Vanille Fatale

      Шли дни, с каждым из них в дом приходила девушка и петля порочности делала новый виток. Хонджун не помнил их имён, не помнил деньги, которые отдавал из их услуги. Это стало новой рутиной, стоны и хруст кровати слышал каждый, кто жил в этом доме. Часто можно было услышать крики, когда время было уже за полночь: Хонджун вынуждал девушек кричать, лишь бы не слышать собственные мысли в голове, лишь бы не слышать дурманящую ваниль, просачивающуюся сквозь стены.       И самым худшим, пожалуй, были не внезапные встречи с Сонхва, когда Хонджун шёл с девушкой в спальню, а мелкие беседы, происходящие между ним и проститутками, ведь некоторые из них его узнавали. «Господин Пак, это и вправду вы! — визжала низкая черноволосая девушка, одетая в белые чулки и розовую юбку, с яркими малиновыми губами и блестками на щеках. — Я так мечтала попасть к вам!» — снова говорит она и Сонхва ей мягко улыбается, отвечая кивком. «Странно иметь в доме Пак Сонхва и пользоваться услугами проституток. Я бы с него глаз не сводила,» — рассуждает высокая брюнетка на каблуках, идя в сторону спальни. Хонджун следует за ней угрюмый, чувствующий, как кровь в его венах закипает злостью. И вот эта брюнетка лежит в его постели: у неё идеально медная кожа, большая грудь с выпуклыми сосками, округлые бедра, перевязанные тонкой лентой стрингов, а на правой лодыжке блестит цепочка.       Хонджун стоит над ней, а она — соблазняет. Но он не чувствует ничего. Его взгляд затуманен и мысли далеко, за пределами этой комнаты, ведь он опять слышит то, что невозможно услышать: как продолговатые ступни мягко ступают по траве за окном, как шуршит лиловое одеяние, чёрные кудри, спустившиеся на плечи, и как смеётся человек, держа одного из его подчинённых под руку. Его взгляд ещё раз скользит на девушку — ему не нравится. Он видит несуразные, искусственные, но легко продаваемые формы, видит каштановое полотно волос, тонких, запутанных от дерзкой игры; он видит проплешины на коже, там, где автозагар съехал, чувствует отвратительный масляный запах: он ненавидит масляные духи.       И всё кажется ему таким глупым, что вызывает отвращение. Только в этот миг Хонджун замечает, как сильно изменилось пространство вокруг него: привычные, уже въевшиеся в его тело, вещи исчезли. Запах завтрака мисс Кан больше не залетал в его комнату: он ел в кухне один, никто не разговаривал с ним, хотя далёкие голоса всё ещё носились по разным комнатам; назойливо мелькали перед глазами чёрные блестящие кудри и проникал под кожу аромат, который невозможно было спутать. Он содрогнулся всем телом, когда мышцы внезапно свело. Внутри зияла всепоглощающая пустота одиночества.       — Ну, малыш, ты будешь действовать? — воркует девушка. Она подмигивает, разводя колени в стороны и отодвигая лоскут ткани, прикрывавший её промежность. Хонджун смотрит туда, но это не производит на него эффекта. Он понимает, что ему не нравится.       И вот, он вновь с новой пассией. Она непохожа на остальных. Высокая, черноволосая и бледная, она одета в скромное голубое платье и очки округлой формы. На вытянутом лице — полные губы-бантик и большие глаза; на вид ей нет и двадцати, но агент, у которого Хонджун снял её, доказывал обратное.       Не проронив ни слова, хозяин дома и его спутница шагнули на второй этаж, как вдруг из-за угла выскочила продолговатая фигура. Человек суетился и чуть не сбил Хонджуна с ног, но, увидев девушку, остановился.       Сонхва взглянул на девушку и Хонджуну показалось, что между ними произошел беззвучный диалог, перед тем, как Сонхва открыл рот и спросил:       — Сколько тебе лет?       — Что за вопросы, Сонхва? — попытался отрезать хозяин. Пара чёрных глаз взглянули на него, полоснув самолюбие холодным лезвием отвращения, обращенного к нему. Хонджун не видел такого Сонхва. Такого серьёзного и по-настоящему злого.       — Двадцать один, — стушевалась девушка под взглядами двух мужчин. Она неловко поправила очки вновь на переносицу и подняла взгляд на молодого черноволосого мужчину, который не был для неё незнакомцем.       — Не ври. Я помню тебя, Миён.       Хонджун увидел дрогнувшую линию губ, когда девушка сказала свой настоящий возраст. Сонхва качнулся, сделав паузу, тяжелый вздох сорвался с его губ, а голова упала вниз. Теперь он говорил так, не желая смотреть ни на кого из присутствующих.       — Я же говорил тебе, не лезь, — шептал он, однако, Хонджун проигнорировал эти слова. До него только сейчас дошло, что его обманули, так что он вытаращился на девушку, вскрикивая:       — Ты же сказала, что тебе есть двадцать!       — Через пять месяцев исполниться, — испугано ответила она, глядя на искаженное лицо заказчика.       — Ты что, не понимаешь?       В узком коридоре воздух становился жарче, тон разговора менялся, атмосфера электризовалась между двумя телами — Сонхва и Хонджуном. В чёрных глазах Сонхва сияла злость. Работа наделила его жестокостью, но и заставила учиться хладнокровию: он продумывал свои слова чётко, не спеша, перед этим внимательно изучая противника и обстановку. Хонджун же был горяч и красноречив, часто не отдавал должное словам в ссоре и потом за это крепко получал. И вот эти два человека схлестнулись: у каждого из них своя правда и своя история.       — Ей всего девятнадцать лет, Хонджун, ты не можешь так поступить, — взгляд Сонхва не мигает из-под широко раскрытых ресниц, брови приподняты, будто он пытается загипнотизировать.       — Я заплатил за неё деньги, чёрт возьми! И, если она пошла в проститутки, она выполнит свою работу как следует!       Взгляд напротив остекленел, вместе с ним застыло и время. Сонхва молчал, не от безвыходности, нет, он был пуст. Хрусталь надежды разбился в нём, рассыпался стеклянной пылью по телу, унося с собой все мысли. Он проникся этим ощущением, глубоким и звенящим, медленно погружаясь в открывшуюся перед ним бездну. Хонджун принял его молчание за победу в споре и уже собирался уходить, как Сонхва вдруг произнёс:       — Ты такой же, как они.       Хонджун обернулся.       — Повтори, что ты сказал.       — Ты такой же, как они, Ким Хонджун. Ты ничем не отличаешься от Джэсана и остальных, кого ненавидишь.       — И правда, Сонхва, я ничем от них не отличаюсь. Мы бандиты, и нам никогда не стать нормальными людьми, — усмехнулся он. Видеть разбитого Сонхва почему-то доставляло ему удовольствие, хоть оно и было мнимым.       — Ты не способен на любовь, Ким Хонджун. Ты умеешь только разрушать и убивать, любовь же для тебя недоступна, — эти слова, словно пощёчина, ударили уже уходившего Хонджуна похлеще кулака. Да что вообще он знает о Хонджуне? Хонджун был в ярости, вернее сказать — в агонии. — Тебе больше не нужно скрывать своё грязное нутро, — последние два слова Сонхва сказал с особым отвращением, будто выплёвывая, — ты мерзавец.       — А ты такой же, как они, Сонхва. Знай своё место и прекрати лезть в дела, которые тебя не касаются.       Он победил. Теперь, это было точно. Нанёс фатальный удар бездумно, наполненный слепой злостью, выпалил то, о чём стыдно задуматься, но победил. Сонхва остался стоять, медленно превращаясь в мраморную статую: грациозную и холодную.       — Иди прочь, — два слова.       У Хонджуна в подчинении тридцать человек, не менее, в кулаке — несколько бандитских группировок. От его слова зависели многие, его принимали с почётом в странах Южной Америки и Европы. Самоуверенный дерзкий характер делали его неукротимым, вечно делающим всё наперекор, порой слишком заносчивым. Но эти два слова подчинили его себе. «Иди прочь» — и он ушёл, не пререкаясь. Не с Сонхва, который остался в коридоре, а потом развернулся и пошёл по лестнице вниз.       И вот, Хонджун снова здесь, в унылой, утратившей весь блеск, спальне с очередной проституткой на кровати. Она была другая, отличалась от всех остальных: грудь у неё была маленькая, можно сказать, она даже не была похожа на женскую; острые линии худощавого тела ярко выделялись на фоне всех остальных, так же здесь ранее лежавших. Она была черноволосая и страшно молодая. И она была теперь с ним, со страшным чудовищем в облике симпатичного молодого человека с волосами цвета сена и тёмными миндалевидными глазами, что смотрели на неё угрюмо.       