Азирафель когда-либо видел, и даже Кроули вынужден бы был это признать. Габриэль немного запинается. – Мистер Даулинг, – произносит он. – Я не совсем понимаю, на что вы намекаете? Наверняка бренд А.З. Фелл теперь является и нашим брендом. FTA отслеживает взаимодействия, CTR и реакции пользователей так же хорошо, как и ты, я уверен. – Последнее, кажется, он говорит сквозь зубы. Теперь Уорлок улыбается без тени смущения. – Если ты о нашем контракте, – начинает он, и та небрежность, с которой он открывает папку, говорит Азирафелю все, что нужно. – В третьей части ты увидишь расчет стоимости бренда А.З. Фелл относительно роста FTA в сравнении с прогнозируемыми показателями. Очевидно, что дела у нас обоих идут прекрасно. Но согласись, это только подкрепляет мою позицию, верно? Уорлок явно выигрывает этот спор. Азирафель улыбается, а затем встает, жестом показывает на свою чашку с чаем и направляется на кухню, чтобы поставить чайник. – А потом Уорлок спросил его, нет ли у него резиновой уточки! – выдыхает Азирафель и смеется, с облегчением слыша, как Кроули отвечает громким, раскатистым гоготом – будто гусь, которого запустили в космос. Они развалились прямо на ковре в огромном съемном доме Азирафеля — просто потому что могли себе это позволить. Как он собирается остаться здесь, когда FTA расторгнет контракт? Азирафель не хочет об этом думать, но просто желает насладиться моментом, пока есть время. Это компромисс. К тому же, они пьяны.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Надеюсь, ты сфотографировал его идиотскую рожу в этот момент. – Кроули перекатывается на бок, чтобы достать свой бокал с вином. – Мне нужно сделать это заставкой на мобильнике. – После этого я вроде как отключился, – признается Азирафель. – Габриэль ужасно шумел, и я решил, что слушать дальше совершенно необязательно. Поэтому нашел на своем планшете восхитительную игру по дизайну интерьеров и минут двадцать развлекался тем, что украшал комнаты, пока Габриэль разглагольствовал. – Итак… – Кроули переворачивается на другой бок, и Азирафель наклоняется так, что они оказались лицом к лицу. – На чем мы остановились? – Ну, Габриэль, конечно, настаивает на том, что Уорлок не прав, но на самом деле у Уорлока есть преимущество. – Азирафель вздыхает. – Я не должен удивляться тому, что Габриэль никогда по–настоящему не читал контракт. То есть читал, но ничего не понял. Очевидно же! Я тоже не эксперт в этом. Вот почему у меня есть Уорлок. – Все в порядке, ангел. – Кроули наклоняется и, улыбаясь, слегка проводит носом по щеке Азирафеля. – У Габриэля целая команда юристов, у него нет оправданий. – У него действительно их нет, – чопорно отвечает Азирафель и на мгновение наслаждается тем, как свободно он говорит это сейчас, без ощущения того, что весь его желудок похож на яичницу на раскаленной сковороде. Он чувствует себя виноватым, конечно, но так, как он иногда чувствует себя виноватым, когда обращается с кем-то резко или несправедливо; здесь нет ни внутреннего страха, ни стыда, что Габриэль каким-то образом узнает и накажет его. Понемногу, маленькими шажками, он узнает, каково это— жить иначе. – Итак, пока Габриэль варится в своей кастрюле, – продолжает Кроули, – что дальше с твоей стороны? – Уорлок официально подал документы на пересмотр контракта в юридическую службу FTA. Он также дал понять, что Габриэль не приглашен на переговоры, так что… – Азирафель вздохнул. – По крайней мере, мне не придется иметь с этим дело. Черновой вариант предложения готов, и, полагаю, они с Майкл и кем-то из юристов пройдутся по нему вначале. Мне не обязательно там присутствовать. – Это сказано с изрядной долей облегчения. – Возможно, сейчас не время. – Голос Кроули мягкий, полный понимания. – Но какой у тебя план? Например... здесь? Азирафель улыбается: не только жесту, но и вежливости, с которой Кроули спрашивает. Как мило. – Изначально дом был нашим до конца сентября, – говорит он, – Может, до первой недели октября. Не помню. А сейчас? – Азирафель вздыхает. Ему не хочется думать об этом, но приходится. – Сейчас все зависит от переговоров. Мы можем пробыть здесь еще месяц. А может, нам придется уехать на следующей неделе.