Старые лозы

Азирафель стоит на задней веранде Le Petit Voile и наблюдает за восходом солнца. Он не спал всю ночь. Да и как он мог? Когда он отдал свое сердце в руки Кроули и ждет какого-то ответа? (Азирафель редко льстит себе – он не часто этого заслуживает, – но он был уверен, когда передавал письмо Ньюту, что Кроули прочтет его, как только получит. Может быть, он и не знает себя, но знает Кроули уже достаточно хорошо, чтобы понимать это). И вот, в те темные часы перед рассветом, куда более темные, чем полночь, – сообщение от Кроули. А потом – короткий диалог. Сколько там было фраз? Каждое слово врезалось ему в сердце. Ангел. Это слово он читает дважды, трижды. Он не знает, сколько сейчас времени – солнце еще не осмелилось выйти, но уже касается облаков, заставляя их светлеть. Пурпурный цвет рассеивается, переходя в розовый. Он ощущает себя здесь как будто голым: по коже то и дело пробегают мурашки; это не холод, хотя ночью температура наверняка опускалась ниже 15 градусов. Азирафель вдыхает утро и выдыхает ночь. Он понимает, что внутри него что-то фундаментально изменилось. Не может точно определить, что именно – все еще слишком много неясного, как в мутной воде, и он пока не может разглядеть дна этого моря чувств. Но он твердо стоит на ногах, даже если еще не знает, куда они его приведут. Что-то хрупкое и важное в его сердце определенно разбилось, но этот разлом будто выпустил давление, о существовании которого он даже не подозревал. Словно он наблюдает, как из его души испаряется яд. Его метафоры спутаны, слова неуклюжи. Азирафель напуган... и восторженно взбудоражен. Он стоит на террасе, пока солнце не показывается из-за горизонта. Поясница ноет, пальцы ног замерзли, но Азирафель просто стоит, спрятав руки в карманы кардигана, и смотрит, как солнце окрашивает облака и небо – из фиолетового в розовый, из огненно-оранжевого в солнечно-золотой. Он не знает, что принесет этот день. Азирафель достаточно умудрен опытом, чтобы понимать: дело не в том, чтобы найти правильные слова, которые заставят Кроули вернуться к нему. Это было бы неуважением и к свободе выбора Кроули, и к собственным чувствам Азирафеля. Все, что он может – это искренне извиниться, ответить на вопросы Кроули и позволить ему самому решать, что делать дальше. И это нелегко; Азирафель привык прятать себя за слоями благопристойности, правил и выверенных фраз. Но Кроули заслуживает и правды, и уважения. Даже если Кроули больше никогда не захочет его видеть. По крайней мере, он имеет право потребовать этого от Азирафеля. И хотя Азирафель не готов принять такой исход без борьбы, он знает, что Кроули может сделать и этот выбор. Раньше все было так просто, когда он притворялся; когда был уверенным в себе человеком, задавал вопросы и делал заявления, помогая Кроули справиться с тревогами. Но тот Азирафель намеренно игнорировал общую картину; он думал, что может оставаться в этом выдуманном мире, где ничто не поставит под сомнение его убеждения, и ему не придется сталкиваться с реальными проблемами. Его чувства были настоящими – как и чувства Кроули – но ему было так легко отрицать их; притворяться, что их нет или что они не так значимы, как на самом деле. Все правильно. Часть этого ощущения обнаженности здесь, под восходящим солнцем и светлеющим небом, в том, что Азирафель очистился до основания. Все его игры, стены, фасады и увертки – все это рухнуло под насмешливым взглядом Габриэля и раненым взором Кроули. У Азирафеля не осталось ничего, кроме самого себя. Пришло время узнать, достаточно ли этого для Кроули. Азирафель понимает, что разговор с Уорлоком тоже невероятно важен. Но он не может провести его сегодня – не сейчас, когда каждая частичка его сознания сосредоточена на том, как встретиться с Кроули. Впрочем, часть того, что он должен Уорлоку, он может дать прямо сейчас, и сделает это с радостью.​​​​​​​​​​​​​​​​ Он заваривает чашку кофе, когда слышит, как Уорлок, спотыкаясь, проходит в ванную. Азирафель нарезает ломтики багета, который они ели вчера, для простой версии французских тостов. Яйца, немного молока, корица и ваниль, а затем Азирафель обмакивает маленькие ломтики в эту смесь и готовит их на сковороде с растопленным маслом, чтобы смягчить. – Что это, чёрт возьми, еще такое? – удается пробормотать Уорлоку спросонья, прежде чем он приникает к краю кружки с кофе и начинает издавать ужасные звуки, заглатывая добрую порцию напитка. – Завтрак, дорогой, – рассеянно отвечает Азирафель, переворачивая ещё четыре штуки на сковороде. – Просто захотелось чего-то особенного с утра, вот и всё. Уорлок ворчит, и Азирафель слышит звук, будто тот пытается втянуть последние капли кофе. Затем раздается шорох очищаемого банана, после чего Уорлок спрашивает с набитым ртом: – Ну что, ты уже выбрался из своей депрессии? Азирафель сначала колеблется, но потом напоминает себе, что нужно двигаться вперед, а не тянуть время в надежде, что все сделают вид, будто ничего не было. – В какой-то степени, – говорит он Уорлоку, и если его голос все еще звучит напряженно, то он чувствует, что заслужил это. – Я, по крайней мере, решил, – добавляет он, перекладывая маленькие тосты на тарелку и кладя на сковороду четыре новых, – что пора перестать хандрить и начать действовать. – Ах, – отзывается Уорлок, хватая три тоста и тут же щедро поливая их сиропом, который Азирафель уже успел подогреть. – Что, положенный период покаяния завершен? Азирафель мог бы ответить на это множеством способов, но в итоге просто повторяет: – В какой-то степени. Пожалуй, что так. Он садится за стол, когда на сервировочной тарелке набирается не меньше пятнадцати тостов. Азирафель выбирает ежевичный джем для одного, сахарную пудру для другого, сироп для третьего; он не самый искусный повар в мире, но знает свои коронные блюда. И он, конечно, собирается как следует насладиться ими – теперь, когда все его будущее расцвело возможностями, словно весенняя лоза. – Сегодня мне понадобится машина, – говорит он Уорлоку, слова вылетают слишком поспешно, хотя должны были прозвучать уверенно и спокойно. – Я надеюсь, что твои друзья смогут подвезти тебя, куда нужно, но я... я... ну.