Судья

      Я много младше Дань Фэна. Я поступил ему на службу, когда они с Инсином уже были вместе. Сперва я удивлялся их близости, пока наконец не понял, что между ними. Я был довольно наивен тогда, и осознание их связи потрясло меня. Дань Фэн, ледяной и непреклонный, тот, кто стоял выше всех на Лофу, для видьядхара — выше самого генерала, Верховный старейшина, неизменный на своём посту, и он, это полубожество, прекраснейший и мудрейший на свете, завёл интрижку с короткоживущим, с ремесленником, пусть и выдающимся в своём мастерстве. Я не мог поверить своим глазам. Тогда я благоговел перед ним. Но в доме, казалось, все принимали происходящее как должное, а Линг беспощадно пресекал любые обсуждения, казавшиеся ему неуместными. Однажды я не удержался и поделился с ним своим мнением, что Дань Фэн унижает себя этой связью. Линг раздражённо цокнул языком, и я замолк.       — Не нам судить о его личных делах, — строго сказал он. — Если господин счастлив, и это то, что ему нужно — наше дело поддерживать его и хранить его тайны. Помимо этого, ты слишком строг и не совсем прав. Господин Инсин достойный человек, не стоит и его судить лишь по тому, что он короткоживущий. Нам, видьядхара, стоит быть скромнее, тем более простым слугам.       Я был пристыжен. Инсин был гордым, дерзким и надменным не меньше, чем Дань Фэн, но он никогда не был груб со слугами. Я действительно не видел от него ничего плохого, не слышал дурного слова, хотя считал себя выше него и, полагаю, не особенно скрывал этого. Впрочем, если кто-то из слуг позволял себе быть с Инсином чуть менее почтительным, чем с самим господином, Дань Фэн хмурился и резко повелевал ему уйти. Слуга впадал в немилость как минимум на неделю. Одна неопытная девушка, поступившая в дом недавно на замену старой служанке, ушедшей на пенсию, попала в немилость к Дань Фэну как раз по этой причине. Он сказал Лингу:       — Чтобы она больше не показывалась мне на глаза, а лучше найди ей замену, мне не нужны слуги, не уважающие меня и моих гостей.       Я случайно услышал этот разговор, Дань Фэн был в ярости и не понижал голос.       Девочка была безутешна. Линг не стал выгонять её, но велел быть тише воды, ниже травы. Примерно через неделю она несла бельё в стирку, решилась быстро пробежать по главной лестнице, чтобы сократить путь, и столкнулась с Инсином. Девочка обмерла от страха, а он вдруг улыбнулся, потрепал её по плечу и весело сказал:       — Он отойдёт, дай ему время, и он всё забудет. У него есть дела поважнее.       Она не посмела даже поднять голову. Я стоял внизу лестницы и поклонился Инсину, когда он проходил мимо. Я был удивлён и сбит с толку его поведением. Он был известен как тот, кто не давал спуску за неуважение к себе. Не раз он бывал насмешлив и резок до грубости, отвечая тем, кто считал его ниже себя. Он предпочитал вызвать ненависть своей непомерной гордостью, чем терпеть снисхождение. Почему же такой человек вдруг так добр со служанкой, посчитавшей его ниже себя? Ему стало жалко её? Он увидел сходство между своим и её положением, которого не осознавала она, ослеплённая своей уверенностью в несовершенстве короткоживущих? Просто снисходительно посчитал её молоденькой дурочкой, не заслуживающей его гнева? Я много думал об этом, но в чём-то Инсин до сих пор остаётся для меня большей загадкой, чем сам Дань Фэн.       Как вообще двое, настолько гордые, надменные и упрямые, как они, смогли быть вместе? Я надеялся найти ответы в записях Линга.              “Я не раз упоминал близкую дружбу своего господина с этим удивительным человеком — господином Инсином. Со временем я стал испытывать к нему искреннее уважение и восхищение. Мой господин много говорил о нём — признаться, я не мог подавить улыбку, когда, несмотря на все попытки сдержаться, он то и дело упоминал своего нового друга, и его глаза загорались, как в юности. Я был счастлив за него. Единственным по-настоящему близким ему другом был господин Цзин Юань, и моё сердце радовалось, глядя на то, что в его жизни появился ещё кто-то настолько важный.       