Судья

      “Иногда я опасаюсь, что мой господин ведёт слишком опасные игры и слишком беспечен в них. Господин Инсин, кажется, лишь потакает ему в них. Или же потакал раньше.       Не всё, что происходит в доме моего хозяина, я готов доверить даже этим страницам, которые кроме меня никто никогда не увидит. Иногда я записываю сюда свои самые откровенные мысли, поскольку с детства мне лучше думается, когда я формулирую свои наблюдения и переживания на бумаге, так уж повелось. А после, дописав и перечитав, я уничтожаю эти записи. Я знаю обо всём, что происходит в доме, и, хоть иногда мы с господином делаем вид, что это не так, он тоже прекрасно это знает. Последняя его интрижка беспокоит меня. Разумеется, я не сужу его и, зная так хорошо, — понимаю. Но я беспокоюсь о нём. Кажется, в том восторженном состоянии, в котором он находится с момента встречи с господином Инсином, он отказывается замечать, как отношение предмета его игр к нему самому меняется и становится более тревожным. Тревожным для меня, как того, кто всей душой заботится о господине.       Недавно между моим господином и господином Инсином произошла крупная ссора. Они кричали так громко, что мне пришлось спешно отослать слуг подальше, а сам я остался неподалёку, чтобы проследить, что никто не поддастся искушению подслушать их экспрессивный разговор. Помимо своей воли я сам оказался тем, кто слышал почти всё. Господин Инсин был в ярости. В этот раз он отказался от потакания всем желаниям моего господина, он кричал:       — Я больше не хочу, чтобы ты был с ним без меня!       Он говорил ещё много резких и даже грубых слов, которые я не осмелюсь повторить, но я едва мог пошевелиться от стыда и возмущения, слыша их.       Мой господин тоже был зол и отвечал, что господина Инсина прежде не тревожили такие мелочи, и разве не он сам потакал этому в первый раз?       Я понял, что они бросались друг в друга обвинениями, перевирая собственные и друг друга слова, подменяя понятия, пытаясь манипулировать друг другом, хотя мне вскоре стало очевидно, что оба они просто испытывают сильнейшую эмоциональную боль, ранят друг друга, когда никакие их многочисленные аргументы не имеют значения и по большей части являются выдуманной сию минуту ложью, и оба они понимают это. Их отношения менялись, развивались, они всё глубже и отчаянней любили друг друга, и теперь причиняли друг другу боль, не зная, как ещё справиться с этими изменениями, с той невообразимо мучительной тягой, неразрывной связью, что соединяла их и влекла друг к другу всё крепче и болезненней с каждым днём.       Я не раз слышал, как рыдал от злости и обиды мой господин, — со времени встречи с Инсином он плакал больше, чем за всю предыдущую жизнь, хотя и был счастливее, чем когда-либо. Но в тот день я впервые узнал, что и господин Инсин может плакать. Я не слышал ни звука — его слёзы, видимо, лились тихо, но мой господин вдруг замолк на полуслове. Господин Инсин что-то сказал сдавленным голосом, я не расслышал, что. А господин, видимо, бросился к нему. Он просил прощения и вскоре зарыдал сам. Он говорил, как любит господина Инсина, умолял его высушить слёзы, сам называл себя грубыми словами, но теперь господин Инсин лишь отвечал ему: “нет, нет, не смей так говорить о себе”, и тоже просил прощения. Мой господин, кажется, был в отчаянии и невероятно напуган. В конце концов они утешали друг друга, клялись друг другу в любви, обещали, что никогда больше не ранят друг друга.       Тот, кто был причиной их раздора, кажется, не особенно имел для них значение. Не потому что мой господин был равнодушен к другим, к тем, кто ниже его, — о нет, скорее, наоборот, он был надменен и горд, но никогда не высокомерен с теми, кто служил ему, не жесток, он был из тех, кто верит, что каждый заслуживает уважения. Но не тогда. Они с господином Инсином не видели никого, кроме друг друга, и в этом моего господина можно упрекнуть, но я не могу. Он впервые любил настолько отчаянно и надрывно и получал такую же, граничащую с безумием, любовь. Их отношения были настолько всепоглощающими, ежеминутно заставлявшими весь их мир полыхать огнём, взрываться и раскалываться на осколки, и в следующее же мгновение собираться вновь, что их не хватало ни на что больше. Они были опьянены, не осознавали реальность, поэтому я не могу винить их в том, что они не замечали, как участник их, возможно, жестокой игры испытывал собственные чувства. Господин всегда замечал такие вещи, но в этот раз он, как я уже написал выше, просто отказывался видеть, что мучает того, кто влюблён в него.”              