Судья

      Я был опьянён. Я продолжал прислуживать Дань Фэну и в ванной, и в спальне, как будто ничего не изменилось, но изменилось всё. Я весь горел, когда видел его обнажённое тело. А он иногда, заметив это, сдержанно улыбался, бросив на меня взгляд. В конце концов это опьянение захватило меня полностью и лишило разума.       Однажды вечером я помогал ему раздеваться — он снова надевал то платье с тысячью застёжек, о котором писал Линг. Он был уставшим, но в хорошем настроении. Он подставлял мне своё тело, чтобы мне было удобнее развязывать шнурки и расстёгивать крючки. В какой-то момент я, стоя позади него, не стал ни просить его развернуться, ни сам обходить его, — я обнял его, чтобы развязать шнурки пояса спереди. Он вздохнул глубже и почти откинулся мне на грудь. Закончив со шнурками, я провёл ладонями по его талии, и он не отстранился, только задышал чаще. Я раскрыл его одеяние спереди и, стягивая шёлк с его плеч и рук, провёл и по ним ладонями, а потом, едва веря тому, что делаю, поцеловал его в шею. Я похолодел от страха и собственной смелости, но он откинул голову мне на плечо и закрыл глаза. Тогда я отбросил всякие сомнения. Я гладил и целовал его, раздевая, ласкал его грудь, бёдра, ягодицы, а раздев полностью, развернул его к себе и поцеловал в губы. Думаю, именно моя напористость так действовала на него. Он застонал и обхватил мою шею руками. Я не медлил и не смущался больше. Я сжимал его ягодицы в руках, потом обхватил его ладонью за шею сзади и впился в его губы сильнее, крепко прижал его к себе, и он становился всё горячее и податливее в моих руках. Наконец я обхватил его за пояс, поднял, пронёс через полкомнаты к кровати и повалил на неё. Он тяжело дышал и облизывал губы, и снова застонал, когда я раздвинул ему ноги.       Брать его вот так, когда были только мы вдвоём, когда он полностью был моим, опьяняло ещё сильнее. Он отдавался так же горячо, как в прошлый раз, бесстыдно и послушно, но в этот раз я мог больше целовать его и знал, что он стонет от того, что делаю с ним я и только я, что каждый этот стон — мой, каждый раз, когда он сжимается на моём члене, вздрагивает и выгибается, всё это — то, что делаю с ним я. Инсина нет рядом, и он хочет меня, мой член, мои руки, чтобы я прижимал его к кровати всем своим весом, брал его жадно, торопливо и не сдерживаясь. Это меня и только меня он просит быть сильнее, глубже в нём, это из-за меня он кусает собственные пальцы, чтобы не кричать.       Я снова кончил на него, ему на живот, хотя мечтал кончить в него, но он велел мне сделать так, и я не смел ослушаться. Всё, что происходило, — это и так было больше, чем можно было осмелиться вообразить.       Потом я лежал между его ног, пытаясь отдышаться, положив голову ему на грудь, пока, немного отдохнув, он не пошевелился, мягко подталкивая меня подняться. Он пошёл в ванную один, велев мне подождать, и вернулся скоро. Он накинул на себя халат, едва обхватив его поясом, подошёл ко мне, улыбнулся и тронул меня пальцами за щёку, как тогда.       — В этот раз мне понравилось, — весело сказал он, — но всё же не уверен, что я доволен такой… инициативностью с твоей стороны. Ты меня понимаешь?       Я молча склонил голову. Он поднял её за подбородок и заставил меня посмотреть себе в глаза.       — Мне очень понравилось, — почти прошептал он. — Я не хочу тебя обидеть. Но это не значит, что ты можешь делать такое, когда тебе захочется, и я всегда буду к этому благосклонен. Это не так, я предпочёл бы, чтобы ты не забывал об этом.              Он лгал. После я много раз брал его так, и он никогда не отказывал мне. Он просто не мог, он был той самой похотливой, ненасытной сучкой, которую так яростно отрицал, стоило вынуть из него член, после того как он удовлетворял своё желание. Он мог выглядеть сколь угодно холодным, но стоило мне начать трогать его, и он безропотно мне отдавался. Я гадал, мог ли он вообще отказать хоть кому-то. Были ли другие, которые молчали так же, как я, опьянённые им, готовые отдать всё, чтобы это повторилось.       Я прислуживал ему не каждый раз, пожалуй, даже реже, чем прежде. Но, возможно, именно поэтому его желание видеть меня в конце концов я начал воспринимать как прямое приглашение к сексу, и до сих пор я продолжаю так думать. Ему нравилось давать мне, и с Инсином, и без, может быть — одному даже больше. Нравилось, как я хочу его, нравилась эта игра, в которой именно я начинал трогать его, а он поддавался. Я совсем потерял голову со временем, прижимал его к стене, задирая на нём платье, трахал его в рот, поставив на колени, трахал сзади, заставив выгнуться мне навстречу, трахал, положив на спину и задрав ему ноги. Иногда он изображал, что слабо отталкивает меня, отворачивает голову, когда я пытаюсь поцеловать его, но я знал, что всё это — та же игра. Я хватал его за запястья, чтобы он не мог меня оттолкнуть, я наваливался на него всем телом, я брал его за подбородок и поворачивал его голову к себе, и всегда, всегда он позволял мне это. В конце концов я перестал слушать и однажды кончил прямо в него, и он бился подо мной, рвался из под меня, но стонал и сжимался почти против воли, широко открыв глаза, рвал ногтями мою спину, а я вжимался в него своим членом, сжав зубы, содрогаясь, и сдавливал его плечи так крепко, что оставил на них синяки.       