Старые лозы

Дождь в это время лета – редкость; погода в долине Русской реки обычно смягчается близостью моря, превращаясь в нечто большее, чем просто туман и легкая дымка, может быть, в кратковременную влажность. Этот ливень, вероятно, не продлится дольше пятнадцати минут, но именно этим он прекрасен – своей необычностью: темно-серое небо, с той самой пронзительной синевой у горизонта, и солнце, сияющее где-то вдали. Кроули всегда испытывает перед такой погодой глубокое замешательство почти на духовном уровне. Когда на тебя падает дождь, а ты смотришь в небо и видишь, как сквозь тучи пробиваются полосы солнечного света – что это вообще? Существует ли невидимая стена, граница, разделение между кратковременной бурей и ясным небом? Или одно плавно перетекает в другое? Как он должен себя чувствовать, когда над ним нависает зловещая тьма, а солнце остается просто недосягаемым? Это веразон. Кроули может ненавидеть каждую фазу роста своего виноградника, но веразон – тот редкий момент, к которому он готов отнестись с показной благосклонностью. Это действительно великолепно: мягкие оттенки фиолетового, красного и розового пробираются по гроздьям Zinfandel и Pinot Noir, а в Chardonnay и Sauvignon вспыхивают прозрачные золотистые отблески. Что-то в этих цветах заставляет Кроули мечтать о том, чтобы расписать себя такой же кистью: пурпурный конкорд, развивающийся из темной розы, как свежий синяк, узлы яркой зелени, растворяющиеся в мягких оттенках созревания. Он выходит под дождь, потому что таких моментов у него здесь мало; дожди в долине Русской реки столь же кратковременны, сколь и непредсказуемы. Но сейчас, надев обрезанные джинсы и закутавшись в толстовку – капюшон натянут на голову, но лицо обращено к небу, – Кроули стоит среди старых лоз и молится, чтобы хоть что-то пролилось. Он здесь, потому что, когда подошвы вязнут в грязи, ему не нужно думать о будущем. Кроули смотрит вверх, позволяя дождю стекать по линзам солнцезащитных очков, и на этот миг все становится простым. Веразон – это момент тишины. Пусть виноград сам показывает, как далеко он продвинулся в этом году, пусть наполняется светом, греется в нем, пока медленно, но неумолимо темные пятна становятся насыщеннее, пока зреют цвета и набухает плоть. Это плод его труда. Это искусство, созданное его руками. Кроули чувствует себя слегка растерянным, если честно. В этой паузе веразона – передышке перед хаосом сбора урожая – кажется, что все остальное отступает. Единственное, что сейчас имеет значение, – это цвет винограда: наблюдать, фиксировать, делать достаточно снимков на мобильный, чтобы потом сравнить их с прошлогодним созреванием. Это ожидание. Великолепное, учитывая, как виноград проходит через фейерверк оттенков – от полупрозрачного до глубоко-теневого, наполненный соком, готовым разорвать кожицу. Но все же это ожидание. Дождь мягко стучит по щекам Кроули. Даже сейчас, в самом центре Old Vine Zin, он уже начинает стихать. Кроули чувствует себя немного нелепо, но именно поэтому он здесь. В последние несколько дней ему все больше кажется, что он раздувает ситуацию, драматизирует, придает всему слишком большое значение, как делает всегда. Как он вообще смеет говорить Азирафелю, что тот должен разобраться со своей карьерой, когда сам сидит здесь с предложением всей жизни на руках и не знает, в какую сторону ему повернуть? Ему не следует винить Азирафеля ни в чем; его реакция была вполне понятной, если учесть всю странность того утра. Кроули сам не лучше. Как он может просить Азирафеля вернуться за этот стол с каким-то окончательным решением, если сам все еще абсолютно не определился, только начиная видеть возможные проблески света в тенях этой идеи? И все же Кроули оценивает ситуацию объективно. Четко. Прямыми линиями, с логикой Анафемы, подходя к этому скорее как бухгалтер, а не как мечтатель. Ему не нужны дополнительные доказательства, чтобы понять, насколько нездоровыми стали отношения Азирафеля с его работодателями; он подозревал это раньше, но, увидев все своими глазами (в той кухне; с тех пор даже запах кофе кажется другим), а затем поговорив об этом (на его же диване, с его вином на губах), теперь он все прекрасно понимает. Кроули может сомневаться в себе (его неуверенность вплетена в логотип Ecdyses), но он остается самим собой. А Азирафель потерян, погребен под слоями и слоями абьюза, словно древняя окаменелость, чья истинная форма скрыта под многими пластами. Это не одно и то же. Кроули хотя бы может прийти к этому разговору, имея представление о себе. У него болит сердце за Азирафеля. Что бы ни случилось между ними, он всегда будет желать ему лучшего. Азирафель заслуживает свободы – компания, на которую он работает, скорее душит его, чем бросает вызовы. Даже не нужно быть поэтом, чтобы использовать метафору роста. Азирафель застрял. Он в застое. Вода стекает с солнцезащитных очков по щекам. Это слишком похоже на слезы, а Кроули закончил плакать. Что бы он ни делал теперь, он сделает это с уверенностью. Он уже пережил свою хандру, уже выслушал лекции, уже кричал. Он уже погряз в печали, пролил слезы, перечитал строки в книге, которые были настолько нежными, что он никогда не будет уверен, понял ли их по-настоящему. Итак, веразон. Этот сезон: пора посмотреть, куда привели его прежние решения, и сделать выводы. Chardonnay идет первым, вместе с Pinot Noir. Многие годы происходит именно так: эти сорта созревают быстрее всего, а особенно плотный Pinot, – он может за одну неделю превратиться из несуразных зеленых шариков в полупрозрачные ягоды цвета индиго. Анафема каждый год настаивает, чтобы он проводил экскурсии и читал лекции, но Кроули категорически отказывается пускать людей в виноградник на этом этапе. Лозы уже пережили распускание почек, закалку, цветение и формирование плодов – какого черта он должен позволять обычным, неотесанным людям заходить туда и пачкать его работу своими грязными пальцами и неуклюжими ботинками? Черта с два, Анафема. Туристы, приезжающие в этот сезон, кажутся даже более воодушевленными, чем те, что приезжали раньше. Возможно, дело в том, что сбор урожая уже маячит на горизонте, как огромная багровая луна; в этом приближении есть что-то неизбежно притягательное. Кроули снова отказывается от экскурсий, но позволяет Анафеме каждое утро собирать несколько гроздей, чтобы показывать посетителям, как год работы начинает превращаться в зрелый плод. Он никогда не перестанет удивляться, насколько потрясенными могут быть люди; бедные городские жители, впадающие в благоговейный восторг от того, как виноград темнеет. (Хотя, если уж на то пошло, раньше Кроули сам был одним из них. Из тех, кто живет в стеклянных домах, и все такое). И вот в один из дней, когда Кроули поднимается из погреба с четырьмя бутылками вина в руках, изо всех сил стараясь не запутаться в кружевном подоле своей юбки, – он замечает Азирафеля, сидящего у барной стойки. Он, кажется, что-то рисует в блокноте – рассеянно, нервно – и то, как он резко поднимает голову, когда Кроули приближается, почему-то выглядит трогательно. Даже после всего этого. Даже после всего этого времени. Кроули ставит бутылки на барную стойку и машет Ньюту, чтобы тот их забрал. – Ангел, – говорит он в качестве приветствия, и сам не уверен, чувствует ли облегчение или ужас от того, что в голосе все еще звучит та же неизменная нежность. – Здравствуй, Кроули, – отвечает Азирафель. На нем рубашка мятного цвета, которую Кроули откуда-то помнит, поверх нее шоколадно-коричневый кожаный жилет. Рукава закатаны, две верхних пуговицы расстегнуты. Кроули вовсе не слеп и не глуп. Каждый день его заново поражает одно: Азирафель – самый красивый человек, которого он когда-либо видел. Кроули не может ничего поделать с тем, как уголки его губ сами собой изгибаются в улыбке. – Рад видеть тебя здесь, – говорит он, голос низкий, почти интимный, и он не чувствует за это ни малейшей вины. В конце концов, ничто не длится вечно. Лозы распускаются, растут, плодоносят, зреют, засыпают, а потом возвращаются, чтобы повторить этот цикл снова. Все продолжается, все не стоит на месте. Азирафелю в жизни уже и так хватает застоя. Кроули хочет принести ему что-то яркое. И в каком-то