У господина Инсина удивительная судьба. Прибыв на Лофу совсем юным, он бросил все свои силы на обучение и достиг невозможных для короткоживущего успехов: за столь недолгую жизнь стал лучшим ремесленником в мире, где другие оттачивают своё мастерство столетиями. Исключительно неординарный человек. Возможно, этим изначально он и заинтересовал моего господина. Мне следовало сразу же заметить, насколько глубок этот интерес, но я понял позже, хотя и гораздо раньше, чем сам господин признался мне.       Уже вскоре после самой первой их встречи я заметил перемены. Мой господин будто очнулся от сна. Он был то ещё более задумчив, чем обычно, — я окликал его, и он не слышал. То вдруг становился необычайно оживлён и даже раздражителен. Я до сих пор с улыбкой вспоминаю один из случаев.       Господин иногда одевается и сам, но чаще я или кто-то из других слуг прислуживаем ему. В этот раз он нетерпеливо позвал меня. Обычно он стоит спокойно и думает о своём, либо говорит со мной о чём угодно. В этот раз он был возбуждён, то дёргал плечом, то поправлял волосы, лежавшие идеально, то легко притоптывал ногой.       — Да сколько можно возиться с этим платьем! — наконец вспылил он.       — Вы выбрали самое непростое, господин, — ответил я с улыбкой. — Простите, но это платье тысячи застёжек, вы редко надеваете его именно из-за этого.       — Я знаю! — буркнул он. — Но сегодня я хочу его! Ты можешь быстрее, эоны, это длится уже вечность, я опоздаю.       Платье действительно было одним из самых роскошных в его гардеробе — в лазурных тонах с добавлением охры, по краям ткани расшитое золотыми нитями, с широким поясом, украшенным мелким янтарём, узким, но глубоким вырезом на спине, скреплённым тонкими золотыми шнурами, и длинными, струящимися почти до земли рукавами. Однако он редко носил его — надевать его, расправляя ткань и закрепляя множество крохотных застёжек, было сущим мучением.       Я закончил, и он выдохнул:       — Наконец-то…       И тут же принялся осматривать себя в зеркале. Что-то ему не понравилось, и он раздражённо отвернулся.       — Слишком вычурно, — процедил он сквозь зубы.       — Вовсе нет, — возразил я. — Вы выглядите прекрасно.       Он порывисто прошёл через комнату и рухнул на постель поверх своих бесценных нарядов. Я подошёл и встал рядом.       — Господин, что вас беспокоит? — спросил я.       — Это глупо, — тихо проговорил он, отстранённо глядя мимо меня. — Я веду себя глупо. Всё это, — он поднял руки и тряхнул рукавами, — безразлично ему.       Золотая вышивка заискрилась на солнце, лазурный шёлк пошёл рябью, словно потревоженная вода.       — Я сам на себя не похож, — продолжил он со вздохом.       Я же, напротив, думал, что сейчас он похож на себя более, чем когда-либо за много лет. Я видел его таким десятилетия назад — порывистым, неуверенным, полным чувств и сомнений, живым.       — Поднимайтесь, господин, вы опоздаете, — сказал я.       Он с удивлением посмотрел на меня. Я протянул ему веер, что подобрал к платью.       — Он пригодится вам сегодня больше, чем копьё, полагаю?       Он хмыкнул.       — Так оно не слишком вычурное? — спросил он, повеселев.       Я качнул головой.       — Нет, господин. Не сегодня.       И тогда он улыбнулся, как десятки лет назад, и вскочил с постели.       Он выхватил у меня веер и быстро прошёл к двери, больше не заглянув в зеркало. А там вдруг остановился, повернулся ко мне и неуверенно сказал:       — Ты знаешь, я, кажется…       Но осёкся на полуслове, снова улыбнулся рассеянно и ушёл.       “Я, кажется, влюбился” — хотел сказать он.”              