– У него щемит в груди: вот он здесь, смотрит на Кроули. Как он может оставить его вообще? Кроули кивает. – Мы начнем сбор урожая на следующей неделе, – мягко говорит он. – Я думаю, тебе будет интересно помочь. Там очень много и работы, но и веселья. Тебе будет о чем написать. – Мне бы это понравилось, – говорит Азирафель, отчаянно и безнадежно влюбленный. – Честно говоря, мы, наверное, все еще будем вести переговоры, когда ты начнешь. Я бы хотел на это посмотреть. Отчаянно, отчаянно. Поцелуй, которым он одаривает Кроули, не совсем способен выразить всё это – но почти. Слова внутри Азирафеля становятся другими. «Я продолжаю узнавать все задним числом. Всегда оглядываюсь назад, пропуская воспоминания сквозь пальцы, сравнивая с прежними точками соприкосновения. Этот вкус здесь, и здесь; мой язык узнает их благодаря длинному шлейфу опыта. В прошлом нет ничего дурного. Опыт окрашивает наше восприятие, да, именно для этого он и существует. Будь у меня в начале лета та проницательность, что есть сейчас, возможно, я бы не оказался здесь. И все же – разве не в этом суть извлеченных уроков? Может быть, я приехал бы сюда более готовым, лучше понимающим себя; может быть, удалось бы избежать боли. Столько боли... И все же рост почти всегда некомфортен. Поверьте мне, тому, у кого этот урок теперь выжжен на позвоночнике: если человек хочет лишь оставаться в зоне комфорта, изменений не будет. Никакого роста. Неподрезанная лоза не даст новых побегов. Я еще не понял, что это место открыло во мне; я все еще учусь, плыву по течению, несмотря на ушибы. Может, дело в здешней земле, в этой смеси почв и тумана, гор и равнин, моря и глины? Или в здешних винах, крепких и бескомпромиссных, растекающихся по нёбу, как краски на палитре художника, яркие и безграничные? А может, все дело в нем: в Кроули, моем невыносимо язвительном и прекрасном Кроули, убирающем боль из моей души, заполняющем ту зияющую пустоту, о которой я так долго не подозревал, исцеляющем все мои разбитые части? Или просто пришло время? Неужели я так долго растил внутри эту лозу недовольства? Неужели она дремала во мне, ожидая подходящих условий, чтобы прорасти и расцвести? Был ли это я сам все это время – эта разрозненная и отчаянная часть меня, наконец пробившая себе путь к солнцу? Возможно, нам никогда не узнать – тем из нас, кто ходит по этому миру, надежно упрятав свои чувства за книжные корешки. Мы не позволяем так легко открыть нашу историю и заглянуть внутрь; нет простых ответов для тех, кто всегда боялся чувствовать. И все же – и все же... Имеет ли это значение? Это лето было целым созвездием впечатлений, каждое из которых было таким же ярким, как и предыдущее. Имеет ли значение, какая звезда была названа первой, когда все они собираются вместе, образуя одну и ту же форму?» В кармане звонит мобильный, и Азирафель раздраженно цокает языком.. Он лениво листает новости на планшете, ожидая, пока Кроули закончит работу, чтобы вместе отправиться на ужин. Следовало бы заняться книгой, но он странно осторожен с ней сейчас, когда вся его оставшаяся жизнь зависла в неопределенности. И он не станет извиняться за то, что проводит время с Кроули, пока все остальное так шатко. Скоро он окажется в нескольких часах езды отсюда. От мысли о квартире в Лос-Анджелесе уже веет холодом и одиночеством, хотя он еще не вернулся. Азирафель бросает взгляд на экран и едва не роняет телефон – это Майкл. Обычно он отправляет ее звонки на голосовую почту, но сегодня он слегка на взводе, поэтому отвечает: – Алло? Возникает короткая пауза, словно Майкл готовилась оставить сообщение. – Азирафель, – говорит она торопливо, – не вешай трубку. Азирафель фыркает. – У меня все еще есть манеры, Майкл, – говорит он и получает в награду легкий, трепещущий смешок в трубке. Похоже, она где-то на улице. Интересно. Майкл обычно ассоциируется с аккуратностью, офисом, контролем и не вписывается в образ человека, говорящего по телефону где-то на ветру, в парке или по дороге. – Это не официальный звонок, – говорит она. – Если тебя спросят, то я случайно набрала тебя вместо кого-то другого, и мы поболтали о твоем дне, прежде чем повесить