смысле отпустить то, что происходит между ними, показалось освобождающим. Кроули хочет протянуть руку и коснуться лица Азирафеля. Но когда он возвращается из своих мыслей, то замечает, что Азирафель смущенно краснеет и опускает голову. – И я… я тоже рад, – запинается он, и Кроули, развеселившись, расплывается в широкой усмешке. – Я подумал, – Азирафель украдкой поднимает взгляд, уголки губ чуть дрогнули в ответной неуверенной улыбке, – может, мы могли бы начать отсюда. – Как в старые времена. – Верно, – объявляет Кроули и принимается копаться в ящике с открытыми бутылками, пока не находит Apocalypse. Если уж они переживают этот момент, то пусть делают это правильно. Он щедро наливает Азирафелю, затем себе, а бутылку оставляет на стойке между ними. – Хм. – Звук, который издает Азирафель, почти похож на смешок. – Ну что ж, дорогой. Как прошел твой день? Кроули громко и драматично стонет. – Ох, ангел, полная катастрофа. – И откидывается назад с мученическим видом. – Туристов было слишком, слишком много, и каждый из них требовал экскурсию по винодельне. Дети – настоящие, чертовы дети – в моей собственной дегустационной комнате! Нет, если ты вдруг интересуешься, тут была самая настоящая преисподняя. Азирафель смеется. – О, дорогой, ты всегда такой драматичный. Но бизнес есть бизнес, не так ли? Кроули хочет расплыться в сияющей улыбке. Но вместо этого только лениво усмехается, подливая Азирафелю еще вина. – Ох, ангел, – протягивает он, голос теплый, игривый, – дай-ка я тебе расскажу истории. Три часа спустя бар уже закрыт. Остаются только Кроули, стоящий за стойкой, и Азирафель напротив; они оба опираются на нее, их локти почти соприкасаются. Кроули чувствует, как все в нем кипит от этого – от близости, которой у них не было уже какое-то время. Черт, как же он скучает по Азирафелю. Он не готов просто взять и перешагнуть через боль, будто автобус, мчащийся к конечной остановке, но стоять здесь, разливая свои вина для ангела, – это странно уютно. Как будто ничего не случилось. Кроули знает, что такие мысли стирают и хорошее, и плохое. Уничтожают не только проблемы, но и любой прогресс, которого они могли достичь. Если они его достигли. Кроули всегда был неуклюж с подобными чувствами, но он устал притворяться, что все в порядке, и надеяться, что если он скажет это вслух, то оно станет правдой. Дело не в том, чтобы замять то, что было, а в том, чтобы признать это – и двигаться дальше, к следующему шагу в цикле. Кроули задумывается, хотел бы Азирафель увидеть веразон. Виноградник для него открыт, по крайней мере. Даже если завязь испорчена, даже если половина урожая уничтожена, все равно остается другая половина – с ней можно что-то сделать. – Итак, – говорит Азирафель, медленно и осторожно, как будто ожидает отказа. – Я довольно основательно все обдумал, если тебе интересно. Кроули тут же выныривает из своих мыслей и издает одобрительное хмыканье. – Расскажи, – отвечает он сразу же, потому что последнее, чего он хочет, – это чтобы Азирафель подумал, будто ему неинтересно. – Я хочу это услышать. – Уорлок просто чудо, – начинает Азирафель с легкой, почти извиняющейся улыбкой. – Он стоит в три раза больше, чем я ему плачу. Как только это… все… разрешится, я повышу ему зарплату, и на этот раз он примет ее. Кроули тянется за новой бутылкой. Они весь вечер пили Apocalypse, и он не собирается ничего менять. Ньют и Ана забрали с собой другие открытые бутылки, но эта – для него и Азирафеля. – В общем, думаю, тебя это не удивит – особенно после того утра, когда ты его встретил, – но я решил больше не работать с Габриэлем. Азирафель вынимает откуда-то носовой платок и осторожно промокает губы. Конечно, на нем, скорее всего, вышиты его инициалы. Блядь. Только Кроули мог влюбиться в идиота с носовыми платками с монограммами. (Ему срочно нужен вкус получше). Кроули издает какой-то звук – хочет показать, что слушает, но не хочет перебивать. Когда пауза затягивается, он произносит: – Кажется, это хорошая мысль, ангел. Если бы я не был таким… – Ну, как это назвать? Ошарашенным? Разбитым? В дерьме по уши? – Если бы я не был настолько выбит из колеи, я, может, и врезал бы ему в дурацкую рожу за то, как он с тобой говорил. Сейчас, оглядываясь назад, мне даже немного жаль, что не врезал. – Господи, это бы ничем не помогло, – говорит Азирафель, хотя тихо смеется. – Я к тому моменту чуть не пережил три сердечных приступа: один, когда ответил на звонок Габриэля, другой, когда открыл дверь, и третий, когда ты вошел. Думаю, если бы ты еще и ударил его, я бы просто упал замертво. – К счастью для тебя, – протягивает Кроули с идеальной дозой напускного шика, – я сдержался. И они оба смеются. А может, в этом все и дело? Танцевать вокруг того утра, говорить о нем легко, признавать случившееся, но не копаться в нем? Может, так и происходит заживление, так что-то растет? Кроули чувствует себя слегка запутавшимся. Раньше он никогда не делал ничего подобного. Он чувствует себя почти… взрослым. А потом ощущает себя полным идиотом, потому что, черт возьми, он же действительно взрослый мужик, уже одиннадцать лет в профессии. – В общем, – продолжает Азирафель. – Я сказал Уорлоку, что больше не работаю с Габриэлем, что хочу вернуть контроль над своим блогом и что буду писать свою книгу. А если им это не нужно, то они могут, ну… – Он кривит рот. – Уорлок нашел пару весьма удачных выражений, скажу тебе. – Пойти нахуй? – радостно уточняет Кроули, запрыгивая на стойку. Юбка у него длинная, темный деним, стильно потертый в нескольких местах, с рваными черными кружевами по подолу и вдоль разрезов по бокам. Он считает ее прелестной. Надеется, что Азирафелю тоже понравится. Кроули устраивается удобнее, заворачивает юбку вокруг ног и откидывается назад, чтобы внимательнее посмотреть на Азирафеля. – Сесть на кол и покрутиться? Сожрать дерьмо и сдохнуть? Я могу продолжать, ангел, только скажи слово. – Я даже не знаю, кто хуже, – бормочет Азирафель, – ты или Уорлок. – Мы можем устроить соревнование, – предлагает Кроули. Азирафель издает какой-то неопределенный звук и делает глоток вина. – В любом случае. Уорлок сейчас перелопачивает контракт, завтра он сделает первые шаги в переговорах. Азирафель глубоко вдыхает и медленно выдыхает. Кроули наблюдает, как его плечи расслабляются, медленно опускаются. – И я подумал, что прежде чем все это начнется, я должен поговорить с тобой. У Кроули учащается сердцебиение. – Не должен, ангел, – мягко поправляет он. – Ты не должен. – Ну… – Азирафель немного смущенно шевелится, делает еще один глоток, затем смотрит ему в глаза. – Тогда я хочу поговорить с тобой. А потом поспешно добавляет: – Так лучше? Я признаюсь, дорогой, мне непривычна… эта честность в словах. – Он сглатывает. – Она кажется… требовательной. Кроули чувствует, как у него сжимается грудь. О, Азирафель. – Не требовательной, – говорит он все так же мягко. О, ангел… – И не неправильной. Ты ничего мне не должен, Азирафель. Никогда. Будь он способен хоть немного больше верить в себя, он, возможно, отметил бы решительность в этих словах. Но сомнения снедают его. Черт. Они оба такие раздолбаи, как они вообще сочетаются друг с другом? Азирафель улыбается – чуть неуверенно – и начинает говорить, будто заранее составил в голове речь именно для этого случая. У Кроули снова сжимается сердце. – Для меня в новинку ставить собственные желания рядом с чужими. Даже выше них. Я прожил жизнь в тишине, меня перебивали и не слушали. Я пытаюсь меняться, но не собираюсь больше извиняться за то, кто я есть, даже если это кажется чем-то незначительным. Он сглатывает и смотрит в свой бокал. – С этим покончено, – тихо говорит он, и Кроули даже не уверен, должен ли был это услышать. Он молчит. Не сводит глаз с профиля Азирафеля. Сердце бешено колотится. Черт, как же больно. Смотреть, как Азирафель осознаёт, насколько его придавили, больнее для Кроули, чем любое неосторожное высказывание о братании. Господи. Блядь. Он, наверное, и раньше догадывался… но не до такой степени. – Я все же хочу извиниться за то утро, – продолжает Азирафель. Он украдкой бросает на Кроули обеспокоенный взгляд из-под ресниц, а затем снова опускает глаза в бокал. – Не столько