Он отругал меня, он был зол, и в то же время я слышал, как он едва выговаривает слова, и думал о том, как моя сперма всё ещё жжёт его, и он продолжает дрожать от удовольствия.       Он прогнал меня быстро, но я лишь ухмылялся себе под нос, отвернувшись, чтобы он не увидел. Зная, что он позовёт меня снова.       Я был влюблён в него, конечно. Кто бы не был. Но я не строил иллюзий. Я ревновал, сам злясь на себя за это, потому что это не имело смысла, — он мог обсасывать мой член, раздвигать для меня ягодицы, позволять мне делать с ним всё, что угодно, но он был недоступен для меня ни в каком другом качестве, кроме того, что он сам выбрал, — любовника для его удовольствия и наслаждения тем, как все желают его. О, все желали его, и он насыщался этим желанием. Но не больше. Его сердце было закрыто для всех, кроме его настоящей любви. Я видел их вместе, видел, как они обнимали друг друга, как смеялись, как Инсин целовал его руки, закрыв глаза, держа его пальцы так осторожно и с такой нежностью, будто они были самой большой драгоценностью в мире. Я видел, как они ссорились, и Инсин, бледный как смерть, сцепив зубы, хлопал дверью и уходил, а Дань Фэн с порозовевшими щеками яростно швырял ему вслед то, что попалось под руку. Он вовсе не был холодным с ним. Отдавайся он мне сколько угодно, я никогда не смог бы увидеть его таким, каким он был с Инсином, если бы не возможность иногда наблюдать за ними. С ним он утрачивал осторожность, я не мог представить, чтобы он позволил мне быть свидетелем его ссор с кем-то ещё. Но когда Инсин был рядом с ним — никого больше не существовало, Линг был прав на этот счёт. Они просто забывали обо мне. Чаще всего кто-то из них спохватывался и выгонял меня, или Дань Фэн ледяным тоном приказывал мне уйти, после того как уходил Инсин. Но однажды они были так захвачены своей ссорой, что не вспомнили обо мне ни во время, ни после. Инсин, разъярённый, вышел, захлопнув за собой дверь, а Дань Фэн швырнул в неё керамический поднос, — он разлетелся на осколки, один из которых чуть не попал мне в глаз. Следом он бросил наруч, который всегда носил, сорвав его с руки, а после упал на кровать лицом вниз и разрыдался. Всё это время я без движения стоял у стены, забытый всеми. Я был почти в трансе, не мог пошевелиться и не знал, что мне делать. Я не мог подойти к нему, он не простил бы мне, что я видел его таким. Но и уйти боялся, опасаясь, что он услышит меня. Он продолжал рыдать, теперь подтянув колени к груди и обхватив их руками. Я всё же осмелился выйти, надеясь, что его рыдания заглушат звук закрывающейся двери. Я до сих пор не знаю, заметил ли он меня, но после того дня он месяц не звал меня к себе. Может быть, это не было связано со мной. Может быть, дело было в том, что через несколько часов Инсин снова ворвался в дом. Линг пытался остановить его, но он ничего не слушал. Он только отбросил его, как кеглю, со своего пути, и кричал: “Где он? Что с ним? Я не чувствую его!”. Несколько слуг попытались его остановить, но он раскидал их всех и бегом поднялся к Дань Фэну. Я не знаю, что было дальше, но он остался на ночь, а на следующий день они встали только к середине дня, Линг сам относил им завтрак — наруч был на руке Дань Фэна, как ни в чём не бывало. Я видел их мельком в тот день, но я помню, как счастлив был Дань Фэн и как тих и нежен был Инсин. К тому времени, кажется, им уже вовсе стало всё равно, кто увидит их и что подумает. Я проходил мимо большой светлой гостиной Дань Фэна, дверь была открыта, и я видел, как они сидят на диване. Дань Фэн — забравшись на диван с ногами и прильнув к Инсину, который обнимал его. Они о чём-то шептались и оба улыбались. Я поскорей ушёл. Нет, мне никогда не могло быть доступно ничего, кроме его тела, когда он хотел этого. И разве я мог раньше помыслить даже об этом? Это уже было невозможным счастьем для меня. Но всё же, когда я, торопясь, уходил от двери гостиной, моё сердце колотилось так, будто хотело вырвать себя из моей груди, и моё горло сжималось так, будто хотело навсегда перекрыть возможность дышать, я сам не знал, куда я шёл и зачем, я обнаружил себя в самом тёмном углу дома, сел на пол и просидел так час, пока меня не хватились. Дань Фэном невозможно было овладеть. “Это игра”, — сказал он мне, и это было правдой. Я мог быть с ним сколько угодно раз, но я никогда по-настоящему не был с ним. Он никогда не склонит голову мне на грудь, и его глаза не будут сиять так, как рядом с Инсином. Эта их ссора произошла примерно через полгода после моего первого раза с ними, задолго до того, как я обезумел от своей страсти настолько, чтобы оставить на Дань Фэне синяки и сделать с ним всё, о чём мечтал. Именно в тот день, сидя в тёмном, далёком от шума и суеты углу, я осознал, что чувствую и как ревную, и недоумевал, в какой момент я захотел этого всего, хоть и знал с самого начала, что ничего подобное мне недоступно? Зачем я позволил себе думать об этом? Я был потрясён. Я не понимал, когда это случилось, когда моё желание превратилось в любовь. Я не понимал, когда он забрал не только моё тело, но и моё сердце.