Старые лозы

Уорлок просыпается в кровати Адама и никак не может сдержать улыбку. Ему нравится просыпаться с Адамом. По утрам тот такой бестолковый и разговаривает, еще толком не проснувшись. Уорлок постоянно записывает видео, где подначивает Адама нести всякую чушь. В основном он делает это для того, чтобы, когда они с Азом уедут, по утрам было что посмотреть, ведь он привык просыпаться под этот бред, и не хочет думать, как долго придется ждать, прежде чем это повторится снова. (Просыпаться с Пеппер и Адамом – совсем другое дело. Пеппер – отвратительный жаворонок и всегда ускользает в несусветную рань, но она каким-то образом умудряется предугадать точный момент, когда Уорлок и Адам выползут из спальни, потому что к этому времени у нее всегда готовы кофе и завтрак. Что, конечно, тоже мило, просто... по-другому.) Они говорили об этом. Немного. Пеппер, конечно, свободолюбивая натура, и хотя она призналась, что будет скучать по нему, ничего большего ей не нужно. А вот Уорлок с Адамом... спотыкались на этой теме. Слегка. Им тяжело, потому что никто не знает, чем в итоге займется Азирафель. Уорлоку придется вернуться в Лос-Анджелес вместе с ним. По крайней мере поначалу нужно будет действовать очень осторожно, чтобы все не развалилось. А дальше все зависит от планов Аза. Уорлок понимает — ему не обязательно оставаться рядом с Азирафелем, чтобы выполнять свою работу, но он и сам к этому идиоту привязался. И пока данное уравнение не поддается решению – в нём слишком много неизвестных.​​​​​​​​​​​​​​​​ А вот Адам находится в... не совсем похожей лодке. У них с командой здесь достаточно клиентов, чтобы выжить, но для этого им придется продолжать ту работу, от которой они уже устали, если Кроули им откажет. Адам не раз грозился появиться на пороге Уорлока в Лос-Анджелесе, если Кроули решит двигаться в другом направлении. Уорлоку нравится эта мысль: они с Адамом покоряют большой город. Но он боится, что Адам долго там не продержится. Адам рядом переворачивается на другой бок и бормочет что-то про собаку. Твою мать! Уорлоку стало комфортно здесь. Но его жизнь устроена иначе. Он забрался так высоко лишь благодаря тому, что уезжает сразу же оттуда, где ему становится комфортно – чтобы продолжать расти. Есть одна песня, которая иногда крутится у него в голове: зато я умею жить в дискомфорте, / и потому не перестаю меняться. Именно так он и попал сюда. Он не может изменить свой способ существования. Даже ради Адама. Даже ради Аза. Ему просто нужно быть осторожным. Он потратил месяцы на то, чтобы вытащить Азирафеля из скорлупы, в которой тот застрял; показать ему прутья клетки, которую он сам для себя создал. Уорлок так чертовски горд за Аза, что готов взорваться от этих чувств. Но ему, наверное, тоже нужно немного времени, чтобы подумать и о собственном счастье, нет? Уорлок бросает взгляд на Адама, пускающего слюни в подушку. Его волосы превратились в беспорядочные кудри. Уорлок делает снимок и отправляет его Пеппер – Адам выглядит так уморительно, что кто-то еще должен это оценить. Путаница его волос кажется слишком густой, чтобы быть настоящей. Конечно, уходить будет больно, но... ...хм. Но, возможно, не придется уезжать так скоро.​​​​​​​​​​​​​​​​ Мадам Трейси Шэдвелл – она же Коллин О’Лири, госпожа Мелисанда и Марджори Поттс – вовсе не такая простушка, какой может показаться. Да, сейчас ее жизнь размеренна и обычна: она владеет домом, замужем за человеком без затей. Но в простоте кроется особая мудрость, которую люди часто не замечают. Видят кричащие парики, хрустальные шары (а порой и кожаные перчатки, корсет или высокие сапоги из ее прошлой жизни) – и тут же списывают ее со счетов как очередную недалекую женщину. Именно это и помогло ей достичь всего в жизни. Пусть игра нечестна, но это не она заставляет людей себя недооценивать. Просто пользуется моментом лукаво, по-женски. И ох, как же ей нравятся мистер Фелл и его прелестный ассистент, мистер Уорлок. Такие милые! Всегда сами стирают свои вещи, оставляя ей только постельное белье, и даже иногда сами покупают продукты, когда им хочется чего-то особенного. И за свой счет! Они такие хорошие постояльцы, чистоплотные и аккуратные, держатся скромно, даже в этой роскошной вилле. Порой они даже привозят ей бутылочку вина – если находят что-нибудь чудесное во время своих кратких поездок. Она от них просто без ума. Не говоря уже о том, как мистер Фелл сошелся с ее дорогим Кроули! Боже мой, она никогда не видела, чтобы Кроули так много краснел – или так много улыбался, если уж на то пошло, когда думал, что никто не видит. Про себя она всегда считала, что Кроули заслуживает кого-то нежного, но также и способного послать его куда подальше, когда потребуется. Мистер Фелл, похоже, именно такой человек. Все это очень мило. Так что когда этот привлекательный мистер Уорлок звонит ей, лукаво намекая на способ, которым она могла бы им немного помочь, разве она может отказать? – Нет, простите, мистер Арчер, – воркует она в трубку голосом настолько сладким, что ее дорогой муж добавил бы его в чай. – Мне ужасно жаль. Сейчас слишком поздно, чтобы снова сдавать виллу, понимаете? И дело в том, что у нас уже все распланировано по первоначальному контракту. У меня уже расписаны все доставки, знаете ли. Нетрудно наказать этого корпоративного выскочку. Боже, в свои дни в роли мадам Мелисанды она хлестала молодых людей плетью и за меньшее! Конечно, все это было строго по обоюдному согласию и для расслабления, но все же. Ей даже не нужно менять голос. – Если только вы не сможете создать арендатора из воздуха, сладкий мой. – Возможно, она немного перебарщивает, но мужчина на другом конце провода кажется немного туповатым, так что это оправдано. Она воркует, изображая из себя нечто среднее между дурочкой и кокеткой. Бедняга и глазом моргнуть не успеет, как окажется у нее на крючке. – Вы же понимаете, солнышко? В это время года практически невозможно сдать такую большую виллу. – Пауза для драматического эффекта. – Если бы вы меня предупредили заранее, тогда, может быть... Его возмущенный вопль стекает с нее, как с гуся вода. – Главное – не забудьте внести последний платеж до конца контракта, милый. Вам же самому лучше будет все уладить. Пока-пока, мистер Арчер. Всего доброго!