за слова или за реакцию – хотя и за это тоже. Больше всего, мой дорогой, мне жаль, что я позволил ситуации дойти до такого. За то, что настолько погрузился в собственные страхи, что не мог – не хотел – дать тебе сделать больше шагов, чем сам считал уместным. Азирафель вздыхает. – Я сожалею о каждом слове и каждом шаге. Но больше всего – о том, что вообще допустил такую ситуацию. Кроули прикусывает губу. Дыхание перехватывает, грудь будто стянуло тугим ремнем. Он балансирует на грани слез, и его тело прекрасно это понимает. Осушает бокал одним глотком – лишь бы потянуть время. Он не может сказать – все в порядке – потому что это не в порядке ни для него, ни для Азирафеля. Не может отмахнуться – неважно – потому что это важно. Черт возьми, этот разговор действительно имеет значение. – Извинение принято, – наконец говорит он, надеясь, что это правильные слова. – Услышано и принято, Азирафель. Я тебя прощаю. – Он обнаруживает, что кивает, пока говорит. – Дело прошлое. Чтобы дотянуться до бутылки, ему приходится спрыгнуть со стойки. Когда он подливает себе вина, то слышит, как Азирафель шепотом выдыхает: – Спасибо. Чувство, будто сейчас он расплачется, снова поднимается в груди Кроули, и тело такое, блядь, идиотское. Зачем оно ему вообще. Вместо ответа он просто кивает и протягивает бутылку через барную стойку. Азирафель наполняет бокал, и между ними повисает пауза. В воздухе что-то щемящее, как будто следующие слова станут пророчеством. Кроули делает глоток и шумно сглатывает, пытаясь немного разрядить обстановку. – Я хочу… – начинает Азирафель, и на мгновение замирает, глядя в бокал. Когда он поднимает голову, его глаза пылают, и сердце Кроули пропускает несколько ударов. – Я хочу тебя, Кроули, – говорит Азирафель и все внутри у Кроули замирает, сжимается от напора слишком многих чувств, как будто его захлестнуло волной, и он не может дышать. – Я хочу быть с тобой, каким бы ни был этот путь для нас. Я хочу быть нами. Он делает паузу, голос напряженный, и Кроули чувствует, как трудно ему говорить. – Я не думаю… – тут Азирафель склоняет голову, и голос его звучит подозрительно напряженно. – Не думаю, что такие, как я, часто получают шанс на нечто подобное, – продолжает он, – и мне совсем не хочется от этого отказываться, если позволишь. Кроули не может дышать. Почему. Все это так. Блядски. Тяжело. Он чувствует эту боль вместе с Азирафелем, разделяет ее. Смотреть, как Азирафель переживает, – это все равно что резать себя тупым ножом, и Кроули это, блядь, совсем не нравится. – Я становлюсь лучше, когда я с тобой, – мягко говорит Азирафель, и прежде чем сердце Кроули успевает совсем растаять, добавляет: – Но это ведь нечестно по отношению к тебе, не так ли? Ты не существуешь для того, чтобы быть стимулом, заставляющим меня становиться лучше. Нет, я должен быть лучше сам по себе. – Его рука скользит по стойке. – Чтобы я мог отдать это тебе, мой дорогой, как дар, а не как результат, причиной которого стал ты. Это заставляет Кроули разомкнуться, расправиться – он тянется через бар и хватает Азирафеля за руку. – Мне не нужно, чтобы ты стал лучше, – говорит он с нажимом, потому что, блядь, сердце трещит по швам. – Ты и так достаточен, ангел. – Возможно, – говорит Азирафель, и его глаза увлажняются. – Но я все равно хотел бы. – Блядь. – Кроули обеими руками трет лицо. Он не плачет, нет. – Ангел. Прекрати заниматься самобичеванием. – Он качает головой. – Это я тут катастрофа с проблемами привязанности. Я… – Я не достоин тебя, почти произносят его губы. Но Кроули знает, что это не те слова, которые должны прозвучать сейчас. – Мы те, кто мы есть, – голос Азирафеля неожиданно ровный и спокойный. – И я все равно хочу тебя, если ты все еще… – Все еще, – срывается с губ Кроули. Это выглядит до смешного глупо. – Ангел, Иисус Христос! Это даже не была ссора. Конечно, я все еще. – Не для тебя, – тихо говорит Азирафель. – Но, если можно, считай это началом чего-то, что изменит мою жизнь. Кроули понимает. Он никогда не хотел быть грузом для Азирафеля. Он никогда не хотел становиться причиной чьих-то судьбоносных откровений, потому что это может включать откровения о нем самом, а их-то он как раз предпочитает избегать. Но разве он может сожалеть, если что-то в нем заставило Азирафеля открыть глаза и осознать то, кем он может стать? Хотя это полная чушь, потому что для Кроули он уже всё. Господи. Теперь он еще и стихи в голове сочиняет. Стихи, полные противоречий. Блядь. Какая-то часть этой мысли оседает в нем, и Кроули вдруг понимает, что хочет рассказать Азирафелю о своем, о важном. Об Адаме, об Анафеме, об их предложении. Но он не уверен, подходящее ли сейчас время. Прерывает ли он что-то? Меняет ли он тему, потому что не любит говорить о чувствах? Есть ли вообще правила для всего этого дерьма? – Ладно, – наконец говорит он, не зная, что еще сказать. Конечно, он все еще хочет Азирафеля. Кажется, это желание зародилось с первого взгляда – когда он увидел его, медленно потягивающим Chardonnay, с полуприкрытыми глазами. И каждый момент между ними только усиливал это чувство – жадными руками, алчными пальцами. Даже сейчас? В этом разговоре, в их осторожном сближении после размолвки? И осознание этого неожиданно успокаивает Кроули, словно он наконец нашел место, где может просто быть собой. – Тебе не нужно говорить ничего больше, – произносит Азирафель с нежностью. Он снова тянется к рукам Кроули, сжимает их, его большие пальцы мягко гладят костяшки пальцев. – Из этого не нужно делать что-то грандиозное. – Он вздыхает. – Если честно, мне, наверное, стоит пойти домой. Уже поздно, и я уверен, что ты хочешь закрыться. Он смеется, и Кроули, сжимая его руки, чувствует, как сердце наполняется теплом. Вроде бы ничего особенного – но для них это нечто большее. В этот момент их связь кажется невероятно важной. И его сердце только сейчас начинает биться по-настоящему. – Как скажешь, ангел, – говорит Кроули, и эти слова звенят в его горле, как колокол. – Почему бы мне не вернуться завтра? – предлагает Азирафель, напоследок мягко сжимая пальцы Кроули, прежде чем подняться со стула. – Мы можем делать это так же, как раньше. Как в старые добрые времена. – Старые времена, – бурчит Кроули, хотя не может удержаться от улыбки. – Ангел, старые времена были, ну… месяц назад. – Хм, – многозначительно протягивает Азирафель, а потом уходит, оставляя Кроули с ощущением ослепительной, влюбленной улыбки, которая снова, как и прежде, заставляет его застыть на месте. На следующий день Кроули не сразу отправляется в винодельню. Сначала он идет возиться в огороде, потому что ему нужно подумать, а если он сосредоточится на самом процессе мышления, то ничего хорошего из этого не выйдет. Так что он работает. Как обычно, сорняки наступают. Сад сам себя поливает каждое утро по двадцать минут – система, которую Кроули смастерил наспех из пробитого шланга и старого таймера. Овощам нужен постоянный полив, гораздо больше, чем винограду, а его участок в августе получает слишком много солнца для некоторых растений. Сорняки нещадно лезут в грядки, а его помидорам, огурцам, сахарному горошку и кабачкам совершенно не нужна конкуренция, спасибо большое. Кроули проходит через калитку, а затем опускается на колени, чувствуя прохладу земли, и наслаждается солнцем, бьющим ему в спину. На нем майка с такими тонкими лямками, что их, возможно, можно считать нитками, потому что август в долине Русской реки – это адская жара, а он любит ощущение солнца на коже. Слишком много гребаных сорняков у линии трав. Нехорошо. Так что, если он возьмет деньги ЭТИХ? Ну да, Ecdyses будет не совсем его. Но разве это плохо? Как долго Кроули может ожидать, что сможет успешно справляться в одиночку? Он же сам по себе провал. И потом, он же все равно останется владельцем, верно? И получит возможность привлекать людей, которым действительно доверяет, и они тоже будут за это отвечать. Чем больше – тем лучше, разве не так? Разделить нагрузку? Отправить Анафему на переговоры с Хастуром и Лигуром наконец? Одна только эта картинка в голове почти стоит того, чтобы продать акр за наличные прямо сейчас. Но не является ли это просто… поспешным решением, лишь бы выбраться из