Грудь медленно разрывало, словно кто-то пытался вспороть его острыми крюками, грубо вонзив их между рёбер. Глаза не видели ничего, кроме светлых аккуратных плеч и спускающихся на них чёрных кудрей. Сердце стучало так сильно, что гулом своим наполняло эту комнату. Хонджун закрыл глаза, когда почувствовал, как проникает в чужое тело. Он не хотел ни о чём думать, но мысли из раза в раз приводили его к вытянутой шее, что пахла ванилью так сладко, и к которой ему повезло прикоснуться лишь раз.       Молодая девушка, не зная, что делать, попробовала издать стон. Хонджун шикнул на неё почти сразу же.       — Молчи, я не хочу ничего слышать, — это было: «Молчи, я не хочу тебя слышать».       Ему казалось, он слышит плач. Грудь продолжило рвать изнутри, будто сердце вот-вот готово было вырваться наружу. На губах держался солёный вкус собственных слёз. Темнота обступала его со всех сторон, так что мужчина прибавил темп, чтобы не затеряться в ней, как будто у него были шансы от неё сбежать. Только от собственной души не убежишь, разве что, если не умираешь. Хонджун не чувствовал ничего, кроме тупой боли. Погружаясь глубоко, он будто что-то искал — ответ в ощущениях, которые могла дать ему эта девушка. Но внутри было всё так же пусто. Его тело показалось ему таким же незнакомым, как и Миён перед ним: обессиленным, ватным, чужим. Продолжая, он смотрел на её подрагивающие ресницы и с каждым новым толчком чувствовал, как дальше она уходила от него. Они, наверное, все так делают, когда их берут, они закрывают глаза и погружаются в сон, лишь бы не видеть и не чувствовать; лишь бы не думать о том, что происходит наяву. Воспоминание о светлом лице обожгло щёку горячей слезой: Хонджун понял, что каждое столкновение — не притяжение, а толчок ещё дальше. Дальше от этого мира, от Сонхва, который погружался в тот же сон, что и Миён, когда такой, как Хонджун терзал его тело.       В одно мгновение — вспышка. Исчезло всё: грудь вспороли резким движением и из неё вылилась вся та грязь, что жила в нём так долго; обиды, злость, ненависть, желание победить во что бы то ни стало — всё пролилось сквозь большую дыру, а потом, настала темнота. Хонджун рухнул на локти, издав глухой хрип. Его нос коснулся светлого подбородка, склонившись над безмолвно лежащей девушкой, он вдруг вздрогнул.       Хонджун остался один. Собственными руками он отверг то, что было ему дано свыше. Почему это всегда происходило с ним? Он отогнал мысли о несправедливости, к которым прибегал раньше. Это была его вина. Кто знал, могло ли быть что-то большее между ним и Сонхва, чем статус обычных сожителей? Был ли у Хонджуна шанс подобраться к нему так близко, стать тем, кому Сонхва поверит невзирая на колючий опыт? Может быть, он был, но теперь — нет. Хонджун сам забрал его у себя: нанёс непростительный удар из-за какой-то глупости, просто вспылил, в очередной раз не подумав о последствиях. Он ранил, вернее сказать, убил человека, созданного из аромата домашнего кофе и нежной ванили, теплой хрустящей постели после тяжелого дня, уединенного молчания и дыхания в ночи. Что с ним сейчас? Хонджун хочет знать. И к чёрту всё это: до этого мига он был лишь бестолковой тенью, но она исчезла, и вместо неё в грудь проникал аромат ванили, а ещё тепло, возникавшее от мысли о Сонхва.       Удивительно, как быстро в его тело вернулись силы. Они поднялся с кровати, на которой ещё лежала обмякшая девушка. Её глаза были закрыты, так что Хонджун испугался, что с ней что-то случилось. Но она довольно быстро опомнилась, когда она открыла глаза, то увидела, что её тело было прикрыто простынёй, а сам мужчина уже был одет.       — Ты можешь воспользоваться ванной, если хочешь, — она отказалась.       Хонджун лишь пожал плечами, отвернувшись, чтобы она смогла одеться. Он никогда этого не делал, но с той минуты в нём что-то щелкнуло. Достав кошелек, он выудил оттуда несколько крупных купюр и протянул девушке.       — Тут слишком много для чаевых.       — Я знаю, бери всё. Это был первый и последний раз, — она подняла на него испуганный взгляд.       — Я плохо справилась?       Хонджун нахмурился. Глядя в её полные глаза он представил, будто Сонхва говорит это одному из своих гостей. Внутри всё перевернулось от мерзости. К себе. Слова, которые он наговорил на лестнице, начали всплывать в его голове, приводя в ужас.       — Всё в порядке. Это подарок…Не трать молодость на это дерьмо, найди себе другую работу.       Похоже, его слова кольнули девушку: она кивнула, тихо прошептав «спасибо». Он провёл её и посадил в машину. Ещё мгновение — и она исчезла из виду, мигнув фарами на прощание, и он вновь остался один.       Хонджун поёжился скорее не от холода, а от мысли о предстоящем разговоре. Пока он шёл в дом сквозь опустившиеся сумерки, каждый его шаг приносил с собой ещё более страшную мысль. Картинки с Сонхва, говорящем ему, что хочет уйти, что хочет вернуться к Джэсану, ведь это то, место, которому он принадлежит (по логике Хонджуна пару часов назад), заставляли его руки трястись. Хонджун обнаружил, что последний раз ему было так страшно, когда палец спускал курок в голову человеку, чьи картины, хоть и были сняты со стены и сожжены дотла, оставили свой след в комнате Сонхва и в душе Хонджуна.       Тихие голоса доносились за дверью комнаты мисс Кан, но, когда он подошел, вновь умолкли. Тогда он постучал. Из комнаты вышла женщина, не дав заглянуть во внутрь, она тихо закрыла дверь. Когда их взгляды встретились, Хонджун не узнал собственную служанку: в её вечно улыбающихся глазах вдруг появилась враждебность. Она долго молчала, и лучше бы она отчитала Хонджуна, как ребёнка, нежели вот так показала своё разочарование. Ведь именно это его торкнуло.       — Нужна моя помощь, господин Ким?       — Мисс Кан, я хочу поговорить с ним.       Женщина покачала головой.       — Господин Ким, я редко иду вам наперекор, вы знаете… — начала она и голос её был поникшим. — Но, я боюсь, это не тот случай.       — Вы слышали наш разговор? — она кивнула.       — Весь дом слышал, господин. И вы сделали большую ошибку, — она понизила голос и продолжила, видимо, не желая, чтобы кто-то ещё их услышал. — Я знаю, вы привязались к нему, но будет лучше, если вы отпустите Сонхва: нечего сеять надежду, если вы так легко готовы отказаться от плодов…       — Но я…— его голос звучал слишком высоко из-за подступивших слёз. — Мисс Кан, вы правда думаете, что Сонхва прав?       — Он не знает о вас некоторых вещей, каких знаю я, господин. Так что нет, я не во всём с ним согласна. Но он бы так не сказал, не увидь он в вас то, что ему так знакомо.       И тогда Хонджун разрыдался. Впервые за несколько лет. Горячие слёзы струились по его щекам, размывая силуэт женщины. Ему было тошно от самого себя. Настолько сильно, что хотелось расцарапать всю спину и снять с себя кожу.       — Мисс Кан, я не знаю, как правильно поступить, — руки закрыли его лицо и стало трудно разбирать, что он говорил. — Я не знаю, как так получилось. В один момент я просто разозлился и уже не понимал, что происходит. Я не хотел этого говорить, мисс Кан, вы верите мне? Я не хочу, чтобы всё так заканчивалось!       Мисс Кан смотрела на господина с сожалением. Вскоре, не выдержав, она шагнула к нему навстречу. Сердце её разбилось.       — Все вы чьи-то дети, — она раскрыла свои старческие руки — Хонджун бросился к ней в объятия.       Она успокаивала молодого человека минут пять, укачивая его, насколько позволяли ей силы. От неё пахло специями из сегодняшнего ужина, который Хонджун пропустил, и ванилью. От этого его сердце дрогнуло: он вспомнил, зачем пришел. Отстранившись первый, Хонджун почувствовал руку на своём плече: мисс Кан уже заведомо знала, что он скажет:       — Мне нужно с ним поговорить.       — Не подведите меня.       Мисс Кан осталась стоять в коридоре, а он, затаив дыхание, зашел в приоткрытую дверь. Сразу обволок его нежный знакомый запах, который находил его везде, в каждом мгновении, на каждом шагу. Когда он зашел в комнату мисс Кан, время будто остановило свой ход. Не было ничего кроме него и чёрных кудрей, расстилавшихся по подушке.       