​​​​​​​​​​​​​​​​ Ей нечасто выпадает возможность заниматься такими вещами, так что если она и пытается флиртовать с этим обаятельным мистером Уорлоком, когда звонит доложить об итогах, это ведь нормально, правда? Он флиртует в ответ, этот милый, восхитительный, озорной мальчик. Трейси рада, что подсуетилась ради него. Разве не чудесно, что он и мистер Фелл останутся?​​​​​​​​​​​​​​​​ Кроули все-таки просыпается с улыбкой. Пусть улыбка немного грустная, словно сны еще не отпустили его, но трудно поддаться печали, когда рядом похрапывает Азирафаэль.​​​​​​​​​​​​​​​​ Они проводят вместе почти каждую ночь, если только у Кроули не выдается такой тяжелый день, что он просто валится с ног. Со стороны может показаться, что они отчаянно пытаются втиснуть все возможное в короткий промежуток оставшегося времени, но это не так. Втайне – и Кроули никогда не признается в этом вслух – это ощущается предвкушением. Обещанием. Словно, если все сложится, именно это и ждет их впереди. Вот кем они могут стать. Ради этого они пройдут через все, ради этого он сможет вынести разлуку с Азирафелем, который будет так далеко. Потому что в конце концов однажды это станет их наградой. Он выскальзывает из постели. Азирафель, как выясняется, и правда совсем не жаворонок. Кроули и про себя такого не скажет, но чем ближе они становятся, тем больше ему это нравится. Есть что-то особенное в том, чтобы встать на рассвете и пройти на кухню Ecdyses, чтобы заварить кофе, выйти в свой сад в сандалиях и шортах, любоваться росой на винограде, пока она не испарится в сентябрьской жаре. Это помогает почувствовать связь с землей, настроиться на день, позволяя провести эти драгоценные минуты наедине с собой – пальцы ног зарываются в почву, солнце ласкает лицо. Конечно, перед уходом на работу он разбудит Азирафеля. Скользнет к нему в постель и подарит поцелуй – как выяснилось, Азирафель это обожает – и увидит его особенную, утреннюю улыбку, ворчливо-сладкую. Он уже знает Азирафеля как создание декадентское, роскошное, и это лишь еще одна грань: его ангел, укутанный в простыни, ворчащий на раннее пробуждение. Как он может быть настолько восхитительным? У Кроули явно нет вкуса. У него слишком много дел. Во-первых, сбор урожая: ничто не должно ему помешать. Адам и Пеппер уже договорились с той же командой, что и обычно – местным винно-книжным клубом, членам которого интересно участвовать в процессе, но не настолько, чтобы всерьез в это ввязаться. У Кроули были годы, чтобы вселить в них страх божий – или, точнее, страх перед Кроули – и теперь они смотрят на него с той самой смесью ужаса и благоговения, которую он считает должным уважением. Он не собирается позволять кому попало прикасаться к своим лозам, спасибо, блядь, большое.​​​​​​​​​​​​​​​​ Возможно, они приступят к Chardonnay через неделю, может быть, через две. Кроули ежедневно ходит туда, пробует виноград, проверяет почву, приносит великолепные бледные гроздья, чтобы проверить их на содержание сахара и цвет. Скоро он научит этому Анафему – не то чтобы он позволил ей делать это в одиночку, но это то, что ей понравится. Если она действительно собирается стать частью этого дела, то пора завести собственную тетрадь, чтобы отслеживать урожаи из года в год. Зная Анафему, он подозревает, что она также будет отслеживать фазу луны и местоположение Марса или что-то в этом роде, но неважно. (Кроули сам ест землю). На краю его подсознания шевелится мысль о… слиянии? Сделке? Какое бы слово, блядь, для этого ни придумали. Все то безумие, на которое он согласился. Кроули осознает, что решение уже принято, но все равно ему кажется, что он, блядь, реально сошел с ума. Все это... твою мать. Это — обязательства, а они пугают: он берет на себя ответственность за других людей, приводит сюда и позволяет им остаться. Никто никогда не оставался! А если он это сделает, то они останутся здесь надолго. Неудивительно, что он чувствует себя так, будто стоит на краю гребаного обрыва. Неважно. Сначала сбор урожая. Ему нужно просмотреть свою базу данных, сравнить цвета Ruth с последними тремя годами; возможно, она готова к раннему сбору. Он все еще не уверен насчет гребаного Petite Syrah, возможно, придется поднять данные и по нему. Может есть смысл подождать и собрать его позже – он такого раньше еще не пробовал. Вдруг оно того стоит. Кроули понимает, что допил свой кофе. Солнце все еще стоит под тем золотым утренним углом, туман только-только испаряется с виноградника. Вид этого успокаивает мысли, как и всегда. Кроули так чертовски благодарен, что вдруг наступил момент, осознания, какой бы он был абсолютной гребаной катастрофой, если бы у него не было способа заткнуть свой проклятый мозг. Он до сих пор не знает, почему Она оставила ему это место, но, вау, каким-то образом Она знала. Хватит уже быть сентиментальным на виноградниках. Если в нем есть хоть капля чувств, он может пойти и выплеснуть их на Азирафеля, который, конечно же, все еще крепко спит. В кровати Кроули, в его комнате, в его доме. Кроули все еще ожидает, что это покажется ему странным, но это ощущение так и не приходит. Адам понимает – они сделали это. Кроули еще ничего не сказал. Кроули ни хера не сказал – и это могло бы раздражать, если бы не одно но – в заднем кармане Адама были годы наблюдений. Для человека, который так любит нагнать таинственности и рассуждать с видом всезнайки, Кроули удивительно легко читается – стоит лишь научиться игнорировать темные очки и показную развязность. Именно поэтому Адам и стал главой ЭТИХ: он всегда умел видеть людей насквозь. С самого детства. Это было в нем с рождения. Но сейчас он наблюдает