Я перелистнул десяток страниц. Линг был невыносимо сентиментален. Он так умилялся Дань Фэну, словно тот был его любимым ребёнком, безупречным и идеальным во всём. Но на очередной странице несколько слов зацепили мой взгляд.              “Он, кажется, счастлив так, как не был никогда в жизни. Я боюсь за него и рад. Боюсь, потому что все осуждают его выбор. Связь с лейтенантом, которому все прочат звание генерала Лофу, пусть и не так достойна, как была бы, обладай уже господин Цзин Юань этим титулом, но всё же терпима, учитывая его блестящие перспективы. Но господин Инсин… Этого не одобряет никто из тех, кто догадывается или знает наверняка, а таких всё больше, — моему господину претит лицемерить, он не выставляет эти отношения напоказ, но и не терпит пренебрежения к своему возлюбленному. Он влюблён всей душой, каждым своим нервом, каждой мыслью, каждой клеткой своего тела, иногда сила его любви пугает меня, как и одержимая, страстная любовь господина Инсина к нему. Когда они спорят — а это случается нередко — я начинаю опасаться, как бы они не разгромили весь дом и не начали драку. Когда же они счастливы — они не отпускают друг друга и им нет дела ни до слуг, ни до слухов, ни до чего в этом мире. Господин лежит в руках у своего возлюбленного полуодетый, когда я приношу им завтрак, и тихо разговаривает с ним, смеясь, не замечая меня.       Иногда кажется, что они любят друг в друге абсолютно всё, а иногда — что абсолютно всё ненавидят. Каждое их чувство словно доходит до полного, граничащего с безумием, абсолюта. Повторюсь — это пугает меня, и моё сердце болит, когда мой господин несчастен. И всё же — я никогда не видел его счастливее.       Что касается господина Цзин Юаня… Он принял этот союз, как принимает всё, чем является мой господин, — с верной и не требующей ничего взамен любовью. Кажется, ничего в этом мире не может поколебать его спокойствия. Признаться, думаю, я был бы более спокоен, если бы… Нет, мой господин счастлив, и я счастлив вместе с ним.”              Цзин Юань… Вот человек, разум которого мне не дано понять никогда — он непроницаем. Неужели ему всегда было достаточно собственной любви? Эти двое погубили друг друга, он же избежал всех ловушек судьбы. Но остался один — без единого из столь дорогих ему друзей, без возлюбленного, которому был так предан, да ещё и вынужденный быть его тюремщиком. Ненавидит ли он Дань Фэна за всё, что тот сделал — и с нами, и с ним? Любит ли его всё ещё? Каждый раз, когда мне выпадает случай увидеть его, — теперь это, разумеется, происходит редко — я вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять. Но не вижу ничего, кроме обманчиво благодушной, непроницаемой маски генерала Лофу. Я видел его другим — смеющимся до упаду, нежным, задиристым, страстным, ласковым, открытым. Он бывал таким не только здесь, в доме Верховного старейшины, но и на людях, за что во многом и заслужил такое у всех расположение. Он остаётся харизматичным, располагающим к себе, уверенным лидером, которого ожидает великое будущее. Но с тех пор как Дань Фэна судили, я тщетно пытаюсь разглядеть на его лице тень истинных эмоций. Он скрыл их так надёжно, что даже я не улавливаю ни отголоска.       Дом Дань Фэна обыскивали много раз, и несколько из них — под его началом. В первый раз мне почудилась гримаса боли, исказившая на мгновение его лицо в покоях Дань Фэна. Но лишь на мгновение. Больше ни один мускул не дрогнул на его лице за все бесконечные часы обысков. Он был мрачен, но все были мрачными в те тёмные дни. Нас всех допрашивали и дознаватели видьядхара, и лично Цзин Юань. Он был вежлив, холоден, не позволял себе грубости, но и никакого снисхождения. Я будто видел перед собой совсем другого человека.       Возможно, тот Цзин Юань, которого я знал под этой крышей, исчез навсегда, как и все они.       Линг предпочёл бы, чтобы Дань Фэн любил одного Цзин Юаня. Надёжного, спокойного, верного, безопасного. Но Дань Фэну было этого мало. Ему всегда было мало.