трубку. Азирафель хихикает. – Я официально заинтригован, – отвечает он, и Майкл спешит его прервать. – Я серьезно, – говорит она. – Азирафель, Габриэль собирается тебя уволить. Его желудок проваливается куда-то вниз, и теперь Азирафель понимает, откуда взялось это выражение: это как падение, когда гравитация впивается когтями и тянет все нутро к земле. Конечно, он ожидал чего-то подобного, но удивительно, как сильно это ранит. И ведь это не так уж плохо, правда? Ему можно испытывать такие чувства. Увольнение причиняет боль, даже когда знаешь, что оно неизбежно. – Я... – начинает он, но вспоминает разговор с Уорлоком, – я не думаю... – Но, – обрывает Майкл, – он не может. Азирафель, проявляя редкую мудрость, умолкает. Раздаётся долгий вдох, потом шумный, раздраженный выдох сквозь зубы. – Он в истерике, – говорит она резко, без обиняков. – Похоже, у него было какое-то великое, судьбоносное свидание, которое сильно повлияло на его состояние. – В ее голосе каким-то образом сочетаются язвительность и полное хладнокровие – Азирафелю бы хотелось уметь так. – Вернулся в офис в своей обычной эйфории «я обнял вселенную», поболтал с Уорлоком – и сломал стул. Азирафель в последний момент сдерживает смешок: – О боже. – Он просто всегда реагирует... слишком эмоционально. – Майкл снова вздыхает, долго и устало, и Азирафель вдруг чувствует к ней сострадание. Они с Габриэлем ведут почти все проекты вместе. Каково это? Конечно, Габриэль не стал бы относиться к коллеге так, как относится к Азирафелю, но – какая часть работы Майкл заключается в том, чтобы разгребать последствия?​​​​​​​​​​​​​​​​ – В любом случае, – продолжает она. – Он попытается тебя уволить. Скорее всего, позвонит первым. Не бери трубку. Пусть лучше звонит Уорлоку. Азирафель кивает в знак согласия – Уорлок действительно справится с этим разговором гораздо лучше – а потом внутренне ощетинивается: разве он не должен сам решать подобные вопросы? Но Майкл права: между ним и Габриэлем все еще слишком много горечи. Он вряд ли сможет провести этот разговор достойно. Не сейчас. Пока нет. – Это можно устроить, – говорит он ей и невольно хихикает. В ее голосе тоже слышится язвительное веселье: – Уверена. Послушай, Азирафель. Возможно, мы не сможем сохранить твое место. – Это прямолинейно, но учитывая, как адреналин бежит по венам, он сейчас ценит такую честность. – Я не знаю, насколько хорошо мы сможем учесть твои пожелания, и тем более не могу говорить за юридический отдел. Но я не хочу, чтобы какой-нибудь... необдуманный поступок Габриэля заставил тебя сбежать. Дай нам шанс изучить варианты, прежде чем уйдешь на фриланс, хорошо? И что ж, вот это действительно приятно слышать. – Конечно, – обещает Азирафель, и разговор заканчивается парой фраз спустя. – Все в порядке, ангел? О небеса, эти интонации Кроули такие родные, такие любимые; Азирафель смотрит в темные стекла очков и чувствует, как его переполняет нежность. – Теперь все отлично, – честно отвечает он и с улыбкой наблюдает, как Кроули закатывает глаза. – Пойдем? Ужин великолепен, но вишенка на торте – это игнорирование трех звонков и пяти сообщений от Габриэля. Азирафель хихикает про себя над последним, а когда пересказывает Кроули, что сказала Майкл, тот предлагает ответить на следующий звонок. Азирафель отказывается, но смеется до слез, наблюдая, как Кроули изображает абсурдный телефонный разговор между Азирафелем и Габриэлем, становящийся все нелепее с каждой фразой. Вместо того чтобы остаться на десерт и выпивку, Кроули отвозит Азирафеля к себе домой. Какое-то безымянное чувство нависает над ними, как туча, и Азирафель знает, что это их неизвестное будущее, которое совсем рядом. Они сворачиваются калачиком на диване, и Азирафель с наслаждением дает собственные комментарии к эпизодам шоу Chopped, пока Кроули наливает вино и достает закуски: мятное печенье, свежую малину, масляные крекеры. Он раскладывает все это перед Азирафелем, словно это блюда высокой кухни. Тот, в тартановых носках, с закатанными рукавами и расстегнутым жилетом, чувствует себя абсолютно избалованным. Они оба смеются над участником, который, судя по всему, никогда не готовил баклажаны, когда Кроули