за Кроули внимательнее, чем когда-либо, и именно мелочи того и выдают. То, как он постоянно водит Анафему в маленькую лабораторию в здании дробилки, чтобы показать ей, как измерять pH, brix, уровень яблочной кислоты. То, как его глаза постоянно перебегают с Брайана на Ньюта на кухне, и то, как уходит напряжение с его лица, когда он это делает. Кроули не сводит с них глаз гораздо чаще, чем обычно, как будто считает их, проверяя, сколько их тут, в его пространстве. Адам заставляет Уэнслидейла оставить их предложение на столе Кроули. Кроули глазеет на него в течение следующих трех дней, но все равно ничего не говорит, потому что Кроули – засранец. Но Адам считает, что они его раскусили. В их предложении есть несколько уровней, и Адам не был уверен, что какой-то из них зазвучит громче остальных. Выйти из–под действия все более ужасных условий Адской конторы должно быть главной целью, но Адам не знает, ухватится ли Кроули за любую возможность: это должно быть правильное предложение. А еще есть шанс позволить им всем немного владеть этим местом, к которому они прикипели всем сердцем, – Кроули не любит делиться, но он должен знать, что ему предлагают что-то удивительно хорошее. Это не просто деньги. Это шанс помочь, снять груз с его костлявых плеч. Хотя Адам и умеет читать Кроули, это не значит, что знает его по-настоящему. Кроули – скрытный засранец, который любит ошиваться в дегустационном зале, отпугивая туристов. И хотя Адам считает его другом, он далеко не часто удостаивается доступа к внутреннему миру Кроули... Но видя задумчивый блеск в глазах Кроули всякий раз, когда тот находится в офисе или дегустационном зале, и Адам понимает, что они, наконец-то, убедили его. – Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что дом все еще наш? – Азирафель откладывает планшет и смотрит на ухмыляющегося Уорлока. – Сработала небольшая магия, – говорит Уорлок, и гордость так и светится в его глазах. – Оказалось, когда Габриэль захотел разорвать контракт раньше срока, мадам Трейси слегка... поиграла с ним. – Его ухмылка становится шире. – И это стало последним гвоздем в крышку его гроба. – О, Уорлок, – вздыхает Азирафель, пытаясь изобразить укор, но сквозь напускную строгость прорывается облегчение. Он уже приготовился к двум неделям – всего две недели с Кроули, две недели свободы – а теперь перед ним целый месяц, как подарок судьбы. – Ты не должен был. – Это еще почему? – Уорлок падает в кресло с той же небрежной грацией, что так напоминает Азирафелю Кроули. – Нам же обоим здесь нравится. К тому же, это поможет тебе закончить настоящую книгу, разве нет? – О, несомненно, – соглашается Азирафель. Они не раз обсуждали: чем больше он напишет, тем сильнее будет их позиция в переговорах по контракту. Настоящая книга – вот что действительно имеет значение. Азирафель до сих пор не понимает, как Уорлоку удалось заставить FTA принять столько всего. В ответ на расспросы Уорлок только посмеивается, говоря, что корпоративные юристы слишком небрежны с мелким шрифтом. Азирафель считает, что у таких компаний должны быть первоклассные законники, не допускающие подобных промахов, но Уорлок излучает такую уверенность, что спорить не хочется – особенно когда все складывается так удачно. Книга и правда обретает очертания. Перечитывая свои ранние записи, Азирафаэль мысленно упрекает себя – все было так очевидно. Его неловкость и дискомфорт буквально льются со страниц: то и дело мелькают колкости о Габриэле и тревожные заметки о соответствии стандартам FTA. Да и симпатия к Кроули била ключом с самого начала. Стоило догадаться, что даже при его таланте к самообману правда все равно просочится на бумагу.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Аз, – голос Уорлока выдергивает его из размышлений. – Прости, дорогой мальчик. Задумался о... книге. – Хорошо. – Лицо Уорлока снова озаряет лукавая улыбка. – Хочешь услышать мои соображения насчет дальнейших действий? Азирафель пожимает плечами. Самое время обсудить это, да и разговор удержит его от соблазна немедленно позвонить Кроули и с восторгом рассказать о том, что у них появилось дополнительное время. – Итак, книга остается твоей, – начинает Уорлок. – Но публикация через FTA имеет свои преимущества. У них есть влияние, и даже если мы вернем себе твой блог в процессе переговоров, предложение разделить часть прибыли в обмен на их платформу – вполне разумный шаг.​​​​​​​​​​​​​​​​ Это, конечно, очень много слов. Азирафель хмурится, пытаясь понять, что Уорлок имеет в виду. – Мы позволим им рекламировать книгу как нечто, в чем они участвуют, верно? Воспользуемся этим для нас, получим большую аудиторию на будущее. Затем мы даем им долю от продажи. Не больше десяти процентов. Честно говоря, я иду на пять, чтобы уложиться в семь. Это, очевидно, сфера Уорлока. Азирафель думает об этом в общих чертах: ведь это то, за что он платит Уорлоку, не так ли? – Я вообще-то хотел просто... ну. Ну, знаешь. Просто избавиться от FTA полностью. – Это вариант. – Уорлок крутится в своем кресле, перекидывая ноги через подлокотник, и это абсолютно кроулевский жест. Как Азирафель скучает по Кроули, видя его во всем… – Мы можем это сделать. Если это то, чего ты хочешь. Но подумай и о других вариантах. Мы можем абсолютно точно просто развестись с ними, конечно, но посмотри на картину в целом. Азирафель снова хмурится. – Уорлок, я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду. – Ну... – Уорлок наклоняется, складывая руки вместе, локти на столе. – Позволь мне быть честным. Я думаю, что лучшим вариантом для нас будет сотрудничество с ними в издании первой книги. Пусть они получат это, пусть это будет похоже на победу, и используй их возможности, чтобы сделать твою книгу более успешной. Тогда у нас появятся варианты, которые можно будет рассматривать дальше. Если все пойдет так хорошо, как я предсказываю, то FTA останется довольным, а для тебя это создаст платформу для