этой ямы? Черт. Кроули многое бы сделал, чтобы избавиться от Адской конторы. Многое. Такие вещи, которые он даже вслух не хочет произносить. Даже в уединении со своим базиликом. (Который, к слову, растет, будто одержим демонами). Кроули аккуратно прищипывает несколько листьев – побольше, поменьше – и позволяет аромату остаться на пальцах и разнестись в знойном воздухе. Да, садоводством полагается заниматься по утрам – Burpee, да пошли вы нахер. У Кроули свои дела; он будет копаться в земле тогда, когда у него найдется время. Или когда нужно срочно чего-то не делать. В любом случае. Он бы… продал и обменял много чего, лишь бы вырваться из-под крыла Адской конторы. Что, Сатана тут как тут, охотится за душами? Кроули своей особо не пользуется. Она уже изрядно потрепана, бампер помят с тех пор, как он упал с благодати, но эй, она, наверное, чего-то да стоит. Так что ему нужно подумать на перспективу – хочет ли он партнеров? – Когда-нибудь, – говорит он помидорам, которые растут слишком уж высокими и которым нужно прищипывать верхушки, чтобы существующие бутоны не пересохли, – когда-нибудь гребаная Адская контора исчезнет все равно, что бы я ни делал. И что тогда? Хочет ли он тащить за собой друзей? Хочет ли он вырастить команду, естественным путем, как он сейчас выращивает огурцы? Звучит неплохо. На мгновение Кроули воображает себе мир, в котором у него действительно есть кто-то за спиной. Настоящие партнеры. Кто-то, на кого можно положиться. Но это значит… разделить Ecdyses. На первый взгляд, это вовсе не плохо – если смотреть только на цифры, факты и данные, то это очевидно лучший вариант. Но Ecdyses – это кусок души Кроули. Это повязка, прикрывающая огромные зияющие раны, которые он привез с собой из Лондона. Это рубцовая ткань, скрепляющая эти раны. Ecdyses – это про то, как Кроули исцелял себя. А когда это настолько личное, это… Это будто показать всем отвалившуюся корку. Как-то так. (Какого хера, это что, тля на его капусте?! Он сожжет к чертям этот блядский огород!) Он не может этим делиться. Целых одиннадцать гребаных лет он цеплялся за это место зубами и когтями, не давая Адской конторе засунуть туда свои грязные лапы. Он не может делить его с кем-то еще. Это слишком. Ему нужно заботиться об этих людях. Они его сотрудники. Кроули должен оберегать их от этого тупого банковского мира. Он не может позволить им стать его частью. Он – буфер, он – стена между ними и этим дерьмом, чтобы они могли, работая на винодельне, получать все лучшее, не сталкиваясь с худшим. Хм. Вот поспела целая кисть помидоров. А еще острый перец. Он мог бы сделать сальсу. Кинза разрослась, так что идея неплохая. Можно дать чуть-чуть Анафеме. Ему все равно придется все срезать. Кинзу и базилик – охапками. Что ж. Похоже, настало время делать свежую сальсу и капрезе. Нельзя просто оставить травы расти дальше. Они требуют такого же ухода, как и виноград: листья нужно прищипывать, чтобы растение сосредоточилось на новых побегах. Но разве они не заслуживают этого – Анафема и Ньют? Они вместе с ним уже давно. Каждый год они вкладывают в это место столько же сил, сколько и он. Адам и его друзья начинали как временные работники, да, но теперь они все чаще заглядывают в тихие уголки винодельни. Разве они не заслуживают хотя бы того, чтобы их учитывали? Вложить частичку себя в это место – туда, где Кроули медленно пускал корни на протяжении всех этих одиннадцати лет? Здесь достаточно земли для разных лоз, для множества сортов винограда. Эти холмы способны принять всех. Но для этого Кроули должен ослабить хватку, позволить своему иссушенному сердцу раскрыться, поделиться чем-то важным. Достаточно, чтобы это стало ценным для тех, кто стремится быть не просто сотрудниками, а настоящими партнерами. Не совсем равноправными – он останется владельцем этих земель. Но достаточно равными. На одной волне. На одной стороне. Его рот изгибается в глупую улыбку, когда он думает об Азирафеле. Кроули уже собрал целую охапку стручкового горошка, подол его майки наполнен доверху, прежде чем он осознает, что просто мечтает об Азирафеле. И потому он резко выдыхает, возмущенный собственным поведением. – Так что, ангел… – говорит Кроули тем же вечером. Дегустационный зал гудит негромко, несколько пар разбрелись по залу, наслаждаясь любимыми винами в приватной атмосфере. Азирафель уже час как сидит в дальнем уголке, пописывая в блокноте и потягивая из бокала Judith. Как бы Кроули ни хотел пошутить про старые добрые времена, как выразился Азирафель, в этом есть что-то невероятно уютное – видеть его здесь снова, ощущать его как часть этого места. Словно протечка в мозгу Кроули – та, что шипела последние несколько дней, создавая в голове приглушенный белый шум – вдруг перестала течь и затихла. Весь вечер Кроули чувствует себя гораздо спокойнее, просто наблюдая, как Азирафель сидит здесь. А теперь он сам сидит напротив него, с открытой бутылкой Cup of Demons, которая подышит на воздухе, прежде чем они попробуют ее. – Да, дорогой? – негромко откликается Азирафель. Он отрывает взгляд от своих записей в блокноте. Кроули задумывается: сколько страниц этой книги – этой ослепительной, великолепной прозы – было написано здесь, в его винодельне? Кроули не может сдержать румянец. Писал ли Азирафель какие-то ее фрагменты – определенные фрагменты – пока наблюдал за ним у стойки дегустации? Нужно будет спросить. Когда-нибудь. – Значит, я, ээ… – Кроули чешет затылок, пальцы путаются в концах растрепанного пучка. Он раздраженно выдергивает резинку, давая кудрям упасть. Тяжесть волос ложится между лопаток ощутимым весом, и он перекидывает их через плечо. – У меня тут, ээ, намечается одна ситуация, ангел. – О! – голос Азирафеля звучит удивленно. И даже немного – нет, не встревоженно, скорее… озадаченно? – Он закрывает блокнот и отодвигает его в сторону. – Дорогой, конечно. Что бы ты ни хотел сказать, я слушаю. Ох. Кроули коротко усмехается и не может удержаться – протягивает руку, накрывает пальцы Азирафеля своей ладонью. Ему это позволено. Он по-прежнему может тянуться к своему ангелу. Прикасаться. – Не про нас. – Он торопливо качает головой, голос успокаивающий. – Не про это, ангел. – Кроули сильнее сжимает его руку. – Мы в порядке. – Мы в порядке, – повторяет Азирафель, и его улыбка, почти ослепляющая, чуть не выбивает у Кроули почву из-под ног. Кроули опускает голову, хрипло хмыкает. – Ага. Ну… Помнишь, я рассказывал про кредиты? Азирафель издает согласное «мм», и – к полному ошеломлению Кроули – поворачивает руку ладонью вверх, позволяя их пальцам переплестись. Кроули еще сильнее краснеет. Он надеется, Анафема сейчас не смотрит на них. Иначе он обречен на поток сообщений в течение нескольких дней. – Так вот. – Он прочищает горло. – Они… ну… – Он корчится на месте, ощущая себя катастрофически неуклюже. – Адам, Анафема и все остальные… Они… ээ, предложили мне кое-что? – Предложили? Азирафель выпрямляется, и в его взгляде есть нечто такое, от чего Кроули чувствует себя так, словно тот заглядывает ему в самое нутро. Он старается не вздрогнуть. Глаза Азирафеля искрятся, когда он произносит: – Ну же, дорогой мальчик, расскажи! – Ага. – Кроули подавляет желание снова провести рукой по затылку, главным образом потому, что для этого пришлось бы разжать пальцы Азирафеля. А другая рука у него сейчас лежит на основании бокала. Почему он нервничает? Это глупо. Он уже был настолько близок с Азирафелем. А Азирафель, за последние несколько дней, раскрылся перед ним куда больше. Какой же он идиот. – Так вот. – Он переводит дыхание. – Они тут, ээ… пообщались. Между собой. И…– (Блядь, Кроули!) – Кажется, у них… типа… хм. Он отрывает руку от бокала, наконец проводит пальцами по волосам. Тяжесть прядей, спадающих на спину, помогает удержаться в реальности. – Они говорили про финансовые вложения. Про то, чтобы… ну… стать моими партнерами, наверное. Кроули замирает на секунду. – Вложить в это место деньги. Сделать его… частью себя. – Он сглатывает. – То, что они предлагают, закроет несколько крупных кредитов, ангел. – Глубокий вдох. – И… и они собираются это сделать. – Ох, Кроули, – выдыхает Азирафель, и в его голосе звучит настоящая, живая забота. Это проходит