​​​​​​​​​​​​​​​​.. Он поднимает чашку с чаем и пьет. Он доверяет Уорлоку больше, чем большинству других людей в этом мире, но ему все равно приходится на мгновение собраться, прежде чем сказать это. – У меня есть для тебя кое-что… почитать, – говорит Азирафель своему французскому тосту. Он почти чувствует реакцию Уорлока: милый мальчик замирает на своем месте, затем его плечи немного опускаются, как бы снимая напряжение; затем он садится прямее, как будто понимая, что дело серьезнее, чем он думал. – Да? – спрашивает Уорлок, и его темные, умные глаза следят за каждым движением Азирафеля и каждым его неловким вздрагиванием. – Да, мой дорогой, – мягко отвечает Азирафель. – У меня есть несколько первых фрагментов книги, которую ты можешь прочитать. Даже сейчас он дает Уорлоку лишь половину того, что доверил Кроули. Азирафель оборвал свои записи в тот момент, когда его блуждающие мысли стали все чаще возвращаться к Кроули; эта история, как он понимает, может так и не стать его рассказом. Но первые несколько глав достаточно безобидны – они только для Уорлока, и он заслуживает знать их содержание. Уорлок должен прочитать все: нарастающее возбуждение, уровень дискомфорта, когда Азирафель все больше и больше пытался вписаться в жесткую структуру FTA. То, как ландшафт и вкус здешнего терруара поразили его; то, как эти ароматы и вкусы манили его, словно карта, которую он еще не мог прочитать. Очарование почвы и вкусов; то, как старые лозы и золотистый пейзаж говорили с ним, заполняя пробелы, о которых Азирафель и не подозревал. Уорлок должен увидеть это; он заслуживает того, чтобы знать, на данный момент. Он всегда был только союзником, и Азирафель должен ему гораздо больше, чем предлагает. Он достает папку и аккуратно кладет ее на стол так, чтобы она оказалась рядом с локтем Уорлока. – Это то, что я действительно писал, – говорит ему Азирафель. – И я хочу узнать твое честное мнение, Уорлок. Глаза того расширяются – и тут же сужаются. Азирафель знает, что Уорлок гораздо умнее, чем о нем думают; он уже не раз испытал на себе всю силу этого интеллекта. – Аз, – спрашивает он, – что происходит? Азирафель хочет сказать так много всего. Он берет себя в руки, быстро проглатывает тост и произносит: – Все это время я параллельно писал две книги. Это падает в тишину между ними, как яйцо об стену; какой-то момент они оба наблюдают, как гравитация тянет все вниз, а затем Уорлок вздыхает. Это вздох намного старше его возраста – усталый, измученный и бесконечно любящий: – Ну, конечно. – Я совсем не был уверен в первой книге, – говорит Азирафель, словно на исповеди. – Писал качественно, но это было... рваное, поток сознания, ничего, что имело бы сюжетную линию или цель. Не то чтобы я считал ее плохой, просто... – Он вздыхает. – Даже самые красивые слова не делают роман цельным. Уорлок фыркает: – А я почти уверен, что ты недооцениваешь себя самого, – говорит он Азирафелю, – но ладно. И что? Ты начал все сначала? Азирафель расправляет плечи: – Я начал вторую попытку в стиле моего блога, если хочешь знать. Она должна была быть гораздо ближе к моему, эм, исходному материалу. Если предположить, что первая попытка окажется слишком... не знаю, слишком... для публикации, то я хотя бы выйду из поездки с чем-то. Уорлок что-то бурчит с набитым ртом, чего Азирафель не может разобрать. – Верно, – продолжает Уорлок, прожевав, и в его голосе Азирафель улавливает тяжесть сотен разговоров, которые тот пытался начать на эту тему. – Значит, мы наконец-то собираемся все это распутать? Азирафель поднимает руку ладонью вверх и проводит другой рукой по лицу. Уорлок замирает. Между ними на мгновение повисает пауза. В конце концов Азирафель вздыхает. – Да, я полагаю, что да, – признает он, глядя в стол. – Но не сейчас. – Он жестом показывает на папку. – Сначала мне нужно, чтобы ты прочитал это, но также я... – Он прерывается. Сглатывает. Делает еще один глоток чая. – Сегодня вечером я должен поговорить с Кроули, – говорит он в конце концов. – Уверен, ты сможешь понять... деликатность момента. – Господи, – стонет Уорлок. – Аз… Блядь. – Он закрывает лицо руками, пальцы судорожно сжимаются в волосах – Уорлок всегда просыпается с растрепанной головой, спутанные завитки торчат в разные стороны. – Я не могу не чувствовать себя отчасти виноватым во всем этом, понимаешь? – Нет! – Азирафель вскакивает на ноги, даже не осознав резкости своего движения. Уорлок выглядит ошеломленным, и Азирафель заставляет себя продолжить. – Это не твоя вина, – говорит он почти гневно. – Ты лишь просил от меня честности и порядочности, а я единственный, кто продолжал твердить, что все в порядке, будто эти слова – какое-то заклинание, способное сделать их правдой. – Его голос смягчается. – Мой дорогой мальчик, это я все так основательно испортил. – Аз… – Уорлок вздыхает. Теперь он щиплет переносицу, и потирает ладонью лицо. Азирафель садится обратно и ждет. Наконец Уорлок поднимает глаза и криво усмехается: – Мы оба вроде как облажались, да? Азирафель, к своему удивлению, смеется: – Я бы сказал, скорее… ни один из нас просто не ожидал такого поворота. Уорлок фыркает, но улыбается тепло. – Ну конечно, ты бы так и сказал, – говорит он. Снова наступает тишина. Но это не плохая тишина; слишком многое они уже пережили вместе, чтобы она была неловкой. Азирафелю хочется сказать больше, но он знает – сегодня он все равно будет думать только о Кроули. С остальным же разберется потом – когда сумеет перебраться через этот мост. (А что, если Кроули скажет «Нет, хватит»? Что, если он посмотрит на всю эту тщету, на пропасть между ними и на то, как вел себя Азирафель, и скажет: «Прости, я не могу»? От этой мысли сердце сжимается, но Азирафель напоминает себе, что у Кроули есть на это полное право).