поворачивается к Азирафелю и говорит внезапно: – Кажется, я принял решение. – О? – Внимание Азирафеля мгновенно переключается с телевизора на лицо Кроули. Солнцезащитные очки отброшены; сверкающие глаза Кроули отражают свет и тьму. – Расскажи, дорогой. Кроули пожимает плечами, сутулится, опускает взгляд к губам Азирафеля, затем на ковер. – Думаю, я собираюсь это сделать, – говорит он почти шепотом. – Воспользуюсь шансом. Расширю винодельню. – О! О! – Азирафель не совсем уверен, что именно ожидал услышать от Кроули, но это – это потрясающе. Он находит пульт, убавляя громкость. – Боже мой! Это же прекрасно! И что тебя на это вдохновило? Кроули наклоняет голову так, что рыжие кудри падают на лицо. Он стал чаще носить волосы распущенными; Азирафель надеется, что хотя бы отчасти для него – ему нравится зарываться в них, пропускать пряди сквозь пальцы. Волосы Кроули то аккуратно уложены, то разметаны ветром без всякого порядка, и каждый раз Азирафель восхищается этим. О, он обожает этого человека. Это уже даже становится смешным. – Я здесь уже одиннадцать лет, – медленно говорит Кроули. – И я... я вырос вместе с этим местом. Прошел путь от городского парня, который не отличал фосфаты от удобрений, до человека, который выращивает собственные овощи. Я создавал вино. Лучшее вино. Я там, где я сейчас, благодаря самому себе. – И ты должен этим гордиться, – говорит Азирафель. – И я горжусь. Я так горжусь тобой. Твоим умом, твоим талантом и тем, как ты заботишься обо всем. Кроули фыркает и выглядывает из-за медно-рыжей занавески своих волос. – Ну… я начал думать об этом как о… чём-то, что делаю для себя. Сам. Звучит глупо, да? Но если я говорю себе, что это моё, что я вырастил это место до такой степени, что могу брать партнёров, делать то, что лучше для винодельни… тогда это не… – Он качает головой. – Это, блядь, реально довольно тупо, но тогда это не ощущается как… подачка? Или как будто я принимаю помощь, в которой не нуждаюсь? Или просто выбираю легкий путь? – Кроули пожимает плечами. – Да какая разница, как это назвать. Азирафель тянется вперед и касается ладони Кроули. – Всё равно важно, как ты это называешь, – говорит он. – Серьезно. Посмотри на меня, на Уорлока и… и Габриэля. По сути ничего не изменилось, но стоит взглянуть иначе – назвать иначе – и все ощущается по-другому. Не зря ведь одна и та же ситуация с разных точек зрения выглядит совсем иначе. Кроули хрипло смеется: – Ты писатель, – говорит он, и Азирафель подается вперед, чтобы поймать эту радость губами. Их поцелуй заставляет его снова задуматься – почему они не целуются постоянно? Его рука уже зарывается в волосы Кроули, и он чувствует, как учащается биение их сердец, когда они прижимаются друг к другу. – Прости, – выдыхает он, и Кроули тут же прихватывает зубами его нижнюю губу, спускаясь поцелуями к линии челюсти. – Никогда не извиняйся за это. – Кроули на мгновение замирает, его теплое дыхание щекочет шею Азирафеля, а затем, когда тот со смешком пытается отстраниться, игриво лижет его щеку. Азирафель шутливо отмахивается, но снова ловит его ладонь. – Я не жалею об этом, прости, что прервал. Я правда хочу услышать твои мысли. Улыбка Кроули становится нежно-кривоватой. – Ну, как только я начал думать об этом иначе – не что я могу сделать в одиночку, а что могу сделать для себя и этого места – все стало очевидным. В этом есть смысл. Увеличить капитал, погасить кредиты, взятые под высокий процент, получить средства для новых вложений. И это... время пришло? – Его голос уходит в то чудесное задумчивое пространство, где он рассматривает все варианты, в той блестящей манере, что так присуща Кроули. – Нельзя бесконечно выращивать одно и то же, одним способом, на той же земле. Нужно чередовать культуры и обрезать лозы. Пришло время, м-м... Подрезать себя и посмотреть, что вырастет дальше? Это настолько причудливый образ, что Азирафель смеется, безмерно довольный. – Я не считаю это обрезанием себя, – говорит он, – и в любом случае я бы не потерпел, чтобы тебя стало меньше. Но я думаю, что это просто... прекрасно. – Ты бы так и сделал, – поддразнивает Кроули. – Ну что, есть еще страницы из этой книги, чтобы