по Кроули скребущим наждаком. – Разве ты можешь их винить? Голос Азирафеля мягкий, искренний. – То, что ты здесь построил… это чудесно. Это нечто настоящее. Что-то, частью чего хочется стать. Любой хотел бы стать частью этого. Если бы у меня была возможность, я бы сам захотел стать частью этого. Не сомневайся в этом ни секунды. – Вот бы это было просто, – отвечает Кроули на автомате, прежде чем успевает подумать. – Просто останься здесь. Писать за дальним столиком. Продать роман, заработать денег. И в этот же момент, когда его мозг догоняет язык, он буквально дергается в кресле. Потому что это было через край, не так ли? К счастью, Азирафель только смеется, пусть даже с ноткой грусти. – Если бы все было так просто, – говорит он. А затем качает головой. – В любом случае… Он откидывается на спинку стула. – А само предложение? – Они хотят, чтобы я все равно остался владельцем, – продолжает Кроули. – Чтобы у меня был основной пакет, или что-то такое. Он пожимает плечами. – Они не пытаются выкупить его у меня из-под носа, не как Адская контора. Голос его ломается на последних словах, повышается неосознанно. Странно, каким глупо-эмоциональным он стал из-за всего этого. Он должен думать цифрами. Фактами. Но все, что он слышит – это свое сердце, которое бьется вдвое быстрее, как только он начинает об этом думать. – Кроули, – говорит Азирафель мягко. – А ты как считаешь? Кроули молчит. И тогда Азирафель продолжает: – Я знаю, как тебе тяжело делиться этим местом. Делиться собой. И ты не обязан. Но я также понял, как сильно они любят это место. Он смотрит на Кроули, по-настоящему смотрит. – Почти так же сильно, как и ты. Так что скажи мне, как ты сам-то к этому относишься? Кроули моргает. Как он к этому относится? – Мне страшно, – хрипло выдавливает он. А потом немедленно чувствует, как его лицо заливает позорный жар. Он прикрывает рот бокалом и делает глубокий глоток. – Это нормально, – говорит Азирафель, сжимая их переплетенные пальцы. – Я тоже боюсь, дорогой. Я тоже. В конце концов, это действительно не занимает много времени. Старые лозы только-только начинают окрашиваться, наливаться цветом. Они обычно созревают долго, да, но в этом году они так медлили с завязью, что Кроули втайне волновался – а вдруг они так же долго будут зреть? Это могло бы стать катастрофой для урожая. К счастью, хотя упрямства в них по-прежнему хватает, они по крайней мере стараются. Твердый, матовый зеленый цвет завязи мягко бледнеет, сквозь него просачивается прозрачность. На одном появляется розовый намек, на другом – кобальтовый. Фиолетовый, бордово-красный, проступающий вдоль изгибов. Словно дамы, которые слегка касаются щек румянами и проводят помадой по губам. Другой мог бы впасть в отчаяние, решив, что этого недостаточно, но Кроули знает эти лозы. Они медленно меняют цвет, но когда они созревают, то отражают всю палитру веразона: красные, бордовые, бесчисленные оттенки, темнеющие до самого синего перед самым сбором. Дело не в том, что Кроули настолько потерян, что возьмет от Азирафеля что угодно. Они уже доказали друг другу обратное – хотя бы тем, как все сложилось после того самого утра. И все же неудивительно, что Кроули готов принять Азирафеля в любом виде: недозревшим, незавершенным, только начинающим окрашиваться. Черт. А что такого? Кроули каждый год рискует с лозами куда больше. Это его работа. А это – его сердце? Ха. Он им и не пользуется. Он проводит пальцами по лозам. В это время года они полны жизни, так что Кроули почти чувствует, как они гудят. Как будто он мог бы разрезать одну и напиться ее соком, сладкий нектар заполнил бы его рот. Странная мысль, учитывая, что на этом этапе виноград еще отвратителен – кислый, с тугой кожицей. Но Кроули знает. Под этой поверхностью – галлоны потенциала. И ему предстоит увидеть, как он раскроется. Очередной год тревог растворяется в тихом гуле успеха. Это даже не его решение, если честно. Кроули давно понял: как бы все ни произошло, у этого был бы ритм. Шаг за шагом. Они с Азирафелем сблизились бы снова, прошли теми же дорогами, что и тогда. Повторили бы путь, когда-то пройденный вместе. Но дело не в этом. Не в осторожности. Они никогда не сходились осторожно. Они сходились вопреки всему. И хотя у Азирафеля был момент, когда он думал, что разлука – это безопаснее, Кроули знает. Он чувствует это в самых костях. Им всегда, всегда будет лучше вместе. И в конце концов, этот звонок оказывается совсем несложным. Кроули обжаривает кабачки, желтую тыкву и грибы – не свои, но все равно местные – с базиликом, укропом и белым вином. На гриле готовятся котлеты из индейки, булочки подрумяниваются в духовке, а на плите томится рисовый пилав, который он подаст с овощами. На кухне пахнет потрясающе. Так по-домашнему. Знакомо. Азирафель сидит за маленьким барным столиком в углу, улыбается, выбирая лучшие кусочки из капрезе, которое Кроули подал первым – местная моцарелла, его собственные помидоры, базилик и чеснок, с бальзамическим уксусом из магазина, но на его нежном салатном листе. Он смеется, делает глубокий глоток из бокала с Lilith – Кроули уже трижды наполнял его. Это – уютно. Это – идеально. И Кроули думает: возможно, он никогда не был счастливее, чем в этот момент. Может, ему вообще больше ничего не нужно. Его земля, его вино, его сад. И Азирафель. Сидящий по ту сторону стола, смотрящий на него взглядом, который Кроули боится назвать, но до чертиков хочет. Вот оно. Кормить Азирафеля. Смотреть, как он пьет его вино. Как ест то, что выросло в его саду, создано его руками. Какая-то часть Кроули уже на грани слез – распахнутая, влюбленная в каждую частицу этого момента. В этом есть смысл. На каком-то примитивном, глупом уровне Кроули не хочет ничего от жизни, кроме этого: готовить для Азирафеля. Господи. Он может признаться вслух (в своей голове, по крайней мере), что уже влюблен по уши, потому что иначе не объяснить, почему его сердце каждый раз рвется через всю комнату, когда Азирафель улыбается. Черт возьми, представить жизнь, где он только и делает, что создает для ангела? Кроули прожил бы ее медленно и умер бы счастливым. Блядь. Он даже не пьян. Если не считать опьянения от взгляда Азирафеля, каждый раз, когда тот доедает новый кусочек салата. Таймер издает короткий звон, и Кроули делает знак Азирафелю оставаться за столом, пока сам выходит на задний двор, чтобы снять котлеты с гриля. Он сделал четыре – запас еды — всегда хорошо – и каждая прожарена идеально. Кроули выкладывает их на тарелку, выключает гриль и возвращается на кухню, чтобы достать булочки. У него есть козий сыр и чеддер, и он ставит их рядом с кетчупом, горчицей, прошлогодними маринованными огурцами и огромными, сочными ломтиками своих сортовых помидоров – оранжевых, переливающихся ярким. Кроули еды хватило бы на несколько дней. Но он ни секунды не жалеет, что приготовил все это для Азирафеля. Словно подношение к его ногам – хотя дело совсем не в этом. Кроули не за что извиняться, каким бы хаотичным и непутевым он себя ни считал. Скорее, это его способ напомнить Азирафелю, что тот достоин всего этого. Дать понять – Кроули делает это не ради какой-то цели. А просто потому, что хочет. Они ведут легкую беседу во время еды. Азирафеля интересует огород, местные фермерские рынки, сыр – он задает дюжину вопросов про сыр. Кроули отвечает с набитым ртом, полупроглатывая слова, предложения складываются в логические цепочки помимо его воли. Азирафель сьедает бургер и половину второго, две порции овощей с рисом, выпивает два бокала вина. Кроули никогда не был так горд. Повесить бы этот ужин на холодильник, как магнитик о дорогом воспоминании. Он не сможет съесть больше, чем Азирафель. Кроули осиливает почти весь бургер и большую часть овощей. Для его желудка это серьезная победа. Потом они вместе прибираются на кухне. Кроули раскладывает остатки еды по контейнерам, пока Азирафель моет посуду, а когда берет полотенце, Кроули жестом останавливает его. Жизнь слишком коротка, чтобы вытирать посуду, когда воздух делает это за тебя. Они перемещаются на качели сразу за задней дверью дома Кроули. Открытая бутылка Magnificat Oak, два бокала. – О, – произносит Азирафель, прикасаясь к бокалу нижней губой. – Светлячки! – Он поворачивается к Кроули. – Я думал, в Калифорнии их нет? Кроули улыбается. Он сидит в углу качелей, одной рукой обняв спинку, а другой удерживая бокал на бедре. Очки сняты. Сумерки сгущаются. Воздух теплый, густой, но успокаивающий, как одеяло, накинутое на плечи. – Да, в основном калифорнийские светлячки не светятся, – говорит он. – Не знаю, почему. – Он делает глоток вина. – Но они иногда появляются здесь, среди лоз. Кроули прикрывает глаза, позволяя себе растечься в этом моменте. – Наверное, там есть что-то вкусное. – Святые небеса, – почти стонет Азирафель. – Здесь все вкусное. – Он качает головой.