​​​​​​​​​​​​​​​​ – Я здесь с тобой и ради тебя, – наконец говорит Уорлок, и Азирафель вынужден улыбнуться. Азирафель сидит на водительском сиденье этого нелепо-роскошного внедорожника и смотрит на вход в дегустационный зал Ecdyses. Он сделал что-то ужасное со светодиодными лампочками внутри; всего лишь хотел выключить их, но теперь они циклически переливаются какой-то несносной радугой в ритме, который он не может уловить. Это могло даже позабавить его, если бы он не был наполнен… каким бы словом это назвать? Паника кажется слишком мелким, страх – слишком безнадежным. При том, что он писатель, Азирафель не может описать свои чувства. Все, что ему нужно сделать – это выйти из машины. Но он не может решить, пройти ли через дегустационный зал или сразу направиться к дому Кроули; в сообщении Кроули было написано: «У меня, 19:00», но Азирафель сейчас настолько не уверен во всем, что не знает, где Кроули будет его ждать. В конце концов решение за него принимает трусость – Азирафель не уверен, что справится с Уорлоком, Кроули и всей командой Ecdyses в один и тот же день. А может, это и не трусость, а всего лишь попытка сберечь душевные силы, – но Азирафель считает, что именно так ему сейчас и нужно поступить. Кроули – в приоритете. Солнце еще не совсем село; оно висит низко над горизонтом, посылая косые золотистые лучи через виноградник, заливая все теплой дымкой. Азирафель останавливается в конце парковки и вглядывается вдаль. У него снова щемит сердце: как же красиво то, что он видит; как сжимается грудь от благоговейного трепета – чувства, от которого хочется плакать, не зная почему. Оттуда несколько шагов до двери Кроули. Азирафель на мгновение думает о том, что это, возможно, самый смелый поступок в его жизни, но он не чувствует себя смелым. Он напуган. Он боится причинить боль, да, но также боится, что это конец тому, что могло быть таким же прекрасным, как эта сельская местность. Он стучит. Кроули открывает. Кроули выглядит… усталым. Слишком напряженным, скованным, почти неловким — таким Азирафель его никогда не видел; изящные жесты превратились в отрывистые движения, когда он отступает и приглашает Азирафеля войти. Он явно не в своей тарелке. И тут Азирафеля снова поражает красота Кроули, словно удар под дых. Его волосы распущены – ослепительное буйство мягких волн, на глазах солнечные очки. Он одет в простую черную футболку и серые джинсы. Босиком. Азирафель хочет поклоняться ему – от ступней до макушки. Он сглатывает. Они молча смотрят друг на друга долгую минуту или две, а потом Кроули издает тихий смешок, печальный и тягучий. – Блядь, – говорит он. – Я скучал по тебе. – О, – выдыхает Азирафель. Ему кажется, что он пожирает Кроули взглядом. Уместно ли это? Возможно, нет. Но Азирафель хочет быть честным, а не подбирать слова, и Кроули заслуживает этого. – И я по тебе, дорогой.​​​​​​​​​​​​​​​​ Он хочет потянуться, обнять Кроули и держать, пока они оба не смогут снова дышать. Однако Азирафель этого не делает. Он не уверен, что у него есть… право? В любом случае, это ход Кроули. Теперь все в его руках. Кроули делает неловкий жест, а затем направляется к дивану. Азирафель, следуя за ним, видит бутылку Magnificat Silver и два наполненных бокала на столе. Кроули, наблюдая за тем, как Азирафель устраивается на другой стороне дивана, ловит его любопытный взгляд и издает еще один смешок с привкусом грусти: – Это вроде как наша фишка, не так ли? Первый бокал вина, который налил для него Кроули. Первый их разговор. Азирафель задается вопросом, был ли он с самого начала сражен наповал. Вполне возможно. Он бы ничего не поставил против своего бедного запутавшегося сердца, которое так долго держал скованным и запертым. – За тебя, – просто говорит он, поднимая бокал. Они чокаются. Он делает глоток, и вкус раскрывается на языке: жасмин, персики и яркая кислинка зеленого яблока. В этом есть нечто ироничное – Кроули соблазняет его яблоком. С первого же глотка Азирафель растворяется в ощущении. – Кроули, – говорит он. Ему надоело думать об этом, надоело пытаться отточить слова. – Мне так ужасно жаль. Кроули наблюдает за ним несколько мгновений. Азирафель настолько привык к его открытому взгляду, что темные очки кажутся чем-то суровым, чужеродным. Впрочем, он не может осуждать Кроули; для него очки – это броня, маска. Азирафель понимает, что он больше не имеет права ожидать от Кроули такой открытости. Кроули вздыхает. – Я знаю, ангел. Знаю. – Мне не следовало всего этого говорить, – произносит Азирафель. – Это было ужасно по отношению к моему... – слова застревают в горле, – партнеру, – наконец выдавливает он, но ни одно слово не способно передать весь спектр чувств, которые вызывает в нем Кроули. Кроули шевелится на диване, словно пытаясь найти удобное положение. Он поджимает ноги под себя, обнажая тонкие вьющиеся рыжие волоски на щиколотках. – Это не… – начинает он, а потом вздыхает, раздраженно, словно язык не слушается. – Знаешь, я понимаю, почему ты так сказал. – Мне не стоило этого делать, – повторяет Азирафель, и рот Кроули кривится в неловкой усмешке. – Нет, видишь ли, все в порядке. – Кроули выпрямляется. – Азирафель, когда мы только познакомились, ты говорил мне, что твоему боссу не нравится, когда его сотрудники устанавливают... личные связи в местах, о которых они пишут. – Он хмурится, но голос его звучит искренне и честно. – Это не то, что причинило боль. – Расскажи мне, – говорит Азирафель. (Заставь меня понять. Я не хочу больше никогда делать тебе больно). – Это не про то, что ты сказал, – говорит ему Кроули и ставит свой бокал с вином на стол, чтобы сжать руки вместе. Он смотрит вниз на пальцы. – Я понимаю это, правда, понимаю. У меня нет проблем с тем, чтобы соврать твоему боссу. Я просто не понимаю, почему ты… почему ты сделал это именно так. – Я запаниковал, – говорит Азирафель. – Это вовсе не оправдание, но я запаниковал и просто не подумал. Кроули сдвигает очки на волосы, чтобы потереть глаза; Азирафель успевает бросить короткий взгляд на его глаза, прежде чем Кроули снова опускает очки. – Я имею в виду, ты мог бы дать мне знать. Сигнал, черт, подмигивание через всю кухню, чтобы сказать мне, чтобы я тебя поддержал? Господи, Азирафель, ты мог бы просто разбудить меня и попросить не выходить. Я имею в виду, неужели ты думал, – и тут голос Кроули срывается. – Неужели ты думал, что я не прикрою тебя? Думал, что я тебя не поддержу? Азирафелю кажется, что его грудь сжимает. – Я не думал, – говорит он, и собственный голос звучит для него самого, как похоронный звон. – Я просто… я взял трубку и запаниковал. Все, о чем я мог думать, – это о том, чтобы Габриэль был доволен мной, чтобы он не... чтобы он не разозлился, – заканчивает он и чувствует, как что-то внутри его собственной головы распускается, словно цветок на виноградной лозе. Губы Кроули сжимаются в тонкую линию, и Азирафель торопливо продолжает. – И, конечно, для тебя это выглядело так, будто я встал на сторону Габриэля... О, Кроули. Кроули качает головой, позволяя некоторым прядям упасть на лицо. Такое ощущение, что он прячется. – Дело даже не в стороне, ангел, – говорит Кроули. – Мне было просто... – он сглатывает, – просто жаль, что ты ничего не сказал заранее. Это было довольно ужасное пробуждение. В его голосе даже нет обвинения. Он просто... обижен. Азирафель опускает взгляд в свой бокал Magnificat. В памяти всплывает та ночь: мягкая сладость губ Кроули, прикосновение их кожи друг к другу – их руки, их бёдра. Он помнит, как они терялись друг в друге, неуклюжие в своих движениях, не способные делать что-либо, кроме как просто быть рядом, прижимаясь самым простым образом. Потерянные в своем желании, опьяненные от каждого прикосновения... это было незабываемо. Он понимает, что его утро было испорчено присутствием Габриэля. А Кроули был разбит вдребезги. Он позволяет этому чувству бурлить в груди, наблюдая за тем, как бледно-золотистое вино крутится в его бокале. И молчит до тех пор, пока мысли не начинают складываться в слова. Кроули заслуживает чего-то более конструктивного, чем спонтанные извинения Азирафеля. – Я боролся с этой работой с тех пор, как сюда приехал, – признается Азирафель. Он поднимает взгляд; комната залита густым золотом заходящего солнца, которое медлит уходить за горизонт. Но почему-то здесь темно. – Я так старался быть тем, кем они хотят видеть меня, что теперь не уверен, чего... чего хочу я. – Он выдыхает это признание, которое повисает в воздухе между ними. Кроули кивает, ожидая продолжения. Азирафель делает еще один глоток. Вкус персика, грейпфрута и острого терпкого яблока скользит по его языку, напоминая ему о настоящем моменте, о том, с кем он разговаривает, и о том, кто перед ним на самом деле: человек, находящий радость в выращивании этих вкусов. – Я думал, что смогу просто следовать их указаниям, что они, несомненно, знают секрет успеха, и что все будет легко. – В его голосе звучит разочарование. – Здесь ничего не оказалось простым. Это место – я даже не знаю, какие слова подобрать, Кроули, – оно заставляет удивляться, но оно не отвечает их ожиданиям. – Азирафель делает паузу, как бы взвешивая каждое слово. – Возможно, это я не оправдываю их ожиданий. – А ты хочешь? – мягко спрашивает Кроули. – Хотел, – отвечает Азирафель, а затем делает паузу. – Я думал, что хотел. Действительно так думал. Полагал, что это мой большой шанс наконец-то добиться успеха, понимаешь? И когда я приехал сюда, я был вдохновлен, то есть… ну, ты видел это. – Он усмехается и наклоняет голову. – Но эта книга никому не нужна. Кроули усмехается. Звук все еще слабый, печальный, но это уже чуть более похоже на Кроули. – Это написано хорошо, ангел, – говорит он. – Действительно. Я не очень люблю читать, но даже я могу это сказать. – Ну, – говорит Азирафель, вздыхая. – Это не достаточно хорошо для Габриэля. Мало что из того, что я делаю, достаточно хорошо для него. На этих словах Кроули вздрагивает, словно прерывая какое-то движение. Он выпрямляется и, к удивлению Азирафеля, снимает тёмные очки. – И в этом вся проблема, не так ли, – говорит Кроули, и это не вопрос. Азирафелю буквально приходится перевести дыхание при виде любимого лица. Его глаза немного покраснели, как будто он их тер, но они все равно такие красивые; от того, как он смотрит на Азирафеля, тому хочется заплакать. Он вздыхает. – Это уже немало. Но я уже даже не уверен в этой работе. Винная страна изменила то, как я пишу. Я нашел что-то новое. Кроули прикусывает нижнюю губу. – И что же ты собираешься делать? – Его голос тихий, низкий; он не лишен эмоций, но все еще немного отстраненный. Однако Азирафель наконец-то понимает: Кроули очень-очень старается не влиять на ход разговора. За исключением того, что Азирафель хочет, чтобы он это сделал. Азирафель хочет включить Кроули в это дело. Не слишком ли многого он просит? Азирафель не уверен. Он вздыхает и делает глоток вина. – Не знаю, мой дорогой. Я думал об этом, но, честно говоря... – Он пожимает плечами и смотрит на Кроули из-под опущенных век. – Ты стал моим главным приоритетом. Кроули делает вдох, и Азирафель замечает, как на его скулах появляется румянец. – Я имею в виду… аааа…эээ… спасибо, наверное. Я просто... – Теперь Кроули снова пригибает голову и прячет глаза за водопадом локонов. – Азирафель, как мы вообще собираемся разобраться во всем этом, если ты сам не знаешь, что делать? И от этого дыхание Азирафеля сковывает в горле, словно льдом. – В каком смысле? Кроули смотрит на него из-за занавеса своих волос. Это прекрасно: янтарно-яркие глаза сверкают сквозь кудри, освещенные огнем калифорнийского заката. – Ангел, у меня никогда не было повода сомневаться в тебе. В чем-то вообще. Ну, не больше, чем это делает любой, когда… эээ…– Кроули осекается, шумно сглатывает, потом делает глоток из своего бокала. – В общем, ты понимаешь. – Объясни? – спрашивает Азирафель. Он правда хочет понять, но в голосе звучит едва уловимая нотка флирта. Кроули, должно быть, слышит это, потому что фыркает и откидывает волосы с лица. – Ну, знаешь… ээ… когда начинаешь кого-то узнавать. Ты не до конца понимаешь, где находишься… но это… в хорошем смысле. Вы будто… – он замолкает, словно подбирая слова, – движетесь в одном направлении. – Да, – мягко говорит Азирафель. Если Кроули говорит это сейчас, то что, по его мнению, происходило раньше? – Я знаю. Кроули вздрагивает, резко тянется за бокалом и делает еще один глоток. – Я не ожидал, что ты окажешься таким, – очень тихо говорит он. Азирафель вздыхает. – Ну, теперь ясно, что Габриэль пробуждает во мне все самое худшее, – говорит он раздраженнее, чем намеревался. – Но, дорогой, я же никогда не попросил бы тебя выбирать между мной и твоей винодельней. Кроули резко поднимает голову, его глаза опасно сужаются. – Не будь жестоким, Азирафель, – огрызается он. – Никто не заставляет тебя выбирать, словно от этого зависит жизнь или смерть. Господи. Блядь. — Он нервно проводит руками по волосам, отбрасывая их назад движением, отдаленно напоминающем утренний жест Уорлока. – Не будь таким тупым. Единственный, кто проводит эту черту, – это ты. Тон Кроули впивается в Азирафеля, заставляя его замереть с бокалом, застывшим на полпути ко рту. Что за…? Разве это не всегда было так – выбор между его работой и… счастьем? Единственное слово, которое приходит в голову, разрывает сердце еще сильнее. Нет, нет, это… это не то, что… Ох, к черту. Он смотрит в бокал, но не уверен, что действительно его видит. Может, Кроули прав? Может, он так увлекся риторикой FTA, что надумал себе лишнего? Если Кроули действительно готов его прикрыть, быть на его стороне – их общей стороне, – возможно, не придется отказываться… от всего. Но в сознании остается нечто открытое, оголенное, кровоточащее. Лепестки истины, которую он так упорно избегал, медленно раскрываются, и Азирафель