показать мне? Вообще-то, есть. Еще одна глава или две; слова слетают с его пальцев на страницы книги, больше не ограниченные ничем, кроме его собственных способностей и воображения. Однако Азирафель еще не готов отдать их. Он собирается прижать их к груди, чтобы когда-нибудь сделать значимый жест. И чувствует, что ему нужно будет это сделать, в какой-то момент, когда они вернутся в свои отдельные жизни, в свои отдельные города, где он будет отчаянно искать работу, а Кроули – работать восемьдесят часов в неделю. – Не сейчас, – говорит он, и это не ложь – это обещание. В защиту Габриэля можно сказать, что он не совсем увольняет Азирафеля. – Эти требования просто смешны, – кричит он на Уорлока, потрясая стопкой бумаг перед своей видеокамерой. – Вы оба подписались под тем, что должны увеличить трафик на сайт блога как минимум в 1,7 раза, и сделать это, выкладывая как минимум семьдесят пять процентов контента, напрямую связанного с винодельнями, а это не так – ни одно из предложений, которые ты выдвигаешь, не соответствует этим показателям! – Габриэль, – говорит Уорлок очень терпеливо. – Именно поэтому мы и пересматриваем условия. – Но этот вариант не подходит – он абсолютно нелепый. – Габриэль бросает документы на свой стол. Еще одна стопка бумаг рассыпается, страницы слетают на пол. Азирафель прикусывает губу, чтобы не улыбнуться. – К тому же это ничего не говорит о сделке с книгой. Мы вложили кучу денег в этот визит, а здесь нет ничего о книжной сделке! О его новой книге, я имею в виду, – продолжает Габриэль, и от того, как он это произносит, у Азирафеля заныли зубы. – Ну, видишь ли, – говорит Уорлок, как будто это стержень в его аргументации. – Нам не нужно сдавать ничего из книги. Ты принял предложенные предыдущие главы. Фактически, ты их похвалил, если хочешь, проверь приложение по коммуникациям, статью пятнадцать. Поскольку FTA приняло эти части оригинальной истории как достаточные для удовлетворения требований, мы совершенно не обязаны резервировать вторую книгу для торговых марок FTA. – Но тогда почему он не должен нам оригинальную книгу? – Габриэль выглядит так, будто вот-вот начнет рвать на себе волосы, и Азирафель примерно секунду думает о том, чтобы посочувствовать ему, прежде чем решает, что этого делать не нужно. Он не желает Габриэлю зла – он не такой человек, – но не может забыть, с какой жестокостью тот заставлял его чувствовать вину и причинять боль Уорлоку и Кроули. Двум самым дорогим ему людям. – Ты обсудил третью часть договора вместе со своей юридической командой, как я тебя просил? – Уорлок говорит, как очень скучающая няня, проверяющая домашнее задание своего подопечного, и Азирафелю приходится снова отвести взгляд, чтобы не рассмеяться. Он присутствует при этом звонке, хотя почти не участвует, и просто старается оставаться незаметным, чтобы не навлечь на себя больше гнева, чем нужно. – Обсудил, но в этом нет никакого смысла, – говорит Габриэль, постукивая ручкой по столу: быстро, резко, трижды – наверняка пытаясь что-то этим подчеркнуть. – Мы приняли первую книгу, значит, не получаем вторую, но и первую при этом тоже не получаем… по какой-то причине? – Именно, – кивает Уорлок и откидывается в кресле с удовлетворённой улыбкой. «Во мне всегда будет жить страх. Я уже не молод – почти пять десятилетий я провел в теле этого человека – и я знаю, какие части меня высечены из камня, а какие податливы, как мягкий металл. Я всегда буду бояться: бояться того, как другие люди видят меня, как они могут меня осуждать, что они могут сказать. У других есть возможность причинить мне боль, и так будет всегда – а человеческие тела учатся реагировать, чтобы избежать боли. Я всегда буду бояться некоторых вещей. Я тот, кто я есть, и я очень устал извиняться за это. И да, сейчас я боюсь. Зная, что мое пребывание здесь подходит к концу, я, конечно же, боюсь. Я боюсь вернуться домой без работы и перспектив, попав, возможно, в черный список одной из крупнейших корпораций в моей области; я боюсь потерять средства к существованию или пойти на другие, новые компромиссы, чтобы продолжать заниматься любимым делом. Я боюсь иметь неопределенное будущее, которое как