Мне не нужно сочувствие Линга, этого лицемерного одурманенного старика, который самозабвенно оправдывал своего драгоценного Дань Фэна во всём, пока тот был больше озабочен тем, как поскорее раздвинуть ноги и принять в себя побольше членов, чем делами видьядхара.       Я догадываюсь, что та ссора Дань Фэна с Инсином, о которой пишет Линг и о которой я до сих пор ничего не знал, произошла после того, как я оставил на Дань Фэне синяки. Видимо, это взбесило Инсина. После Дань Фэн действительно долго не звал меня к себе, что задело меня и пошатнуло мою уверенность. Когда же позвал — они были с Инсином, и всё было так же беззаботно, как в первый раз. За исключением одного.       Дань Фэн отошёл в ванную, а я встал за водой — кувшин стоял на столике у зеркала. Подняв от него глаза, я увидел у себя за спиной Инсина. Я вздрогнул от неожиданности. Только что он расслабленно сидел на кровати, и за какое-то мгновение бесшумно оказался позади меня.       Он был серьёзен.       Он крепко, до боли, сжал моё плечо, наклонился к моему уху и тихо, но жёстко сказал:       — Не смей никогда причинять ему боль. Что бы он ни позволял тебе, как бы ты ни сходил с ума, никогда не смей оставлять на нём синяки. Или я убью тебя.       Мне тогда даже показалось, что его глаза светились в полутьме. Я увидел того Инсина, перед которым трепетали враги. Одного из Пяти, безжалостного и устрашающего не меньше, чем сам дракон, поднявшийся в небеса.       Я молча кивнул.       — И никогда больше не смей оставлять в нём свою сперму, — сказал он. — Он мой. Мне плевать, если он сам хочет этого или тебе так кажется. Он мой.       Я снова кивнул.       Ещё мгновение он держал меня за плечо и так же пронзительно смотрел в отражение моих глаз в зеркале, а потом отпустил.       Дань Фэну он ничего не сказал и, когда тот вернулся, был так же весел и беззаботен. Я старался быть таким же, но в тот вечер я ненавидел его. Я не верил, что он пытался защитить Дань Фэна, он лишь показывал мне свою власть. Отыгрывался за то, как другие видьядхара презирали его. Я был разъярён. И в следующий раз я взял Дань Фэна из мести.       Это случилось через пару недель, когда Цзин Юань и Инсин оба остались на ночь. Они провели у Дань Фэна весь следующий день, поужинали и только после этого ушли.       После того как за ними закрылась дверь дома, а за Дань Фэном — дверь его спальни, я пришёл к нему сам, без спроса. Он удивлённо взглянул на меня, но я не стал медлить.       Я взял его полураздетого, бросив грудью на кровать и поставив коленями на пол. Он пытался даже сначала отказать мне, но в итоге поддался, как всегда. Я был почти груб, хоть и не оставил синяков. Я вбивал в него свой член, задрав на нём платье, держа его за бедро, надёргивая на себя одной рукой, а вторую с силой вдавив ему в спину, чтобы он лежал смирно. Он коротко стонал при каждом моём движении, сжимал кулаками простыню и даже уже не пытался двигаться мне навстречу. Я запустил руку ему под платье и сжал ладонью его напряжённый член, и принялся дрочить его так же яростно, как вталкивал свой. Дань Фэн задрожал и кончил со стоном наслаждения — мне показалось, что он пытался сдержать его, и он вырвался будто против воли. А я через мгновение кончил в него. В тот момент мне было плевать, что сделает со мной Инсин. Я собирался сделать это с самого начала, я не хотел больше подачек, я хотел Дань Фэна целиком и я хотел отомстить. Дань Фэн вскрикнул, с силой приподнялся и дёрнулся, пытаясь отстраниться, когда почувствовал, как я кончаю. На мгновение, на одно короткое мгновение, мой разум прояснился, и я испытал стыд и страх, но было уже слишком поздно, я уже изливался в него. Я снова с силой толкнул его к кровати, заставляя лечь обратно, и не отпускал, пока не закончил.       Пока я ещё вздрагивал, отдавая ему последние капли своей спермы, за дверью раздался голос Линга:       — Господин?       