самостоятельного издания дополнительного тиража, ведь твое имя на слуху. – Он пожимает плечами. – Если мы хотим быть практичными, то я бы предложил именно это. Уорлок протягивает руку и хватает последний кусок тоста, затем снова поднимает взгляд на Азирафеля. – Но мы не обязаны быть практичными. Мы не обязаны придерживаться оптимальной логистики. Речь идет о тебе, Аз, и если ты не доверяешь им, мы можем абсолютно спокойно уйти. У нас есть такая возможность. Азирафель вздыхает. – Мне нужно будет подумать об этом. Когда мы должны ответить? – Не спеши, – говорит Уорлок. – В его ухмылке появляется некая чертовщинка. – Я имею в виду, что к тому времени, как мы уедем отсюда, нам точно нужно будет знать, что мы решили, но пока никакой спешки. – Он машет рукой. – Сходи на свидание или еще куда-нибудь. – Ты ужасен, – говорит Азирафель, но все же берет свой мобильный. Анафема, напротив, сразу все поняла. Она чувствует это нутром. Это слово на букву П. Она понимает это еще до того, как сам Кроули понимает. Она подталкивает Ньюта. Тот бросает на нее взгляд. – Он решился, – бормочет она. – Он собирается принять предложение. Ньют, к его чести, даже не удосуживается переспросить. Анафема не знает, верит ли он ей, хочет ли он в это верить или просто не задает вопросов, потому что вежливый человек. Но это неважно. Она знает. Каждый раз, когда она смотрит на Кроули, это похоже на толчок внутри нее. Никогда еще она не была так уверена в чем–либо. – Он немного подождет, – говорит ей Ньют. – Он не собирается говорить что-то сразу. Он заставит нас понервничать. Анафема хихикает. – Конечно, заставит. Это же Кроули. Знания продолжают накапливаться с каждым днем работы здесь. Она уже помнит дегустационные сеты наизусть, и это очень помогает. Есть дружеский, для более легкого вкуса, где представлены Honey and Psalms, а также Les Pluies для белых, Lilith и Judith для красных. Для темных красных существует отдельный сет, где вместо белых добавлены Apocalypse, Adam and Eve и Ruth. А еще есть особый резервный сет, где дегустаторы могут сравнить Apocalypse и Magnificat Reserve с их более молодыми собратьями. Иногда клиенты также предлагают составить свой собственный набор, но Анафема обычно советует довериться ее опыту. И сейчас, пока она разливает вино и ведет рассказ, то чувствует, как уверенность поднимается вверх по позвоночнику и оседает где-то в затылке. Все, их ожидание подошло к концу. Все время, что они с Ньютом потратили на запасные планы, на поиски альтернативных карьер – все это заканчивается. Они станут частью Ecdyses. Наконец-то. В подвале, доставая бутылки для дегустации, Анафема делает глубокий вдох, а затем медленно выдыхает. Все будет хорошо.​​​​​​​​​​​​​​​​ Пеппер думает, что Адам и Уорлок ведут себя глупо. Это, конечно, нормально – они же парни. Им не откажешь в определенной доле глупости; она входит в стандартную комплектацию вместе с яйцами и Y–хромосомой. Она уже достаточно долго живет, чтобы знать, что этот мир выращивает мужчин, которые не могут говорить о своих эмоциях. Типично. Она закатывает глаза уже несколько недель. Очевидно, что между ними здорово искрит, но ни один не решается это признать. Пеппер знает Адама с самого детства, и все признаки для нее как открытая книга: то, как он замирает на полуслове, то, как устраивает для Уорлока маленькие случайности, которые таковыми вовсе не являются; как настойчиво вплетает Уорлока в ткань их компании – будь то физическое присутствие в группе или тонкая корректировка разговоров, чтобы те не уходили слишком глубоко в дебри старых воспоминаний. Адам – настоящая ходячая улика. Пеппер и без того знает слишком много его историй. А вот Уорлок – человек новый, но Пеппер видит, что он очарован не меньше. Она успела узнать о нем достаточно, чтобы понять – в детстве у него не было настоящих друзей. Его самый близкий человек – Азирафель, но с разницей в возрасте не меньше десяти лет (она подозревает, что больше, но хватает ума не спрашивать), да и все эти отношения работодателя и подчиненного вряд ли располагают к настоящему равноправному партнерству, верно? Такие люди, когда встречают кого-то настоящего, как Адам... О да, это всегда заметно невооруженным глазом.​​​​​​​​​​​​​​​​ Она заметила это с первой их встречи, по тому, как они общались: когда интуиция нашептывает, что двое не просто совместимы, а по-настоящему резонируют друг с другом, и явно заинтересованы? Она давно уловила эти знаки. Черт, половина причины, по которой она ввязалась во все это, заключалась в желании помочь этим двоим разобраться в своих чувствах. Другая половина – что Уорлок казался ей привлекательным в каком-то странном, компетентно-богемном смысле (как человек, который может починить принтер, не снимая шелкового шарфа), и она действительно хотела попробовать, если бы все сложилось. Пеппер счастлива сама по себе. Она по-настоящему счастлива наедине с собой. Ей не о чем беспокоиться, ну, разве о том, чтобы делать то, что ей хочется, и быть лучшей версией себя. Ей нравится раскованно плавать в отношениях с людьми, не привязываясь; она не хочет идти на компромиссы ни с кем. Пробовала примерить на себя слово аромантичная, но оно не совсем точно описывает ее отношение к подобным вещам (совсем не так идеально, как Уэнслидейлу подошло слово асексуал – оно будто принадлежало ему с того момента, как он его узнал). Все это значит, что ей сложно давать советы Адаму или Уорлоку – она ведь совсем не уверена, чего они на самом деле хотят от подобных отношений. Но даже без такого опыта она считает, что им обоим стоит думать о себе немного больше, как делает она сама. Уорлок зациклен на карьере Азирафеля, а Адам, конечно, предан их общему делу здесь, но, о милая богиня небесная, они могли бы хоть раз в жизни поставить себя и друг друга в приоритет. Что она знает наверняка – будет чертовски тяжело иметь дело с Адамом, если ничего не произойдет. Люди, жаждущие таких отношений, ужасно страдают, когда не получают их. А поскольку Пеппер считает себя самой главной защитницей ЭТИХ, у нее найдутся аргументы, если случится какая-нибудь глупость. И кулаки тоже, если все станет совсем плохо.