никогда зависит от моей производительности и мастерства. Я боюсь покинуть эту прекрасную страну закатов и ароматов и вернуться в серый и безвкусный город, хотя я всегда знал, что так и будет, так что это не столько страх, сколько сожаление. Конечно, я боюсь уезжать. Боюсь обнаружить, что эти изменения во мне, эти часы и дни, которые я потратил на выращивание себя самого в этой почве и под этим солнцем, все эти усилия в итоге окажутся пересушенными по возвращении обратно в Лос-Анджелес – недополитая, недоудобренная лоза, которая медленно умирает от недостатка развития. Я боюсь, что все изменения будут лишь поверхностными и что весной я расцветал, а зимой вернусь к старым привычкам. Я боюсь потерять что-то, да, конечно, боюсь. Бояться – значит быть человеком. И конечно же, я боюсь потерять Кроули. Возможно, расстояние окажется больше, чем то, что нас связывает, а может, это пропитанная солнцем лоза, которая растет только в определенных особых условиях и увядает, когда ее высаживают в реальном мире. Но из всех вещей, которых я боюсь, эта не самая сильная, и разве это ни о чем не говорит? Я чувствую, что, что бы ни случилось между нами – потому что я, повторяю, уже не молод, чтобы притворяться, что такие вещи всегда заканчиваются счастливо, – это будет потому, что мы старались изо всех сил, а не вопреки этому. Мы расстанемся, только если это будет необходимо, если так будет лучше для нас. Я не боюсь потерять его на расстоянии. Потому что что такое пять (шесть? мне, наверное, стоит уточнить) часов в ужасном авто по сравнению с теми маловероятными шансами, которые мы преодолели здесь? Шансы на то, что мы вообще встретимся, шансы на то, что мы поладим, что оба будем доступны, заинтересованы и открыты для этого? Шансы на то, что мы пройдем через обычные заминки в отношениях и превратим их в нечто такое, что мы оба будем стремиться продолжать? Я готов провести несколько часов в самолете, в такси, или даже за рулем, чтобы воспользоваться этими шансами». – Возможно, через неделю нам придется уехать отсюда, – говорит Азирафель, пока Кроули расшнуровывает туфли. Его голос звучит немного напряженно, чуть выше обычного; он не уверен, стоит ли показывать это, но ничего не может с собой поделать. – Поэтому я подумал... – Он обводит жестом просторное фойе, затененную столовую. На кухне все еще горит свет, отмечая тусклой дорожкой путь к винной коллекции. – Мы могли бы пока насладиться этим. – Хм. – Кроули издает один из своих фирменных звуков, закатывая джинсы и обнажая изящные лодыжки. Азирафель отводит взгляд и вздрагивает от неожиданности, когда теплые губы касаются его уха. – Дело не в месте, ангел. – Кроули с усмешкой зарывается носом в его волосы. – Дом прекрасный, конечно, но суть не в нем. Азирафель подается в его объятия. Он не знает, что сказать. – Нет, не в нем, – наконец признает он. – Я просто... я не хочу уезжать, Кроули. – Тише, – шепчет Кроули. Одной рукой он обнимает Азирафеля за талию, ладонь успокаивающе лежит на спине; другой мягко гладит вдоль позвоночника. – Все хорошо. Пойдем, перекусим и выпьем. Они оказываются на диване в комнате Азирафеля – как уже бывало множество раз. Столько драгоценных моментов они провели здесь, даже в самом начале, когда только узнавали друг друга; эта обстановка отпечаталась в памяти Азирафеля навсегда. Только теперь они прижимаются друг к другу, рука Кроули обнимает его за плечи. Они то и дело чокаются бокалами, словно понимая, что это начало долгого прощания. Меланхолия закрадывается в душу, и Азирафель начинает думать, что ему нужно что-то сделать, что-то сказать... – Эй, – внезапно окликает Кроули, вырывая его из раздумий. – Ты... мы же обещали. Мы оба попробуем, помнишь? Ты согласился, как и я. – Да? – Азирафель поднимает голову, удивленный этими словами. – Да, – настаивает Кроули. – Так что не сиди так, будто уже видишь мою спину вдалеке. Никто не прощается навсегда. Только если мы сами этого захотим. Что-то сжимается в груди Азирафеля, и он не собирается плакать, но чувствует, как внутри что-то надломилось, медленно истекая болью в пустоту. – Я знаю, – говорит он. – Я знаю. И, может быть, мы не уедем так скоро. И я