Дань Фэн резко поднял голову и торопливо крикнул:       — Не сейчас! Я позову тебя позже.       Он тоже был напуган и смущён.       Линг ответил: “Хорошо, господин”, и ушёл.       Я немного пришёл в себя, отпустил Дань Фэна, и он осел на пол рядом с кроватью. Я опустился на колени возле него, тяжело дыша.       — Я не разрешал тебе этого, — глухо сказал он, не глядя на меня. — Ни в прошлый раз, ни сейчас. Я чётко дал тебе это понять. Разве тебе мало всего остального? Я запретил тебе только одно.       Вместо злого ликования, владевшего мной секунды раньше, я снова почувствовал стыд и лёгкое отвращение к себе.       Он опустил голову, спрятав лицо в сгибе локтя, и замолк.       Я всерьёз испугался.       — Господин, — торопливо заговорил я, — простите меня. Простите, прошу, я не сдержался, я не хотел.       — Прекрати называть меня господином сейчас, это глупо и неуместно, — всё так же глухо ответил он.       Я попытался обнять его. Он дёрнул плечом, но я всё равно обнял. Теперь я уже почти ненавидел себя, но больше, чем ненависть, мной владел страх. Малодушный страх, что больше он не подпустит меня к себе. Этот страх был сильнее всего и уж точно сильнее стыда — я знал, что хотел этого и что он запрещает мне это только из-за Инсина. Но я готов был сказать, что угодно.       — Дань Фэн… — я осмелился назвать его по имени. — Прошу, прости меня, я не знаю, что на меня нашло, я просто не успел ничего сделать, я забылся, я больше никогда этого не сделаю, клянусь.       Он не отвечал, и я был растерян. Я был готов к гневу, к крику, к злости, к тому, что я буду вымаливать прощение, но он ничего не говорил, он просто сидел, спрятав лицо, такой беззащитный и покорный, не отвечая ни на мои слова, ни на прикосновения. Он словно был далеко от меня, дальше, чем когда был просто моим господином.       — Умоляю, прости, — с отчаянием прошептал я. — Прости меня, я не вынесу…       Я не мог говорить ему о своей любви, у меня перехватило горло, и слёзы подступили к глазам. Я чувствовал, что теряю его навсегда. И что если признаюсь во всём, то потеряю наверняка и безвозвратно. Поэтому я только повторял: “прости меня, прости, умоляю”.       Наконец он поднял лицо — оно было измождённым и грустным, хотя ещё пару часов назад он выглядел полным сил и веселья. Я не выдержал этого. Я обхватил его лицо ладонями и целовал его губы, щёки, глаза, и мои всё-таки полившиеся слёзы стекали по его коже. Я продолжал умолять простить меня. В конце концов он мягко взял мои ладони в свои и отнял их от своего лица.       — Уходи, — тихо сказал он. Без злости, без напора, мягко и даже ненастойчиво. В другой раз я бы, пожалуй, не послушал его и снова бросился целовать и ласкать. Но сейчас я готов был беспрекословно подчиняться каждому его слову.       — Прошу, скажи, что ты простил меня, — прошептал я.       Он взглянул мне в глаза и попытался улыбнуться.       — Да, — тоже шёпотом ответил он. — Но сейчас прошу тебя, уйди.       Он мог приказать мне, но он просил. Я полностью запутался в собственных чувствах. Я всё ещё ощущал злую радость, смешанную с отвращением, гордость собой и страх, и стыд, и мучительную любовь, и желание заставить его быть со мной, подчинить себе и в то же время защитить его.       — Уходи, — повторил он, поскольку я всё не двигался.       Я не знал, что ещё сказать ему. Наконец я поднялся, привёл себя в порядок и тихо ушёл. Он так и сидел неподвижно на полу у кровати, пока я не закрыл за собой дверь.       На лестнице я встретил Линга и замер от неожиданности — я забыл о нём. Он не сказал мне ни слова, лишь проводил взглядом, когда я двинулся дальше, и принялся подниматься к Дань Фэну.       Я не знаю, рассказал ли ему Дань Фэн о том, что произошло — в дневниках я ничего не нашёл.       Наутро Дань Фэн ушёл с рассветом, хотя обычно не вставал так рано, и следующие два дня оставался у Цзин Юаня — я узнал об этом от знакомых слуг, работавших там.       Судя по тому, что Инсин не убил меня, ему Дань Фэн ничего не сказал.       А я никогда так и не сказал Дань Фэну, что любил его.       Больше я никогда не был с ним. Да и времени, как оказалось, почти не осталось.