чувствует, что не хочет туда смотреть. Конечно, он это сделает – точка невозврата уже пройдена, – но у него не было времени прочитать, что там написано. – Ты хочешь сказать, что я могу…? Голос его срывается, и он понимает, что не в состоянии продолжать, даже если бы захотел. – Блядь! – говорит Кроули. Он резко встает и начинает ходить по комнате. – Ангел. Азирафель. Дай мне быть предельно, до хрена ясным, как грёбаный кристалл. – Он оборачивается, взгляд его мечется по лицу Азирафеля. – Если бы ты сказал мне, что ты… ну, что ты… здесь, со мной – чёрт! Блядь! Дерьмо… Кроули отворачивается, словно пытаясь подчинить себе язык. Проводит руками по лицу. Ещё раз. – Если бы между нами было что-то, и я – мы – мы бы оба это знали, ангел, послушай, ты мог бы получить все, что пожелаешь, и я бы вывернулся наизнанку, чтобы достать это для тебя. Но… Он замолкает. Словно кто-то выключил свет. В комнате становится еще темнее, солнце, наконец, уходит за горизонт Русской реки, и воздух кажется прохладнее. – Я просто… я впервые чувствую, что ты действительно рядом, – говорит Кроули. Тихо, но с уверенностью, от которой у Азирафеля перехватывает дыхание. Азирафель не может найти слов. Он ощущает себя так, словно его душа – это пустыня, и даже поток его собственной крови не может ее наполнить. Внутри все сжимается, будто сердце поднялось к горлу и застряло там. – Я хочу все исправить, – наконец говорит он. Кроули смеется – впервые за весь день этот звук хоть немного напоминает его настоящий смех. – Я тоже, – отвечает он, с жаром – о, ангел... – Его ладони внезапно оказываются на лице Азирафеля, подрагивающие пальцы зарываются в кудри. Азирафель чувствует, как глаза сами собой закрываются, когда большие пальцы Кроули проводят по линиям его скул. – Ангел, господи, блядь, это не нет. И не остановись. Я просто… Голос Кроули тоже дрожит, и это отчаянное, тонкое дрожание разрывает сердце Азирафеля. Он тянется вверх, чтобы сомкнуть пальцы вокруг его запястий, мягко отводит их вниз, удерживая на своих коленях. – Скажи, что тебе нужно, дорогой, – говорит он. Я не буду лгать, не стану давать пустых обещаний, но скажи, что тебе нужно услышать. Слова наконец-то сами льются из него, окутывая их обоих, и Кроули подается вперед, пока его лоб не оказывается у плеча Азирафеля, а теплое дыхание не касается его ключицы. – Мне нужно… – выдыхает Кроули ему в шею. В этом столько откровенности – больше, чем в наготе; больше, чем когда они стояли на кухне дома, который даже не принадлежит Азирафелю, с руками в штанах друг у друга. Кроули отстраняется и смотрит Азирафелю в глаза. – Мне нужно знать, какую часть своего будущего ты готов мне отдать, – говорит он и вздрагивает, выговаривая это. – А это, наверное, значит, что тебе сначала придется понять, чего ты сам хочешь от будущего… а потом прийти и сказать мне, на что ты готов. Он сглатывает. Азирафель словно просыпается от напряжения – и едва успевает заметить, как Кроули прижимается к его челюсти дрожащим, но мягким поцелуем. – А потом мы решим, кем мы можем быть, – шепчет Кроули. Азирафель склоняет голову, прижимается лбом к нему и глубоко вдыхает. Поскольку Азирафель возвращается домой раньше, чем ожидал, он застает Уорлока, свернувшегося калачиком в одном из кресел в гостиной с книгой на коленях. Рядом с ним стоит почти пустой бокал вина. Азирафель опускается в кресло за широким обеденным столом и роняет голову на руки. – Подожди, – говорит Уорлок, когда замечает его, – какого хера? Только не говори, что все прошло плохо. – О… – Азирафель поднимает голову. – Нет. Я имею в виду… Ну. Не совсем плохо. Но и… не сразу хорошо. – Понятно, – отзывается Уорлок, и в его голосе звучит оттенок, которого Азирафель раньше не слышал. – Оставайся здесь. Мы должны поговорить. И Азирафель остается. Некоторое время. Потом он понимает, что, хоть и не испытывает голода, но весь день почти ничего не ел, а эмоциональное потрясение требует хоть какой-то подпитки, и уходит на кухню. К счастью, и он, и Уорлок, и Трейси в разное время собрали приличную коллекцию закусок. Азирафель раздумчиво выкладывает на стол крекеры, сыр, черри, ломтики огурца, хумус, колбасу, французский хлеб, оливковое масло… Он явно перебарщивает с количеством, но ничего не может с собой поделать. Хорошая, вкусная еда – вот что сделает все лучше, убеждает он себя. Разместив ряд тарелок на столе, он возвращается к выбору вина. Не уверен, какое захочет Уорлок – белое или красное, – и не хочет решать за него. Тот и так сегодня на взводе. Он как раз собирает себе ассорти из хлеба, сыра и помидоров, когда Уорлок возвращается с верхнего этажа. В руке у него бутылка арманьяка V.S.O.P. Азирафель удивленно откидывается назад. Бренди – одна из тех вещей, которые он любит время от времени дегустировать, и этот арманьяк – один из его любимых. Почему именно эта бутылка? Уорлок решил приобщиться к более изысканным напиткам? Это было бы… неплохо. – Ладно, – говорит Уорлок. Топает на кухню, берет два бокала: в свой кидает лед, Азирафелю оставляет пустой. Наливает примерно на два пальца в каждый бокал, затем садится напротив. И слегка удивленно рассматривает разложенные на столе закуски. – О, – говорит Уорлок, протягивая руку за колбасой. – Спасибо. – Я сегодня почти не ел, – признается Азирафель. – Просто не мог. – Такое бывает, – замечает Уорлок. Несколько мгновений они едят в тишине. Азирафель это ценит: его голова словно набита ватой, а на глаза давит тяжесть усталости. Видеть Кроули было облегчением – и в то же время невыносимо. Теперь он куда яснее осознает, что натворил, и гораздо лучше понимает, что может потерять. И как он мог сидеть перед Кроули, смотреть в эти любимые глаза, и не знать, что сказать? Как можно быть таким трусом? – Читал твою книгу, – говорит Уорлок, сооружая сэндвич из крекеров, хумуса и огурца. – Гораздо лучше той, что ты отправил Габриэлю. В голосе все еще звучит сосредоточенность, непривычная для него. Азирафель не слышал его таким серьезным с тех пор, как они впервые заключили контракт с FTA. – Спасибо… наверное, – откликается Азирафель и замечает, что осушил свой стакан. Уорлок со вздохом подвигает бутылку на другой конец стола, но ничего не говорит, и Азирафель продолжает ковыряться в тарелке, пока Уорлок методично доедает свою небольшую армию сэндвичей. Они передают бутылку туда-сюда по огромному пустому столу. Азирафель не вполне понимает, чего они ждут. Видимо, Уорлоку есть что