понимаю, что это не конец. Просто... я привык, что ты в нескольких минутах езды от меня. – Он смотрит на Кроули, чувствуя, как глаза начинают предательски щипать. – Только не говори, что не привык тоже. – О, черт. – Кроули стонет и притягивает его ближе, утыкаясь в плечо. – Слушай, ангел, я уже почти готов умолять тебя переехать ко мне, ясно? Оставайся здесь. Пиши свою книгу. Заведем коз. Я посажу твой чертов виноград – Сарсапарилла, или как его там. – Санджовезе, – поправляет Азирафель, и его смех все еще балансирует на грани слез. – О, Кроули, это так заманчиво. – Я знаю, что это звучит глупо, – говорит Кроули, и вдруг эти влажно-горячие губы оказываются на шее Азирафеля, целуя линию его сухожилия. – Я не имею это в виду, правда. Я знаю, что тебе нужно вернуться, чтобы забрать свои вещи, если не больше. Чтобы найти работу. Но – я просто... – И я знаю, – пробормотал Азирафель. – Возможно, я пробуду там какое-то время, мой дорогой, я понятия не имею, как все обернется. Я не знаю, что меня ждет, правда. Я ничего не знаю. – Он тянет Кроули за подбородок, чтобы поцеловать. Он не думает, что когда-нибудь забудет вкус их самого первого поцелуя, резкий, ярко-зеленый вкус виноградного побега на зубах, что ударил в голову, словно звон колокола – но сейчас вкус Кроули ему знаком. У всех вин Ecdyses есть свой вкус, и у Азирафеля нет слов, которые не были бы любовью, признательностью и снова любовью. – Неважно, – говорит Кроули, отстраняясь, прежде чем нырнуть к распахнутому воротнику и приникнуть ртом к верхней части ключицы Азирафеля. – Знаешь что... я имею в виду... я знаю, что это... ах, блядь, ангел. Они оба так близки к тому, чтобы расплакаться, и Азирафель полон решимости это исправить: – Не волнуйся, дорогой. Успокойся. Ничто не встанет между нами, разве только мы сами. Пожалуйста, о, небеса, Кроули, я не хотел... – Но он тоже хрипит. Вместо этого Азирафель прижимается зубами к челюсти Кроули. Он слишком далеко, и Азирафелю нужно почувствовать его ближе, намного ближе. – Будь рядом при сборе урожая, – шепчет Кроули ему в губы. Руки путаются в одежде и волосах, и Азирафель позволяет потянуть себя, опираясь на худые колени и длинные ноги Кроули. – Мне плевать, что тебе и Уорлоку придется уехать из дома, это неважно, но я хочу... Азирафель прижимается к Кроули и не может сдержаться – кусает тонкую ткань его рубашки. Ему интересно, сможет ли он разорвать ее зубами, захочет ли этого Кроули. Внутри него самого есть что-то жадное и хищное, и это проявляется в том, как он хочет пометить Кроули. О, черт, он впивается зубами в воротник, дергает его, и Кроули издает высокий тонкий звук, прежде чем отстраниться и прошептать на ухо Азирафелю. – Будь рядом при сборе урожая, – повторяет Кроули. – Я хочу, чтобы твои руки были на моих лозах; я хочу, чтобы твои руки были на моем винограде, собирали его в ведра и корзины. Руки работают над пуговицами рубашки, а затем кончики пальцев Кроули вдавливаются в грудь, и ладони действуют на кожу, как электроды. – Я хочу, чтобы каждое вино этого года было на вкус как твои пальцы, – шепчет Кроули ему на ухо, и Азирафель всхлипывает, на этот раз от желания и нетерпения. – Я хочу знать, что в каждой бутылке есть частичка тебя. Я хочу, чтобы весь урожай этого года был посвящен тебе, ангел. Пообещай мне, – к этому моменту Азирафель уже потерял рубашку, и его руки оказываются где-то под дурацкими обтягивающими джинсами Кроули. – Я хочу, чтобы твои руки оставили след на всем этом урожае, – стонет Кроули, а Азирафель просто повторяет: – Да, да, да. Это приводит к тому, что Азирафель относит Кроули в свою постель. Это приводит к тому, что руки Азирафеля полностью обхватывают Кроули, помогают ему перевернуться так, чтобы прижаться животом к кровати, глубоко и рвано дыша в подушку Азирафеля, вцепившись в простыни. Руки Азирафеля держат Кроули за бедра и ласкают изгибы его спины, пока он берет Кроули сзади, слыша звуки, которые тот издает, охватывая весь спектр октав, пока Азирафель доводит их обоих до исступления. Это не должно быть так хорошо; ничто не должно быть так хорошо. Но Кроули умоляет, слоги нанизываются на другие слоги, а Азирафель просто