– Не виню их за то, что светятся от этого. Кроули бросает быстрый взгляд, когда Азирафель откидывается на спинку. Его пальцы касаются плеча Кроули. Кроули задумывается, сделал ли он это намеренно. В нем что-то нарастает. Желание, расползающееся из желудка по телу. Огонь, который только-только разгорается. Прошло столько времени с тех пор, как он прикасался к Азирафелю… Но теперь все иначе. Теперь они оба знают, что это значит. – Их не всегда замечаешь, – говорит Кроули, стараясь держать голос ровным. Но он не прячет ничего. Их дни сокрытия закончились. И при этом нарочно проводит пальцами по плечу Азирафеля – как приглашение. – Говорят, это к удаче, знаешь ли. И жест не остаётся без ответа: Азирафель тяжело вздыхает и откидывается назад, позволяя себе расслабиться, прижимаясь к Кроули. Рука Кроули обхватывает его за плечи и притягивает ближе. Их бёдра соприкасаются. Голова Азирафеля почти у него на плече. Кроули ведёт пальцами вдоль его руки – вниз, потом вверх, ощущая ткань рубашки и мягкую силу, скрытую под ней. – Кроули, я… – начинает Азирафель. В его голосе почти слышны слезы. Кроули прижимает ладонь к его плечу и начинает медленно водить кругами по верхней части руки, успокаивая. – Что бы ни случилось, – говорит Азирафель с жаром. Это не робость. Это не покорность. Это не мерцающий свет светлячка. – Шесть часов на машине, час на самолете – мне все равно. – Он сжимает руку Кроули. – Просто скажи, что мы попробуем, дорогой. Скажи, что это не закончится летом. Сердце Кроули – черное, все в шрамах, давно отвыкшее от любви – трескается. – Нет, ангел, не закончится. Нет. Он шепчет это, уже разворачивая Азирафеля к себе. Это ощущается как гравитация. Как неудержимое притяжение. Как желание провалиться в него, утонуть в нем. – К черту это. – Он вытягивает его руки к себе, его дыхание сбивается. – К черту, ангел. К черту все это дерьмо. Нет. Ничего не закончится, если мы этого не захотим. Он проводит рукой по его лицу, удерживает взгляд. – И я, черт возьми, не хочу, чтобы это закончилось. Слова срываются с губ, как лавина. И он замечает, как у Азирафеля расширяются глаза. Кроули понимает, что сказал что-то, чего не планировал говорить. Но ему все равно. Абсолютно все равно. Прошло так много времени с тех пор, как они целовались. Кроули наклоняет голову, почти не дышит, внезапно боится двигаться. Азирафель сокращает это расстояние – до самого конца, до касания губ. Это мягко и легко. Это чертов электрический разряд. Какой-то звук вырывается у Кроули из горла – наполовину всхлип, наполовину смех, – и он падает в этот поцелуй, обхватывая губы Азирафеля, будто не может без них жить. (Возможно, так и есть.) Азирафель издает что-то похожее на стон, но Кроули глотает это, потому что он заберет все, что может причинить Азирафелю боль. Теперь это его работа. Азирафель отвечает, жадно, глубоко. Его губы плотные, напряженные, словно он что-то ищет. Кроули разжимает рот, позволяет Азирафелю взять все, что он хочет. Его язык скользит вдоль языка Кроули, и это… Это как будто поджигает его нервы, те, о существовании которых он даже не знал. Сигналы разлетаются по телу, затапливая его шею, основание позвоночника, пространство между бедер. Кроули чувствует себя новым в этом. И это правильно. Это их первый раз. И он жаждет впитать каждое мгновение, каждое прикосновение. Он лениво скользит языком по губам Азирафеля, пока тот направляет его – руки сжимаются, притягивают, располагают именно так, как нужно. Кроули стонет от чистого наслаждения. Эти руки исследуют и ласкают, путешествуя по ткани и коже. Внезапно Кроули понимает – ему нужно нечто важнее воздуха. Он отстраняется – на миллиметры, на крошечные доли секунды. Но не разрывает ни единой точки соприкосновения. Он знает, что сейчас скажет. Знает, что это значит. И это потрясает его до глубины души. Он никому прежде не говорил этого, но Азирафелю... Он готов рассыпать эти слова у его ног, как нить разорванного жемчуга, позволяя им раскатиться по комнате. – Ангел, – выдыхает Кроули ему в висок, влажно, едва слышно. – Мой дорогой, мой милый ангел… – Он отступает – ровно настолько, чтобы встретиться взглядом с Азирафелем. Тот дышит тяжело, почти сбивчиво, и его взгляд вгрызается в Кроули с тяжестью веков. Зрачки больше не бегают – он смотрит прямо в самую суть, внимательно, каждой клеткой, каждым атомом. Кроули вдыхает. Он осознает, что дрожит, только когда выдыхает обратно. – Ты бы… хотел… – Кроули делает паузу, и, наконец, протягивает руку. – Пойти со мной в постель? Это должно ударить по Азирафелю – должно дойти до него, что это значит. Насколько это личное. Насколько это сокровенное. Азирафель хватает его руку, вцепляется в нее – как в клятву, как в обещание, как в благоговение. Они наконец-то получат это. – Ты уверен? – спрашивает Азирафель. Но он улыбается, когда спрашивает. И сердце Кроули делает кульбит, разрываясь и заживая заново в один момент. – Давай, ангел, – фыркает Кроули, вставая и резко притягивая Азирафеля к себе. Он обхватывает его, целует, смеясь сквозь поцелуй, пытаясь сказать то, для чего у него нет слов. – Редкое предложение. Он смотрит в его глаза, исполненный озорства и обожания. – Как светлячки в Калифорнии. – Тогда мне лучше его принять, – важно отвечает Азирафель. Его глаза смеются, светятся нежностью. Кроули тонет в них. Азирафель обхватывает его лицо ладонью, тянет Кроули вниз и целует снова. И снова. И снова. До тех пор, пока у них обоих не распухают губы. До тех пор, пока Кроули не может больше дышать. Это короткий путь наверх; дом Кроули не очень большой. Лестница ведет в коридор, который большинство людей не видят. Справа находится маленькая комната, которую Кроули использует как свой офис (нечто вроде теплицы), а затем запасная спальня на случай, если Ньюта и Анафему слишком утомляет алкоголь, чтобы ехать домой (своего рода другая теплица ), и прямо впереди ванная для гостей, простая и аккуратная (в ванне сейчас стоят орхидеи). А вот слева находится спальня Кроули, и он открывает дверь, жестом приглашая Азирафеля войти. Это должно было бы казаться странным, но не кажется. Кроули всегда считал, что присутствие кого-то другого в его личном пространстве будет как заноза под кожей – раздражающей и неуместной. Но Азирафель... он входит в комнату так естественно, словно сами стены вздыхают с облегчением и готовы предложить ему чашку любимого чая с домашним печеньем. И тело Кроули, обычно натянутое как струна, внезапно расслабляется, каждой клеточкой отзываясь: А, это же он. Будто Азирафель всегда был частью этого пространства, просто временно отсутствовал. Азирафель оглядывается – быстрый, почти нервный жест, – но когда он поворачивается к Кроули, его глаза сияют той особой решимостью, что бывает только у ангелов, готовых переступить невидимую черту. Желание в груди Кроули разрастается подобно пламени, поглощая все остальные мысли; потребность отдавать и принимать одновременно затапливает его существо, как прилив затапливает берег. Он никогда прежде не думал об аромате Азирафеля – старые книги, свежий хлеб, летний дождь – но сейчас этот запах окутывает его, проникает в самую суть. Кроули прокладывает дорожку поцелуев вдоль челюсти ангела, чередуя легкие укусы с нежными прикосновениями языка, запоминая каждый оттенок вкуса. Осознание пронзает его внезапно, интимно: Я знаю, как ты пахнешь. И где-то глубоко внутри открывается потайная комната, где это знание будет храниться вечно, как нечто самое драгоценное. Азирафель стонет, когда Кроули скользит руками по его сильной шее, неуклюжие пальцы уже