​​​​​​​​​​​​​​​​ «Странно ли это – приехать в новое место и почувствовать, будто вернулся домой? Да, странно. Но странно это как-то неправильно; есть какой-то разрыв между тем дискомфортом, что я ожидал почувствовать, и тем, что чувствую на самом деле. Сам по себе удивителен момент, когда твой разум, проанализировав весь накопленный опыт, вдруг помещает новое переживание в категорию, которой оно будто бы не принадлежит. Именно это несоответствие – когда линии прошлого опыта не совпадают с настоящим – и делает такие моменты особенными. Но здесь кроется нечто большее. За свою жизнь я побывал во множестве мест; наверное, я старше, чем могут предположить мои читатели. В юности я исколесил всю Европу в поисках новых вкусов и сочетаний – стремясь открыть то, чего еще не пробовал, не видел, не ощущал. Собственно, это и стало двигателем моей карьеры: находить неизведанные вкусовые сочетания, делиться ими с другими, а затем создавать яркие кулинарные моменты, не требующие ни путешествий, ни особых ингредиентов, ни фермерских рынков. Теперь, оглядываясь назад сквозь призму лет, я могу признать: моей целью всегда было сделать эти открытия доступными каждому. И я не отступлюсь от этого убеждения. Я хочу, чтобы каждый мог испытать это очарование. Не хочу, чтобы оно ограничивалось теми, кто может позволить себе путешествия; не хочу, чтобы это зависело от привилегий. Мои читатели – все они – заслуживают подобного опыта, пусть даже в масштабе, соответствующем их возможностям. Я старался, бился и хлопотал, чтобы перевести эти ощущения на понятный каждому язык. И все же. После всего, что я пробовал, вдыхал, впитывал сознанием и пытался передать людям всеми доступными способами – это что-то совершенно новое. Я приехал сюда в поисках нового, а обнаружил нечто неожиданное: самого себя.​​​​​​​​​​​​​​​​ Я обнаружил в себе ноту, что звучала годами, но которую я не хотел слышать. Боль в костях, что жила там вечность, но которую я упрямо игнорировал. Я нашел внутри себя нечто дремлющее. Подобно семени, подобно ростку, подобно крошечной почке виноградной лозы, пробуждающейся весной. Я пришел сюда ради... определенной цели. Чтобы рассказать вам о технике, о сезонах выращивания, о том, как здешние методы отличаются от строгих правил, к которым я привык. А вместо этого обнаружил дикую реку, в которой можно утонуть. Здешние вкусы густы и насыщенны, земля пульсирует силой и яркостью. Я обрел себя, более подлинного, чем когда-либо. Витиевато звучит, но это правда – я и не понимал, как далеко за эти годы отдалился от собственной сути. Отчасти это случилось благодаря встрече с особенным человеком – из тех редких людей, в чьей груди, кажется, хранится половина твоего сердца, – отчасти из-за этого места, отчасти благодаря мне самому. И мой помощник. Мой бесценный помощник. Пожалуй, я посвящу эту книгу ему – я в большем долгу перед ним, чем он когда-нибудь сможет понять».​​​​​​​​​​​​​​​​ – Хорошо, – говорит Кроули и протягивает папку обратно Адаму. Все оказывается до смешного просто. Адам заглядывает внутрь – эх, думает Кроули, – надо было подложить туда что-нибудь действительно прикольное. Картинку с членом или щенка золотистого ретривера, спящего в форме члена, или какой-нибудь невнятный мем про машины: что-то такое, что заставило бы Адама призадуматься. Ладно. Кроули кажется, что он справился с большинством своих тревог по этому поводу... и может, он и правда справился, но сама ситуация, пока все происходит, подкидывает новые поводы для беспокойства. А это ни хрена не помогает. Впрочем, выражение лица Адама – просто загляденье. Кроули позволяет себе минутку насладиться им в полной мере, потому что он и правда тот еще говнюк. Адам снова опускает взгляд в папку, затем поднимает глаза на Кроули. На его лице явное замешательство. – И? Кроули молчит и изо всех сил старается не улыбаться. Адам выглядит таким потерянным. Это просто уморительно. Так, теперь тревога отступает. Становится по-настоящему весело. – Кроули, – в его голосе слышится раздражение. – И что? Да? Нет? Ты должен что-то сказать. – Я сказал: хорошо, – отвечает Кроули и ждет, пока до того дойдет. Надо отдать Адаму должное – соображает он быстро: глаза расширяются, и кажется, что теперь и он пытается сдержать улыбку. – Да? Кроули кивает. При всем том, как его бесит вся эта ситуация, оказалось на удивление легко позволить этому случиться. Шум в ушах постепенно стихает, и впервые за долгое время тишина не кажется угрожающей. – Черт, – выдыхает Адам. – Блядь! Дерьмо! – Пауза, а затем снова: – О, блядь! Кроули не может сдержать слабое хихиканье, вырывающееся из горла. Это так чертовски забавно – то, как Адам скатывается в сплошные ругательства. Возможно, в этом хихиканье присутствует и паника – все-таки Кроули соглашается на что-то, что наполовину изменит его жизнь и способ ведения дел. Ладно, может, и больше чем наполовину. Но это хороший вид беспокойства – по большей части – и к тому же гораздо более забавный, чем ожидалось. Адам опускает глаза на папку, но тут же снова смотрит Кроули в лицо и взрывается: – Черт возьми, Кроули! – и вдруг заключает его в неловкие объятия. Это немного неожиданно, и Кроули кажется, что Адам никогда раньше его не обнимал, но, в общем-то, это приятно – у Адама хорошо получается. А потом Адам уносится прочь, выкрикивая еще больше отборных ругательств во всю мощь своих легких, пока, спотыкаясь, несется обратно в офис.