сказать. Скорее всего, это очередной разговор о том, сколько вреда он причинил. Второй за день. Да еще и без сна. В воздухе висит странное, напряженное чувство товарищества, но в голосе Уорлока звучит нечто, заставляющее Азирафеля тревожиться. Он ждет, но тот лишь наполняет бокал, отпивает, затем снова отодвигает бутылку. Азирафель не знает, что сказать. Да и нужно ли? Их с Уорлоком связывают исключительно деловые отношения, и было бы совершенно неприлично открываться перед ним, говорить с ним так… как членом семьи. Но кто еще остался на стороне Азирафеля? Дело даже не в стороне, ангел. Уорлок издает какой-то странный звук, и Азирафель понимает, что его обычное стоическое выражение исчезло. Он поднимает взгляд и видит, как Уорлок делает еще один большой глоток, затем со стуком опускает бокал на стол – словно принимая какое-то решение. – Хорошо. Его голос звучит серьезнее, чем когда-либо раньше – по крайней мере, когда он обращался к Азирафелю. – Ты готов выслушать? Потому что есть кое-что, что я хочу сказать, но я не стану утруждать себя, если ты действительно не будешь меня слушать. Азирафель молчит. Уорлок никогда раньше не говорил с ним таким тоном. Он медленно кивает, понимая, что его глаза расширены, и тянется за своим стаканом. – Ты знаешь, кто ты, – начинает Уорлок, но, когда Азирафель открывает рот, тот сразу пресекает его попытку. – Не-а. Нет. Заткнись. Я тебя не спрашиваю, я говорю. – Он резко указывает на него пальцем. – А ты – слушаешь. Азирафель тихо бормочет – в этом слышится насмешка, сарказм и нечто похожее на извинение, – но всё же замолкает. – Ты, – повторяет Уорлок, снова указывая на него. – Ты – А.З. Фелл. За тобой десятилетия опыта, знаний, мастерства в том, что ты делаешь, и в том, что можешь делать только ты. Ты востребован, невероятно востребован. У тебя есть репутация, подтвержденная банковским счетом, который доказывает, насколько ты хорош. Ты популярен сам по себе, ты велик сам по себе благодаря тому, что создаешь. Его палец вновь нацеливается прямо в Азирафеля, рука удивительно устойчива, несмотря на выпитую половину бутылки. – Ты имеешь ценность. Доказанную ценность. Азирафель снова открывает рот, чтобы возразить. Это не так. Уорлок просто льстит ему. Но Уорлок продолжает, его голос становится еще жестче. – Ты – талант. Ты – ресурс. Пора перестать позволять им превращать тебя в еще один винтик в их машине. Ты пришел к ним, уже обладая ценностью, Аз. Ты можешь уйти куда угодно и зарабатывать состояние, просто делая то, что умеешь. Он видит, что Азирафель снова хочет возразить, и ударяет ладонью по столу. – Нет, пока молчи. Только слушай. Единственное, что тебе сейчас позволено сказать, это: «О, Уорлок, ты абсолютно прав». – О, Уорлок, – начинает Азирафель, все еще немного ошеломленный. – Но ты же должен понимать… – Нет. Это почти крик. Уорлок никогда прежде так на него не смотрел. Словно во Вселенной есть правила, только его правила, и прямо сейчас Азирафель их все нарушает. – Ты знаешь, кто я? Азирафель мгновенно понимает, что это не тот вопрос, на который ему стоит отвечать. Он делает глоток бренди и остается неподвижным, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. – Я Уорлок, мать его, Даулинг. С каждым словом его палец стучит по столу. – Я продумал каждый выход, каждую лазейку, каждый шанс в каждом контракте, который ты когда-либо подписывал, потому что я знаю свое дело и я знаю, как защитить тебя от самого себя. Азирафель не может отвести взгляда. Он видит, как меняется Уорлок – что-то темное, сосредоточенное, расчетливое проступает в его глазах. – Я изучил всю эту ситуацию так глубоко, что мог бы пересказать бизнес-план FTA за последние десять лет наизусть. И я составил самый безжалостный, блядь, контракт, который ты когда-либо видел. Азирафель осознает, что его пальцы действительно дрожат. Он сглатывает, но не отводит взгляд. – Я, блядь, сын Таддеуса Даулинга, возможно, самого умного, хитрого и вкрадчивого посла, который когда-либо занимал этот пост, и Харриет Даулинг, которая построила политическую карьеру на том, что ее недооценивали. Глаза Уорлока горят, ни на секунду не отрываясь от лица Азирафеля. – У меня два высших образования. У меня десятки довольных клиентов. И годы работы за кулисами, чтобы выиграть для тебя все те битвы, о которых ты даже не догадывался. Я скажу это только один раз, и ты должен четко понять, что именно я имею в виду. Азирафель застывает. Что-то странное, огромное нарастает внутри него, как волна, которая вот-вот обрушится. Уорлок снова стучит пальцем, словно проверяя, сфокусировано ли на нем внимание. – Ты должен понять предысторию, прежде чем по-настоящему осознаешь значение моих слов. Ясно? – Он делает глубокий вдох, сужая глаза. – Дело в том, что я могу втянуть тебя во что угодно и вытащить из чего угодно. – Он говорит это громко, почти чеканя слова, чтобы Азирафель точно его услышал. – И дело в том, кто ты есть, в том, что твои возможности – поистине безграничны. Голос звучит жестко, уверенно, без единой капли сомнения. – Я не для того так долго занимался этим, чтобы кто-то из нас оказался загнанным в угол. Он смотрит прямо в глаза Азирафелю. – Если ты чего-то хочешь и говоришь мне это сделать, я сделаю. Всё. Азирафель сглатывает. Это не может быть настолько просто. Это не может быть реальным вариантом, если учесть все остальное… – Не смей отворачиваться от меня, – почти шипит Уорлок. Он не злится. Он горит. Внезапно вспыхнувший огонь, направленный на Азирафеля. Он осознает: вот каким Уорлок бывает за столом переговоров с Габриэлем. Или с Майкл. Или с любым другим редактором, с которым они работали все эти годы. И теперь он понимает, как именно Уорлок выиграл для него этот контракт. Именно этот Уорлок три года подряд был буфером между ним и Габриэлем. – Я могу сделать так, чтобы произошло все, что ты захочешь. Уорлок откидывается назад, садясь ровнее, упираясь ладонями в стол. Он выглядит так, словно возглавляет заседание крупной корпорации. – Итак, вопрос, – продолжает он, и теперь это уже не риторика, а настоящий вопрос. – Чего ты хочешь, Азирафель? Азирафель осознает, что тяжело дышит. Сердце колотится. Этот разговор – такой же шок, как и разговор с Кроули. Тот же накал эмоций, только на другой частоте. Он чувствует себя ошеломленным, пустым, потерянным. Все слова, что всегда были в его распоряжении, вдруг исчезают, оставляя его немым. Уорлок встает. Берет бутылку, наполняет бокал