возятся с пуговицами на рубашке Азирафеля. Кроули знает, что лучше не рвать их. И он не хочет этого делать. Одну за другой он расстегивает пуговицы, следуя за своим ртом: облизывая, целуя, вдыхая все это. Он окутан Азирафелем, как одеялом. Кроули понимает, что Азирафель обогнал его в игре с пуговицами, только когда чувствует ладони Азирафеля на своей обнаженной груди. Кроули издает совершенно неподобающий звук, потому что Азирафель играет с его соском, и это ощущение идет прямо к его члену, который уже стал твердым и болезненно пульсирует. Азирафель смеется в губы Кроули, поймав его рот, когда Кроули смотрит на него, и разве это не странно: смеяться во время секса. Быть счастливым от этого. Кроули краснеет, а затем издает гораздо более интересный звук, когда другая рука Азирафеля повторяет жест с соском. Всегда ли его грудь была такой чувствительной? Кроули чувствует, что он горит. В какой-то момент ему все же удается стянуть с Азирафеля рубашку и жилет – Кроули сам толком не понимает, как именно – и теперь уже его очередь провести пальцами по обнаженной коже. Азирафель такой, блядь, красивый, что это просто нечестно. Кроули ладонью обхватывает округлый живот, берет его сразу обеими руками, впиваясь пальцами. Его хочется укусить. Азирафель только зажмуривается, и из его горла вырывается стон, когда Кроули наклоняется и целует чувствительное место под ухом. – Ну же, ангел, – снова говорит Кроули, охуевший от происходящего и плевать на все. – Можно я сниму с тебя брюки? Пойдем в постель, Азирафель. Глаза Азирафеля вспыхивают, и вот уже Кроули отступает к кровати. Азирафель слегка торжествующе ухмыляется и толкает Кроули назад так сильно, что тот подпрыгивает на постели, и это не должно быть таким возбуждающим, правда? Кроули приходится полежать секунду, чтобы отдышаться, и он просто смотрит, как Азирафель расстегивает свои ужасные, немодные брюки со стрелками и аккуратно выходит из них, словно модель в примерочной. На нем боксеры в клетку. Это так типично. Блядь. Слишком поздно, Кроули влюблен в ужасное существо, которое носит бабочки и клетчатые боксеры. Он никогда больше не будет крутым. Он также видит, как напряжен член Азирафеля, упираясь в ткань, и Кроули сглатывает, когда Азирафель забирается на кровать. Кроули теряет чувство времени в этом тумане. Азирафель прижимает его всем своим весом, и это просто чертовски приятно, быть неподвижным в сильных объятиях, когда они целуются и целуются. Кожа Азирафеля на его коже; мягкость и округлость против костей и углов. Кроули не может остановиться, сжимая в руках живот и ягодицы, так что завтра у Азирафеля могут появиться синяки – но звуки, которые тот издает, поощряют, когда он бормочет: да, дорогой, оставляя засос на горле Кроули. Везде, где его касался рот Азирафеля, горит. Кроули нужно срочно высвободить свой член из этих джинсов. Поэтому он расстегивает их, и это движение требует больше возни, чем ему хотелось бы, и немного толчков, от которых Азирафель смеется, но затем Кроули, опираясь на руки, смотрит вниз. Азирафель распростерт на кровати – на кровати Кроули настоящий ангел! – и его волосы в беспорядке, светлые кудри запутались и рассыпались. Азирафель раскраснелся и светится, его глаза полны нежности, губы красные и припухшие. Кроули удерживает слова, прежде чем они вырвутся из его рта: здесь и сейчас это слишком, это пространство вокруг них и так уже слишком уязвимо. Вместо этого, он наклоняется, чтобы поцеловать Азирафеля, нежно посасывая его нижнюю губу. Это ощущается, как будто он должен что-то сказать, так что Кроули начинает целовать его челюсть и шепчет: – Азирафель, мне так жаль... Еще один поцелуй, который, вероятно, оставит синяк на шее. – Я не хочу, чтобы ты снова думал, что ты не стоишь многого, – Кроули проводит языком по мягкой линии ключицы Азирафеля; он слышит, как Азирафель задыхается, хотя не знает и не заботится, из-за слов это или из-за действия. – Ты стоишь, ты стоишь всего, чего захочешь, и ты заслуживаешь так много. Он скользит вниз, чтобы провести языком по соску Азирафеля, и этот звук тоже принадлежит ему. – Позволь мне это дать тебе, ангел. Дай мне показать тебе. Он не мастер речей, но Азирафель, судя по выражению лица, явно под впечатлением. Кроули поднимает взгляд, устраиваясь между ног Азирафеля, и замирает, потому что Азирафель тянется к нему с выражением лица, как будто Кроули подарил ему весь мир. Кроули позволяет подтянуть себя вверх, пока он не оказывается верхом на Азирафеле, который притягивает его ближе, чтобы осыпать поцелуями все лицо. Это не должно быть так возбуждающе, но что-то в Кроули вздрагивает и заканчивается жаром в его члене. – Дорогой, я… – шепчет Азирафель в шею Кроули, задыхаясь. – Позволь мне, милый… И затем этот поток слов, действительно, льющийся из Азирафеля, и его руки – это якорь, за который Кроули может ухватиться. – Я знаю, ты чувствуешь, что не можешь ни на кого полагаться, ты не ожидаешь, что кто-то будет рядом, ты так упорно работаешь ради своей независимости, и это действительно прекрасно, я восхищаюсь этим. Руки Азирафеля скользят по джинсам Кроули сзади, и он не может удержаться, чтобы не начать тереться бёдрами о бедро Азирафеля. – Но я хочу, чтобы ты знал, что я всегда буду поддерживать тебя. Отныне, дорогой, и всегда. Я хочу, чтобы ты чувствовал, что я здесь, с тобой, на нашей стороне. Кроули закрывает глаза, потому что это слишком. Его сердце вот-вот вырвется из груди – или его член разорвет боксеры, и он не уверен, что будет более грязно. Или более прекрасно. Азирафель перемещает руки в волосы Кроули и тянет его вниз, чтобы осыпать поцелуями его закрытые веки. – Позволь мне доказать это, – просит Азирафель, и что Кроули может ответить? Он открывает глаза. Азирафель улыбается ему. Томление обрушивается на Кроули, и, может быть, это поражает их обоих, потому что вдруг руки Азирафеля тянутся к молнии, и Кроули действительно вскакивает с кровати, чтобы сорвать эти глупые джинсы вместе с боксерами, потому что, черт возьми, он должен чувствовать Азирафеля. В суматохе отчаянных поцелуев, рук и губ он умудряется снять с него эти смешные клетчатые недоразумения, и вот так-то лучше, никакого клетчатого материала в этой кровати больше никогда. Азирафель всегда должен быть здесь голым. Кроули чувствует жжение, когда зубы Азирафеля скользят по его плечу, и его тело вздрагивает. Он шарит рукой в тумбочке, почти вслепую, не желая отрывать рот от губ Азирафеля. Смазка. Презерватив. Кроули бросает их оба Азирафелю, словно мир заканчивается; Азирафель смеется. – Пожалуйста, – говорит Кроули, и в его голосе слышится нетерпение. – Дай мне почувствовать тебя? Глаза Азирафеля, уже полные желания, становятся еще темнее. Он переворачивает их обоих, пока его вес снова не прижимает Кроули к кровати, и Кроули шипит от удовольствия, слова уже исчезли. – Так? – спрашивает Азирафель, и его голос глубок, как океанские впадины. – Могу я позаботиться о тебе, Кроули? – Хнк, – бормочет Кроули, и это уже стыдно. Его спина выгибается непроизвольно от одной мысли об этом, и желание разрывает его грудь. – Да, Азирафель, я твой, пожалуйста. Звук, срывающийся с губ Азирафеля, подобен тому, что Кроули слышал лишь в особые моменты – когда его ангел смаковал изысканное вино или таял от восхитительного десерта. Этот звук проникает сквозь хаос мыслей в его голове, растворяя все вокруг, оставляя лишь ощущение прикосновений к его телу, к самой его сущности. Когда Кроули вновь открывает глаза, он видит Азирафеля, который уже успел смазать палец и теперь покрывает его шею обжигающими поцелуями, шепча на ухо: – Готов? – Готов, – фыркает Кроули, задыхаясь и пытаясь отчаянно сохранить остатки достоинства, – я родился готовым для тебя, ангел, я в порядке, давай. Азирафель цокает языком, словно они на ужине, и Кроули сказал что-то очень неприличное. Реальность влажного пальца Азирафеля, прижимающегося к промежности, кажется оглушительной. Кроули не может не держать глаза открытыми, широко распахнутыми, наблюдая, как Азирафель осторожно раздвигает его отверстие, вводит кончик пальца и вытаскивает его обратно. Ощущение проходит по позвоночнику Кроули и гудит в его голове, как колокол. – Блядь, ангел, – говорит