​​​​​​​​​​​​​​​​ Кроули чувствует на себе взгляд Анафемы. – Вот только не говори мне, что ты знала. Просто не говори. – Еще несколько дней назад, – самодовольно отвечает она. Он не обращает на это внимания, потому что тут из кухни появляются Брайан и Ньют, и Брайан бросает в него целую булочку с корицей и кричит: – Кроули, да! – Булочка попадает Кроули прямо в грудь, и он замирает, глядя, как она падает на пол, разваливаясь на несколько кусочков, один из которых скатывается по его ноге. – Что за херня, – говорит Кроули и опускает взгляд на свою рубашку. Глазурь еще теплая и немного влажная. Пожав плечами, он проводит по ней пальцем и пробует на вкус. Все еще вкусно. – Мне нужно было что-то бросить, и это было первое, что я схватил, – говорит ему Брайан, и это абсолютно бессмысленно, но какая разница, хрен с ним. В конце концов, все они вместе стоят за прилавком – четверо ЭТИХ, Анафема, Ньют и Кроули, и ему чертовски неловко думать об этом, но это его маленькая семья, это его, он может получить это. Он не отказывается ни от чего в Ecdyses – он создал это место своими собственными пальцами, ногами и гребаными зубами. Это его детище. Это то, что он сделал для себя. И эти люди будут заботиться и любить это место так же сильно, как он сам. – Речь, речь! – радостно вопит Брайан, и Кроули хватает кусок булочки, швыряя его Брайану в голову. Часть глазури застревает в волосах, и Брайан смотрит на него с таким обиженным выражением, будто Кроули разбил его дурацкую машину. Подумаешь, глазурь. Брайану и похуже доставалось. – Я ничего не скажу, – отрезает Кроули. Его горло уже предательски сжимается. – Я нихуя не собираюсь говорить. Не раздувайте из этого грандиозное событие. – Но это оно и есть, – возражает Ньют. – Это важно, по крайней мере, для нас. – И для тебя, – мягко добавляет Анафема. – Да, – выдавливает Кроули, пытаясь сохранить ровный тон. Он не собирается рыдать над своей собственной гребаной винодельней. – Именно поэтому мы не будем тут распинаться. – Ты большой засранец, – заявляет Пеппер. Она хлопает Кроули по плечу; он старается устоять на ногах, но ценит этот жест. – Нам все равно придется обсудить детали. – Да, – снова говорит Кроули. В его горле слишком много эмоций, и он точно не собирается выпускать их здесь наружу; они, может, и заслужили его доверие и партнерство, но до его внутренних потрясений и слез им еще расти и расти. Он проглатывает все, что может, понимая, что должен что-то сказать, но на самом деле планирует заставить Анафему использовать какое-нибудь колдовство и разрядить обстановку. – Ну, спасибо, – неловко бормочет он. – А теперь, блядь, отвалите.​​​​​​​​​​​​​​​​ Адам издает какой-то сдавленный звук; Пеппер бьет его по руке, но Брайан уже хохочет. Уэнслидейл берет папку и чопорно кивает, больше самому себе. Анафема и Ньют, взявшись за руки, затягивают Кроули в групповые объятия, вызывая у него слишком сильные чувства, с которыми невозможно справиться в присутствии людей, перед которыми он все еще хочет сохранять хоть какую-то крутость. Он выворачивается при первой возможности и ворчит на них, хотя, черт возьми, это было приятно. Они все пялятся на него, и он смотрит поверх солнцезащитных очков: – Я, блядь, серьезно, отвалите, или я все нахер заберу обратно. Он изо всех сил старается не замечать, как они выпрыгивают из кухни, словно счастливые щенки. Отвратительно. Ему срочно нужно домой – поорать в подушку. (Вот только сердце у него теплое-теплое, чертовски распирает грудь, а мысли впервые за долгое время устремлены в будущее). – О, смотри, Ангус, – говорит Трейси своему мужу. Она протягивает открытку. – Это приглашение на День сбора урожая нашего милого мистера Кроули. Ангус ворчит. Это может показаться обидным, но Трейси ценит в своем муже то, что он никогда не притворяется кем-то большим, меньшим или другим, чем он есть на самом деле. Он не многословен, ее сержант Шэдвелл, но это означает, что он никогда не фальшивит в ответ на ее слова – а после того количества мужчин, с которыми она имела дело за свою карьеру, это действительно нечто ценное. – Ты же знаешь, что тебе не обязательно идти, – говорит она, улыбаясь. В прошлом году Ангус пытался остаться помочь, но они оказались рядом с Анафемой, и Ангус не удержался от ворчания по поводу ее колдовских замашек, после чего ретировался с виноградника. Трейси втайне понимала: его старое бедро снова дает о себе знать, и он предпочел бы выразить поддержку, молча попивая чай в уголке с газетой, так что она не стала возражать. К тому же, Анафема оказалась такой восхитительно скандальной личностью, что следующие два часа они увлеченно обсуждали кристаллы. – О, – бурчит он, – нет уж, я пойду. Не собираюсь отпускать мою Иезавель одну. – Эти прозвища – такая мелочь, но Ангус вообще не склонен к нежностям, так что она ценит каждое как драгоценность. – Вообще-то, – произносит она будто невзначай, – мне кажется, что одна из дверей дома Энтони повреждена. Может, вместо того чтобы ходить по рядам собирать урожай, ты бы прихватил свой ящик с инструментами? Помог бы ему все починить, а? – А, вижу, к чему ты клонишь, чертовка, – ворчит Ангус, но теперь он улыбается, явно довольный появлением дела, на котором можно сосредоточиться. Они любят друг друга, она и ее сержант. За столько лет вместе они прекрасно научились понимать, что нужно каждому. – Просто пришло в голову, – невинно замечает Трейси, наслаждаясь их маленькой игрой и чувствуя удовлетворение.