Азирафеля почти доверху, затем забирает свой бокал, недопитую бутылку бренди и папку с книгой. – Я не жду ответа прямо сейчас, – говорит он. – Тебе нужно об этом подумать. О том, кто ты и кто я. О том, что все это значит. О том, что ты можешь сделать буквально что угодно, Азирафель. Он берет пару ломтиков хлеба, несколько кусочков колбасы и ловко помещает тарелку поверх папки. – Я даже не прошу у тебя четкого плана, – продолжает он. – Мне нужны хотя бы ориентиры. Что-то, от чего можно оттолкнуться. Что-то, чего ты действительно хочешь. Он делает небрежный жест рукой, все еще держащей бутылку бренди, словно охватывая весь дом. – Потому что это, ну… это застой. Это тупик. Скажи мне, что тебе нужно, и я достану это для тебя. Он поворачивается к лестнице, балансируя всей этой горой предметов, и Азирафель вдруг осознает, как мало он знает о Уорлоке Даулинге. – Подумай об этом, Аз, – добавляет Уорлок, уже на полпути вверх по лестнице. – И поспи немного. Ты дерьмово выглядишь. Азирафель провожает его взглядом, пока Уорлок поднимается, неся на руках целую вселенную решений, и чувствует себя так, будто с него сегодня живьем содрали кожу. Азирафель снова выходит на веранду. Уже далеко за полночь – он не знает, который сейчас час, и, если честно, ему все равно. Он просто надевает свой самый удобный кардиган, сует ноги в тапочки и выходит. Азирафель устраивается в углу широкой скамьи, опираясь спиной на массивное деревянное основание. Оно придает ему чувство устойчивости. Это важно, потому что сам он сейчас чувствует себя странно неуравновешенным. Легким, словно его границы и поверхности стерлись. С обнаженной кожей, лишенной защиты. Поэтому он забивается в угол, закутавшись в кардиган и одно из многочисленных одеял, найденных в доме. Бледно-розовое, плюшевое и мягкое, оно кажется почти бесцветным в скудном свете ночи. Вокруг него расстилается виноградник, весь в оттенках серого. Ветер играет в листве, создавая зыбкие, дрожащие тени, мелькающие на периферии его зрения. Азирафель чувствует себя усталым. До самой глубины души. Давно он не проводил ночь без сна, а сегодня это уже вторая ночь подряд. Два разговора, каждый из которых высосал из него все силы. Боже, как же он хочет спать! Луна уже несколько дней идет на убыль, но ночное небо все еще остается светлым. Азирафель сдвигается с места, затем подтягивает ноги на скамью, обняв колени руками и уткнувшись в них подбородком. Высоко в небе сияла звезда, которую он принимает за планету. Юпитер? Сатурн? Недавно он читал в местной газете что-то о редких астрономических событиях, сопровождавших это полнолуние. Что-то про новые возможности. Но почему-то это казалось зловещим. Он вздрагивает. Азирафелю хочется спросить себя, как он дошел до такого, хотя он знает. Он знает, что эта поездка расколола его, как яйцо. Разбила, как вазу. Но он также знает, что это трещина, которая зарастет и он станет крепче, чем прежде. Как те сосуды, которые японские мастера восстанавливают с помощью золота, подчеркивая линии разломов, а не скрывая их. Кинцуги. Или… по крайней мере, он надеется на это. Чего он хочет… Каким-то образом здесь, в темноте, под почти полной луной и светом по крайней мере одной яркой планеты – в этой зыбкой игре теней и серых оттенков – Азирафель позволяет себе задуматься об этом. Здесь, среди причудливых очертаний виноградника, когда ветер прохладным прикосновением касается его лица, он позволяет себе думать без границ. Чего же он хочет? Он хочет писать так, как раньше. Хочет написать книгу – книгу о себе и Кроули, книгу о том, как А.З. Фелл влюбился в калифорнийскую Винную страну. Хочет писать и другие книги в этом стиле, следуя за потоком мыслей, который вдруг хлынул наружу, как вода через трещину в плотине. Хочет, чтобы слова снова вырывались из-под его пальцев, без преград, без цензуры. Хочет написать книгу о свежем хлебе и козьем сыре, книгу о старых лозах Zinfandel Кроули – историю виноградника с его первыми побегами, цветением, плодоношением и сборами урожая. Историю каждой лозы, проходящей через спячку, оживание, созревание – через все, что он видел, находясь рядом с Кроули. Хочет посмотреть, куда его вынесет эта новая приливная волна слов. Он хочет продолжать вести свой блог. Ему нравится его блог, нравится живое, хаотичное общение с реальными людьми, которые комментируют его посты, делясь историями и озарениями. Но он хочет, чтобы блог снова принадлежал ему. Без оглядки на алгоритмы, без редактирования и вставки нужных слов ради статистики. Он хочет писать, а не угождать поисковым системам. Хочет делиться мыслями, опытом – и действительно собирать читателей, но не таким способом. Он скучает по настоящему блогу, по интерактивности, по свободе слова. Он хочет продолжать зарабатывать разумные деньги. Честно говоря, ему не нужна вся эта зарплата, которую он получает в FTA. Она позволила ему сделать сбережения, но он никогда не жил в роскоши и не стремился к ней. Ему просто нужно достаточно, чтобы не беспокоиться о завтрашнем дне. И еще… он хочет зарабатывать столько, чтобы платить Уорлоку столько, сколько тот стоит. Даже больше. После сегодняшнего вечера Азирафель понимает, насколько мало он знал о том, как много Уорлок работал на него. Ему не нужны миллионы. Но он хочет иметь возможности. Хочет время от времени уезжать на несколько месяцев, а не на выходные. По-настоящему чувствовать места, в которые попадает, а не пробегать по ним наскоро. Быть успешным настолько, чтобы позволить себе это. Он не хочет возвращаться к жизни, где едва мог позволить себе квартиру. Азирафель наклоняет голову, прижимаясь щекой к колену. Он смотрит вверх, на звезды. Никогда по-настоящему он не изучал ночное небо. Оно, конечно, красиво, но недоступно – его нельзя потрогать, попробовать, вдохнуть, ощутить на вкус. Азирафелю нужно то, что можно почувствовать. Он – существо сиюминутное. Ему важна немедленная обратная связь, все чувства сразу. Он думает о Кроули. Не то чтобы Кроули был против мгновенного удовлетворения – Азирафель знал это, чувствовал это, пробовал на вкус с отчаянным желанием на губах. Но Кроули играл в долгую игру. Он наблюдал за виноградными лозами, медленно растущими, год за годом. Вносил изменения, которые могли проявиться только через месяцы. Оставлял вино на годы, чтобы оно приобрело вкус. Он ждал три года, чтобы попробовать одно изменение. Как он это делает? Кроули наблюдал бы за звездами, думает Азирафель. Он мог