Кроули. Азирафель смеется и повторяет движение, вводя палец глубже, медленно скользя, пока Кроули не чувствует, как костяшки упираются в чувствительную кожу, и, боже мой, это Азирафель внутри него, палец Азирафеля проникает в него. Это Азирафель, здесь, в его постели. Но ему этого мало – Кроули чувствует себя голодным. – Больше,– говорит он хрипло. – Давай, ангел, больше. – Я, – говорит Азирафель, наливая больше смазки на руку и затем безжалостно проникая в Кроули двумя скользкими пальцами, – собираюсь делать это не спеша, мой дорогой. Кроули чувствует себя раскрытым. Эти два пальца и легкий дискомфорт лишь усиливают глубину ощущений; важно то, что он чувствует себя наполненным. Этого все еще недостаточно, но то, что делает Азирафель, как двигает своими пальцами внутри тела Кроули, осторожно поворачивая и растягивая – нежно, но настойчиво, – похоже, стандарт Азирафеля: подходить к делу с медленными, уверенными движениями и полным вниманием. Это уже заставляет Кроули чувствовать, что он может растаять. Затем Азирафель сгибает пальцы, массируя простату Кроули, и Кроули вопит – ох, какой позор! – и почти складывается пополам. Другая рука Азирафеля теперь на его бедре, удерживая его на месте, и удовольствие пронзает мозг. Только оно немного ослабевает до управляемого уровня, как Азирафель повторяет это, чертов негодяй, оставляя обжигающий трепет в кончиках пальцев Кроули. – Азирафель, – говорит Кроули очень четко, цепляясь за эту мысль последней оставшейся клеткой мозга. – Если ты сейчас же не войдешь в меня, я взорвусь и умру. Трагедия. Какой беспорядок. Испорчу твои одежды. – Он уже бормочет, но его грудь пульсирует, как рана, и он страшно хочет Азирафеля. – Не будь таким драматичным, дорогой, – мурлычет Азирафель, и Кроули слышит щелчок пластика и звук смазки на коже и стонет неконтролируемо. Его мышцы уже сжимаются вокруг ничего, этой пустоты, словно они так же сильно, как и сам Кроули, хотят чувствовать себя полными. А затем член Азирафеля прижимается к его промежности, скользя по коже, пока Азирафель не берет его в руку и не начинает медленно, неумолимо, входить в Кроули. Под веками взрываются чертовы фейерверки. Член Азирафеля толще, чем Кроули ожидал, и он чувствует себя разорванным, пронзенным, пришпиленным, как бабочка: это охуенно идеально. Над ним Азирафель выдыхает один долгий мягкий стон, как вздох, погружаясь внутрь, пока его тело опускается на Кроули. На мгновение все замирает – нервы Кроули вспыхивают, пытаясь приспособиться к натяжению, – и Азирафель поворачивает голову, чтобы хрипло прошептать ему в шею: – Прошу прощения, мой дорогой. Вышло довольно драматично, не так ли? И в этом весь Азирафель, блядь. С этого момента Кроули чувствует, что его способность к сознательному мышлению исчезла. Он становится существом инстинктов, его кожа и руки покалывает от прикосновений, удовольствие поражает его изнутри каждый раз, когда Азирафель двигается, чтобы попасть в нужное место; его простата просто светится от этого, и Кроули знает, что плачущий член уже капает на его живот (да кто вообще так говорит, черт, блядь). Каждое движение Азирафеля кажется десятью оргазмами, и Кроули думает, что, возможно, он испорчен для секса с кем-то другим навсегда. Одна рука у него в кудрях Азирафеля, другая хватает его пышную задницу, пытаясь втянуть его еще глубже, желая принять Азирафеля в свое тело и удержать там. Он осознает, что его собственные бёдра работают синхронно с Азирафелем, пытаясь поймать ритм, который помогает Азирафелю погрузиться в него глубже, но при этом кажется, что его собственный позвоночник сделан из резины, а конечности работают не совсем так, как он хочет. Это невероятно приятно, напоминает то чувство, которое Кроули испытывает, когда предлагает Азирафелю вино, но здесь он отдает себя, дает то, что у него есть, позволяя Азирафелю выбирать, брать и наслаждаться. И поглощать. Это странное сравнение, хотя Кроули не уверен. Что здесь странного, когда он полон удовольствия, спина выгибается навстречу великолепному мягкому животу Азирафеля, а ощущение члена Азирафеля в нем – Азирафель! В его постели! В нем! – медленно лишает его способности мыслить связно. Ощущения переполняют его, и Кроули уже разрушен, уничтожен. Он чувствует себя, как будто висит на Азирафеле, словно какая-то тощая драматичная обезьянка, которая цепляется за что-то толстое и одновременно получает удовольствие до потери сознания. Его мозг официально сбился с пути, ушел за границы разумного. Его место заняли медленные, пульсирующие движения и чувство страшного удовольствия, которое постоянно увеличивается. Еще лучше звуки: Азирафель задыхается ему в ухо между странными литаниями похвал, ругательствами и тем, что похоже на поэзию. Кроули слышит блядь и да, да рядом с дорогой и милый, и создай в себе место, где я буду жить вечно, и Кроули так хорошо со всем этим, что он не замечает, как кричит при каждом толчке, все выше и выше с каждым движением Азирафеля, пока не начинает стонать, когда достигает оргазма, изливаясь на свой живот и мягкий живот Азирафеля, трясясь и почти теряя сознание от удовольствия. Это как ток, словно он засунул палец в розетку, но в лучшем смысле, и Кроули подозревает, что мог выпустить пару слез в этой интенсивности. Он точно не собирается проверять. Не сейчас, по крайней мере; его тело обмякло от удовольствия, оргазм вырвался из него именно так, как ему нравится, вне его контроля. Азирафель останавливается, нависая над ним, и Кроули удивляется его выносливости, пока не понимает, что Азирафель наблюдал за ним и остановился, чтобы увидеть Кроули в момент оргазма, как он поднимается, опускается вниз и разлетается на кусочки. Это так его поражает, что Кроули открывает рот, чтобы сказать: я тебя люблю, но его горло сухое, и Азирафель наклоняется, чтобы поцеловать. Глаза Азирафеля тоже влажные, словно он только что наблюдал за одним из семи чудес света, и это странное ощущение, когда пытаешься совместить его с чувством липкости, пока член все еще в тебе. Кроули улыбается, зная, что его улыбка слабая и дрожащая, и Азирафель улыбается ему еще мягче и шепчет: о, любовь моя, и двигается снова и снова, и нужно всего несколько прекрасных, острых, чувствительных толчков, прежде чем Азирафель рухнет на него, содрогаясь. И это, осознает Кроули, это может быть даже лучше, чем оргазм – что много значит, потому что его тело чувствует себя разбитым на части, как упавшая тарелка – но он обнимает Азирафеля, обхватив ногами дрожащие бедра, тянет его глубже и удерживая его там, пока Азирафель издает самую низкую ноту, которую Кроули когда-либо слышал в своей жизни, и кончает в нем. Кроули держит его, держит Азирафеля в своих руках и внутри своего тела, и вторая волна интенсивного удовольствия проникает в него, когда Азирафель вздыхает ему в шею. Позже – вероятно, спустя несколько часов – они кое-как приводят себя в порядок и устраиваются в постели Кроули, свернувшись вокруг друг друга, как котята. Кроули медленно выплывает из сна, ощущая себя приятно расслабленным и запутавшимся в простынях. Пытается пошевелить ногами, но обнаруживает, что они надежно удерживаются чьим-то тяжелым бедром. Сознание проясняется, и он понимает: они с Азирафелем свернулись в единый клубок. Подбородок ангела уютно устроился на его макушке, и – о боже – тот самым безмятежным образом похрапывает ему прямо в волосы. (Вероятно, еще и слюни пускает. Что же с Кроули не так? Это ужасный выбор в жизни). Левая рука Кроули затекла, зажатая собственным телом, правая покоится на мягкой талии Азирафеля. Рука же самого ангела, как и следовало ожидать, по-хозяйски устроилась на заднице Кроули – ну конечно, куда же без этого. Кроули слегка отодвигается, освобождая руку, которую начинает покалывать от возвращающегося кровотока, а Азирафель что-то бормочет и поворачивается, так что его лицо оказывается на плече Кроули. Пусть будет. Утро. Теплый свет проникает в спальню. Азирафель все еще здесь, он в постели Кроули, и они лежат, соприкасаясь телами в уютной тишине. Кроули бурчит себе под нос, ворчливо целует кудри Азирафеля – ворчливо, да, он не сентиментален по утрам, нет, к черту это – и позволяет себе снова уснуть.