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Chardonnay уже почти готов, – говорит Кроули Азирафелю во время их прогулки по виноградникам. – То же самое с Ruth и Lilith – Pinot обычно поспевают раньше. Zinfandel и старые лозы всегда тянут дольше всех. Только не говори Анафеме, – добавляет он. – Хочу посмотреть, догадается ли она сама. Это ее первый почти самостоятельный год, и она вряд ли разберется, но пусть хотя бы попробует. Азирафель тихонько улыбается. Он тянется к одной из гроздей: она пестрая, каждая виноградинка своего красно-фиолетового оттенка. Самые спелые – пурпурные, такие темные, что кажутся синими. Они восхитительно прекрасны. – Давай же, – Кроули вдруг останавливается. – Я же вижу, как ты хочешь попробовать. Ну конечно же, он хочет. – А они... достаточно созрели? – Главное – не ешь зеленые. – Кроули ухмыляется. – Пойдем лучше к Lilith, там большинство ягод уже достаточно спелые, чтобы быть похожими на магазинный виноград. Азирафель выжидает, пока Кроули отвернется, затем отщипывает одну из темных виноградин от пестрой грозди и отправляет в рот. О, как любопытно: она одновременно терпкая и сладкая настолько, так что рот сначала сам собой сводит, но тут же хочется еще. Сладость не приторная и не густая, как у винограда Concord, – она свежая, с хрустящей ноткой. И, что удивительно, на вкус совсем не похоже ни на что из того, что он когда-либо пробовал в бутылке вина. Он спешит догнать Кроули, который бросает на него насмешливый взгляд (Азирафель теперь различает эти взгляды даже за темными очками), но молчит. Когда они идут дальше, Кроули протягивает руку; Азирафель переплетает их пальцы и склоняет голову, пряча улыбку. Его постоянно удивляет, что тот, кто так старается казаться отстраненным, такой... ну, ласковый. Кроули вечно находит предлоги для прикосновений: рука на пояснице, тычок локтем, стильные ботинки, пинающие его мокасины под столом. Азирафелю это нравится – он всегда любил физический контакт; на самом деле, он всегда был склонен к прикосновениям, временами даже чрезмерно, по мнению его бывших любовников – и он делает все возможное, чтобы поощрять эту склонность в Кроули. Особенно сейчас, когда они оба знают о приближающемся расставании.​​​​​​​​​​​​​​​​ Виноградник предстает перед ними во всем своем великолепии. Грозди налиты цветом почти до предела, а некоторые листья уже начинают слегка желтеть, создавая волшебный контраст с иссиня-черными спелыми ягодами. Азирафель снова ощущает это странное чувство, разливающееся в груди, – будто он наконец-то дома. Ни одно место в Америке не дарило ему такого ощущения; последний раз он испытывал нечто подобное еще в Лондоне, до того как обстоятельства вынудили его решиться на прыжок через океан в Калифорнию. И он мог бы испытывать горечь по этому поводу, но зачем? В конце концов, он гордится собой за то, что отважился на такой риск; часть его души никогда бы на это не пошла, и кто знает, насколько бы он тогда вырос? Даже опыт с FTA не был таким уж ужасным – он заставил его напрячься, отточить свое мастерство, и в итоге научил столькому о самом себе, что оправдал все затраты, какими бы они ни были. И Кроули... Азирафель никогда не пожалеет о Кроули. Даже если все это померкнет, даже если ничего не получится, он всегда будет хранить Кроули в своем сердце. – Вот, – голос Кроули разбивает мысли Азирафеля, как солнечные лучи – утренний туман. Он протягивает горсть белых виноградин, и Азирафель берет их, кладет одну в рот. Вкус почему-то легче и острее, чем у красного винограда, хотя и в нем присутствует особенная сладость, и снова Азирафель не находит в винограде ничего от вкуса готового вина. Возможно, именно поэтому они с Кроули находят в вине такие разные ноты: их вкусы разделены самим таинством виноделия – дроблением, смешиванием, брожением и выдержкой. Азирафель начинает смеяться.​​​​​​​​​​​​​​​​ Кроули, после нескольких пристальных взглядов и небрежных тычков локтем, требует объяснить, что тут смешного. – На вкус они совсем не похожи на вино! – Азирафель задыхается от смеха, останавливаясь и упираясь руками в колени. – Совершенно! – Его переполняет какая-то детская радость от этого открытия – что после всех дегустаций, после всех вкусов и ароматов, которые он научился различать в одном глотке вина, исходный виноград – это просто... виноград. Конечно, на вкус он немного отличается от магазинного, и со временем он наверняка научится их различать, но это просто фрукт. Всего лишь ингредиент. И в этом есть что-то невероятно забавное. Возможно, это метафора того, как они с Кроули пробуют вино: Кроули чувствует вкус первоосновы, солнца и почвы, тогда как Азирафель может описать только результат всего процесса. Два разных взгляда, которые каким-то чудом дополняют друг друга. Это как комплимент; еще один способ, которым они уравновешивают друг друга. До и после; природное и рукотворное, инстинкт и опыт. Даже спустя столько времени им есть чему учиться друг у друга. Азирафель понимает, что не может объяснить это словами – хотя чувствует, будто в его груди сейчас пишется самая сокровенная глава его книги, – поэтому вместо этого притягивает Кроули к себе для поцелуя, и целует снова, пытаясь передать переполняющее его счастье этого момента, то, как все его существо искрится радостью, словно шампанское. Уорлок мастерски умеет раскладывать все по полочкам. Именно так он и пережил свое детство – складывая один набор чувств в одну коробку, другой набор поведенческих моделей – в другую, а затем доставая нужную личность в зависимости от ситуации: для мамы, для отца или для них обоих. Он до сих пор особо не скучает по родителям. Иногда ему не хватает самой идеи семьи, например, мысли о том, что он может вернуться домой, очень постараться, и они наконец поймут, как быть настоящей семьей, но он также знает, что это нереально. Одиночество стало его кредо, а независимость впечатана в позвоночник, и он не думает, что что-то из этого нужно менять. Но тут Адам поднимает голову с его плеча, разгоряченный и все еще не отошедший от оргазма, и говорит: – Кажется, я люблю тебя, чувак.