бы смотреть на них каждую ночь, замечая едва уловимые сдвиги, перемены, едва заметные глазу. Он хочет Кроули. И здесь, в темноте, под этим немигающим взглядом ночи, признаться в этом – легко. Азирафель встает. Он скидывает тапочки, оборачивает одеяло вокруг плеч и сходит с террасы. При полной луне он хорошо видит дорогу. Он идет через виноградник, останавливаясь время от времени, чтобы провести пальцами по листьям, чтобы коснуться гроздьев. Некоторые ягоды только начали созревать, их бледно-зеленая кожица покрыта легким румянцем – розоватым, красноватым, нежным чуть бордовым. Лунный свет стирает цвета, но даже так он видит, как виноград медленно темнеет. Он отрывает одну ягоду и кладет в рот. Она терпкая, резкая, слишком кислая – но ему нравится этот привкус, этот шок, за которым уже угадывается тень грядущей сладости. Он чувствует, как вкус звенит на языке, тонкой искрящейся нотой, исчезающей в ночи. Он хочет Кроули. А это значит – расстояния, поездки, долгие выходные. Это значит, что его квартира в Лос-Анджелесе остается в шести часах езды от долины Русской реки. Это значит, что если FTA не пойдет ему навстречу, то ему придется искать новые издательские связи. Он останавливается. На языке еще ощущается легкий привкус винограда, а рука лежит на коре лозы. Ему навстречу? Кем он, черт возьми, себя возомнил? Он не может предъявлять требования к FTA. Габриэль… Габриэль сделает… Габриэль сделает. То нежно цветущее место в голове Азирафеля раскрывается, осторожно расправляя защитные лепестки. Габриэль… А что, если бы Габриэль не был его боссом? Что, если бы Габриэль просто уехал? Что, если бы хоть на мгновение Азирафель мог сбросить с себя этот груз тревоги и страха перед его реакцией – так же, как сбрасывают с плеч одеяло, позволяя ему мягко расстелиться на земле? Что, если бы он признался себе – здесь, под луной, в этой мягкой тени виноградника – что его паника, его страх перед Габриэлем не просто преувеличены… а вовсе не здоровы? Азирафель думает об этом. Переворачивает ситуацию в голове. Представляет, как Габриэль так обращается с Уорлоком. Или с Кроули. И его сердце переполняется праведным гневом. Ох. Он медленно выдыхает через полуоткрытый рот. Ну, теперь все ясно, как белый день. Дыхание становится частым, тяжелым. Он думает обо всем, что сделал для Габриэля. О том, как этот гребаный контент-менеджер использовал его. О том, как манипулировал им, как унижал его, как заставлял чувствовать, что его единственная ценность – способность выдавать сорок слов в минуту. С первого дня, как он подписал контракт, Габриэль давил на него. Габриэль заставил его бояться. Заставил паниковать перед каждым разговором. Так сильно его зажал, что Азирафель раньше даже не осознавал этого. А потом Азирафель обидел Кроули. Причинил ему боль. Не потому что хотел. Не намеренно. Просто потому, что всегда подскакивает, когда боится расстроить Габриэля. Потому что, если Габриэль расстроен, он делает так, что Азирафель начинает чувствовать себя ничем. – Что ж, – шепчет Азирафель виноградным лозам. – Он просто чертов ублюдок, не так ли. – Лозы, конечно, ничего не отвечают. Но что-то внутри него меняется. Это страшно – говорить такое вслух, даже если твой собеседник всего лишь виноградник. Но в этом есть и что-то освобождающее. – Я не буду больше работать на Габриэля, – говорит Азирафель, проверяя себя. Голос его такой слабый, что едва громче шепота. Он ждет. Ничего не происходит. Только ветер лениво переворачивает виноградные листья, на мгновение показывая их бледные изнанки, прежде чем они снова ложатся на место. – Я хочу написать свою книгу. Вести свой блог, – бормочет он чуть громче. Он натягивает одеяло, сильнее зарывает пальцы ног в теплую землю. – Если они позволят мне это сделать, то хорошо. Но если нет… если нет, то я… Он запинается. Сказать это сложно. Это противоречит почти всем принципам, которыми он руководствовался годами. Но это звучит правдиво. Отзывается в его костях. – Я уйду из FTA, – произносит он. Дерзко. Захватывающе. Почти невероятно. – Я уйду, – повторяет он. – Я… ну, эм… я буду работать с Уорлоком, а потом уйду и найду другое место для публикации своей книги. Виноградные лозы шелестят на ветру, будто беззвучно аплодируя. – И я, – продолжает он, чувствуя странное ощущение поддержки здесь, среди земли, ночи и луны. – Я… ээ… Он сглатывает. – Я скажу Кроули, что я в деле. Что я хочу попробовать. Он морщится. – Я официально попрошу Кроули… быть моим… партнером? Хм. Термин его не устраивает. Нужно что-то другое. Но ночное небо не предлагает вариантов. Ну что ж. Возможно, ему придется самому придумать правильные слова – так же, как придется самому написать ту книгу, что сидит у него внутри. Если он позволит себе ее написать, слова придут, как они всегда приходили. Азирафель понимает, что вот она – жизнь. Эта жизнь здесь, в Винной стране. Эта маленькая жизнь, которую они с Уорлоком создали для себя. С друзьями Уорлока поблизости, с Кроули рядом, с хорошей едой повсюду. Жизнь, где вдохновение поджидает за каждым углом. Эта жизнь открыла перед ним нужную дверь. Азирафель внезапно выдыхается, и в этом – наконец-то – есть что-то утешительное. Боже правый, он не спал уже больше тридцати шести часов! Но он успел многое обдумать. Нашептал винограднику свои секреты. И, кажется, теперь сможет уснуть. Азирафель спит до полудня. Небеса. Было бы ужасно неловко, если бы кто-то, кроме Уорлока, увидел его таким заспанным. Но Уорлок уже ждет его с чаем и свежими фруктами. Он сидит напротив, спокойно составляя Азирафелю компанию, пока тот завтракает. И Азирафель рассказывает ему, чего хочет. Глаза Уорлока вспыхивают – и Азирафель вдруг осознает, что раньше не замечал этого огня. Не замечал этой страсти, этой стальной уверенности, которая проявилась вчера вечером. Теперь же он не может не видеть. Перед ним – молодой человек, который отчаянно хочет делать свою работу хорошо. Все знакомое кажется перевернутым с ног на голову. Азирафель оставляет Уорлока изучать документы, выстраивать планы, продумывать стратегии. Сам же он выносит на веранду свой верный планшет – в голове слишком много мыслей, и он хочет выплеснуть их на страницы. Он берет телефон, чтобы написать Кроули. Узнать, где тот и чем занят. Построить планы. И он чувствует… слабое, но по-настоящему значительное облегчение. Он чувствует себя как виноград на грани созревания. Только начинающим темнеть. Только вступающим в свои права.