стонет, вжимаясь в его лопатки, когда двигается. Он пытается давать обещания, но на самом деле просто дышит в кожу Кроули, неизбежный и неудержимый ритм –Я–люблю–тебя– вырывается из его рта и вливается в вены Кроули. В этот момент он знает, что Кроули нравится, когда оргазмы настигают его внезапно, без предупреждения, и поэтому Азирафель опускается на то место, которое вызывает у Кроули острый прилив желания, пока не почувствует, как под ним вздрагивает угловатое тело, как Кроули стонет от неожиданного прилива удовольствия, и Азирафель не может удержаться от того, чтобы не распластаться на спине Кроули, как лепестки цветка, нежно закрывая его, словно это он должен защищать его. – Вот, – говорит Уорлок, протягивая Азирафелю через стол один–единственный лист бумаги. – Это их первое предложение, а значит, скорее всего, оно будет лучшим. Это может показаться бессмысленным, но чем дольше мы будем тянуть, тем больше времени у их юридической команды будет на то, чтобы строить нелепые предположения. – Уорлок передергивает плечами. – Ни один из их аргументов не выстоит в суде против наших, понимаешь, но... чем дольше они затягивают спор, тем больше у них преимуществ – а их банковский счет явно бездонный. Это не значит, что мы должны полностью согласиться, но что ты думаешь об этом как о начальной позиции?​​​​​​​​​​​​​​​​ – Да, это имеет смысл, – говорит Азирафель. Он перекладывает бумагу через стол и разглаживает ее перед собой обеими ладонями. Соглашение не идеально. Но, опять же, идеальным было бы: фиксированная годовая зарплата за то, что он почти ничего не делает, неограниченный рынок для его самых диких книжных идей, блог, готовый выслушивать его романтические дифирамбы в адрес всей долины Русской реки; такого уровня совершенства не существует в том мире, который они знают. Это лишь начало переговоров: свобода распоряжаться собственным брендом, который Уорлок так удачно отстоял, включая и блог, и роман, пока существующий лишь в мыслях и сердце. Есть договоренность, что он поможет создать черновик той первой, дурацкой книги – ровно до момента, когда автор-призрак сможет уловить стиль и закончить ее для FTA, на что он в принципе согласен... это более чем справедливо. Есть и другие пункты для обсуждения, и пока не ясно – останется ли он в FTA или начнет работать самостоятельно.​​​​​​​​​​​​​​​​ Удивительно, но большую часть этого он понимает. – Кажется, это достаточно приемлемо, – говорит он Уорлоку. Ухмылка парня озаряет все лицо, и тут Азирафель осознает, насколько напряженным был его помощник последние дни; а сам он был настолько поглощен Кроули, что – опять же, в который раз – упустил из виду нужды Уорлока. Но Уорлок уже вырос и может сам о себе позаботиться; Азирафелю пора это принять. – Ты отлично потрудился для нас, Уорлок. Уорлок отводит взгляд и трет затылок, что-то бормоча. – Это моя работа, – говорит он наконец. – Если ты не против, я возьму это и составлю наше первое встречное предложение. Вообще-то это более чем неплохо. Его блог теперь становится партнерским, а не ассоциированным – то есть, возвращается в его собственность, хотя платформа остается у FTA – и документально закрепляется, что все написанное для книги принадлежит ему и может быть отправлено куда угодно. Любопытно, но есть и свои плюсы в публикации через FTA; Азирафель не думал, что они заинтересуются этой книгой, но, похоже, они предлагают варианты, если он решит остаться с ними.​​​​​​​​​​​​​​​​ Выплаты за дом прекращаются на следующей неделе, но есть субсидированный вариант, если они захотят остаться дольше; он будет платить сам, формально – в какую-нибудь дочернюю компанию FTA, но это некритично. В стоимость включен обычный перелет из Сан-Франциско в Лос-Анджелес, но если он захочет улучшить условия, это тоже за его счет. Это может быть непросто – и наверняка причинит боль – но это настолько честно, насколько Азирафель мог ожидать от них. Он решительно кивает Уорлоку и отворачивается. Пошарив в кармане, достает телефон и открывает контакт, который быстро стал первым, к кому он обращается с любыми новостями. – Эй, – набирает он на удивление твердыми руками. – У нас есть отправная точка.