​​​​​​​​​​​​​​​​ Уорлок не то чтобы замер – он сам слишком затуманен сексом, чтобы как-то бурно отреагировать, – но как бы затихает и выдает: – А?.. – Господи, – фыркает Пеппер, скатываясь с кровати. – Блядь. Я иду в душ. Разбирайтесь сами. Уорлок даже не оглядывается посмотреть, как одевается Пеппер, хотя ее задница – одно из чудес современного мира. Он просто смотрит на Адама, который глядит на него сверху вниз с каким-то нечитаемым выражением. Уорлоку кажется, будто Адам заглядывает ему в самый мозг, словно на внутренней стороне черепа написано что-то, что Адам сейчас пытается прочесть, и хотя это не то чтобы неприятно, но немного неожиданно. Наконец Адам продолжает, и на его лице появляется мягкая улыбка: – Не нужно отвечать, не нужно говорить это в ответ, и не нужно думать, что это что-то меняет. – Улыбка становится кривоватой. – Я просто хотел узнать, каково это – произнести вслух. Уорлок сглатывает, потому что ему вдруг стало интересно, как это прозвучало бы из его уст. Влюблен ли он? Любит ли он Адама? Будто он вообще мог знать: его карта любви построена на неисправной инфраструктуре и расписании поездов, которые всегда, черт побери, опаздывают. Он понятия не имеет, что это такое. Чем это может быть. Он никогда и никому не говорил этих слов. Ему кажется, что Адам произносит их – не то чтобы часто, может быть, это неверное слово, – возможно, просто гораздо свободнее, чем Уорлок когда-либо сможет. – Хватит думать, – бормочет Адам и проводит пальцем по бровям Уорлока. Это дурацкое движение почему-то так успокаивает. Каждый раз, когда Адам делает так, напряжение в мозгу Уорлока просто рассеивается. Почему это работает? Кто, блядь, знает. Может, Адам какой-то ангел. Адам падает спиной на Уорлока, всем своим весом, и Уорлок обхватывает его руками крепче обычного. – Ничего не меняется, – говорит Адам. – Разве что я могу повторить это снова. Вот и все. Ньют не может перестать кружить Анафему по небольшому пространству гостиной их коттеджа. Каждый раз, когда они пытаются остановиться, чтобы взять себя в руки, кто-то из них начинает хихикать, и они снова пускаются в пляс. Танцуют отвратительно – ни один из них не узнает мелодию, даже если она укусит их за нос, – но танцуют, озорно и счастливо, осознавая, что наконец-то могут пустить корни там, где им хочется. ​​​​​​​​​​​​​​​​ – Я до сих пор не верю, что он сказал да, – бормочет Ньют на ухо Анафеме. Он притягивает ее поближе, потому что просто качаться в объятиях гораздо проще, чем притворяться, что знаешь, как танцевать вальс. Ньют научится, ради Анафемы, если она попросит. Боже, в такие дни он чувствует, как его сердце кристаллизуется вокруг нее. Они зашли так далеко, и он любит ее так чертовски сильно. – Я не думала, что он собирается, – вздыхает Анафема. У нее тоже кружится голова, хотя отчасти это из–за Pinot Grigio, которое они принесли домой, чтобы отпраздновать. – Я не думала. Все ауры были неправильными, и я боялась, что Адам поторопился, из-за времени все пойдет не так, но... – Она прижимается щекой к щеке Ньюта, вздыхая. – Потом я увидела его несколько дней назад и поняла. – И что, по–твоему, изменилось? Он чувствует, как она пожимает плечами, еще больше погружаясь в его объятия. Ньют любит Анафему такой, когда она позволяет себя обнимать; она не часто признается, что ей это нравится, но за столько лет Ньют научился читать язык ее тела. – Не уверена. Может, это был Азирафель. Наверное. Или Адам все–таки правильно выбрал время. Ньют целует Анафему за ухом, нежно и трепетно, заставляя ее счастливо вздрогнуть. – Ха, – шепчет он с улыбкой, будто делая новое открытие. – Значит, тебе нравится? В ответ Анафема целует его в щетинистую щеку, и от ее нежности у него перехватывает дыхание. – Давай отпразднуем, мистер Девайс. – Конечно, мисс Пульсифер, – отвечает он с улыбкой и позволяет увести себя наверх.​​​​​​​​​​​​​​​​ Азирафель сидит за столом в своей прекрасной комнате, уставившись в планшет. Нужен план, думает он. Хотя в последние дни ему на удивление легко давалось позволять мыслям блуждать, представляя, чего он действительно хочет от сложившейся ситуации, превратить эти размышления во что-то конкретное оказалось непросто. Во-первых, потому что это работа Уорлока, за которую Азирафель ему платит, и поэтому сам он совершенно разучился мыслить стратегически. Во-вторых, сам акт записи слов в документ кажется таким пугающе окончательным; конечно, Азирафель может произносить их вслух – винограднику в полночь или Уорлоку наедине, но стоит попытаться перенести их на бумагу, как уверенность тает словно дым. По правде говоря, Азирафель в растерянности. Он всегда был одним из тех, кто легко прощает, и не может представить себя жаждущим мести тем, кто причинил ему боль; он скорее предпочтет просто отстраниться от своих прошлых ошибок, избегая лишней драмы. Но он также не знает, не слишком ли он мягок в этот раз. Где-то в глубине души притаилась маленькая жадная часть, которая хочет все удержать, прижать к себе, присвоить – но он чувствует, что это просто его мелочные страхи всплывают на поверхность. И он не уверен, стоит ли с ними бороться. Как бы то ни было, ясно одно: следующим важным шагом станут личные встречи с юридическим отделом FTA в Лос-Анджелесе. Уорлок назначил их первую встречу через три недели. Это оставляет им две с половиной недели, чтобы пережить сезон сбора урожая в Ecdyses – что будет просто чудесно – прежде чем придется съехать с виллы. За это время Уорлок поможет ему определить их цели, понять, на какие уступки они готовы пойти и с чего начать переговоры. Все это невероятно сложно.​​​​​​​​​​​​​​​​ Прежде всего, Азирафелю непросто мыслить в таких категориях, но он старается. Наличие Кроули помогает, но не потому, что Кроули лучше умеет вести переговоры, а потому, что Кроули считает, что Азирафель заслуживает всего на свете, и постоянно опрокидывает Азирафеля на каждую ближайшую поверхность, чтобы доказать это. Что, возможно, не так продуктивно, но зато весело. Восхитительно весело, как и все у Кроули. «Мои слова, – наконец набирает Азирафель в чистом документе. – Моя книга. Мой блог. Мой язык, каким бы причудливым он ни казался другим». Это хрупкие, не подлежащие обсуждению истины, но именно так говорит сердце Азирафеля. Он позволяет своему разуму раствориться в том особенном пространстве, что открылось ему здесь, в Винной стране, кладет пальцы на клавиши и начинает печатать. Возможно, это станет очередной главой его книги, а может, и нет, но это способ выплеснуть мысли на страницу, позволить им обрести форму. Книга сама подскажет ему путь.​​​​​​​​​​​​​​​​