Сонхва лежал к нему спиной, поджав под себя ноги и чуть сгорбившись. На нём была всё та же лиловая пижама, и всё те же густые волны рассыпались по постели. Хонджун сначала стоял, созерцая. Затем, сделал шаг, потом, ещё один, и так дошел до кровати, опустившись на колени.       — Сонхва…— позвал он. Ответа не последовало. — Сонхва, прости меня.       Его голос, хоть он и говорил шепотом, прозвучал громом в этой тихой комнате. Мужчина на кровати не шелохнулся.       — Я был не в себе, Сонхва. Этого не должно было случится, — он шмыгнул носом, будто в подтверждении. — Я не знаю, что на меня нашло тогда…Я был зол, понимаешь? Я хотел, — он запнулся, — отомстить тебе за те слова. Это всё так глупо!       Он закрыл лицо руками, едва ли это могло исправить ситуацию. Но в ответ гремела тишина.       — Я не такой, как они, — надрывался он, сжимая в руках соломенные клоки. Он уговаривал не Сонхва, а в первую очередь себя, но внутренний голос оглушительно вторил обратное.       Человек по-прежнему молчал, уходя всё дальше, глубоко в себя, свои раздумья; дальше от этого мира, от Хонджуна. И тот почувствовал это. В уголках глаз вновь скопились слёзы — Хонджун окончательно сломался.       — Сонхва… — звал он сиплым голосом. — Помнишь, ты спрашивал меня о том, где настоящий Хонджун? — слышится шорох, но Хонджун уже давно не слышит. Он говорит и говорит, вся скопившаяся боль льется из него, расшатанного сосуда. — Он здесь, Сонхва. Это я.       Когда он поднимает вновь взгляд, то видит уже не лиловую спину, а миловидное лицо. Охает от удивления, разглядывая опухшие веки: Сонхва сильно плакал и, видимо, растер глаза руками. Подсохшие дорожки слёз всё ещё виднелись на его тусклых щеках, нос покраснел и губы были разодраны в кровь, так что покрылись корочкой. Но даже так он был красив.       — Там был не я… — шепчут судорожно губы, пока глаза с надеждой глядят в другие.       — Я не верю тебе, — он верит, Хонджун видит это на дне красивых чёрных глаз.       — Я не думал никогда про тебя так, Сонхва. Это ошибка. Все слова — ошибка.       — Не верю тебе, — шепчут алые губы противоречиво руке, что гладит его соломенные волосы нежно.       Хонджун испытывающие заглядывает в чёрные колодца и тает, тает от красоты. Прохладные пальцы касаниями покалывают на его горячей щеке; у Сонхва руки бархатные и пахнут приятно, и почему-то прикосновения напоминают материнские. Хонджун помнит последнюю его ночь с матерью, перед рассветом, как они сидели на полу их маленькой убогой квартиры. Тогда она точно так же гладила своего плачущего семилетнего ребёнка. С того дня прошло много лет, но вот, Хонджун вновь здесь и запах ванили, и эти прикосновения дарят ему покой. Покой, который он так долго искал.       Но иллюзия резко схлопнулась в пространстве, дыхание сбивается, тишину прерывает сиплый голос Сонхва, который уже встаёт с кровати:       — Пойдем, не будем мешать мисс Кан отдыхать.       Домохозяйка встретила их на кухне. Ничего не сказав, она лишь пожелала им спокойной ночи и удалилась, прихрамывая. Мужчины по очереди поднялись на второй этаж. Переглянувшись в последний раз, они замерли на секунду.       — Спокойной ночи, — сказал Хонджун, но его голос лишь разбился о чужие стеклянные глаза. В ответ его встретила тишина.       С того вечера в доме больше не появлялись девушки из публичных домов. Хонджун вновь слышал шаги и шуршание до поздней ночи в соседней комнате, его вновь окружал запах ванили и сердце наполнялось чувством уюта во время ужинов, когда вся троица собиралась в одном месте. Однако, что-то темное всё же нависало над ними, стоило им с Сонхва оказаться так близко. Хонджун чувствовал эту тяжесть, глядя в чёрные глаза напротив. Он вновь находил их поразительно красивыми.       Мисс Кан приготовила восхитительный ужин, или, может, это Хонджун отвык от горячей домашней еды, разделенной в компании. Ведь до этого он питался один, холодными остатками глубокой ночью. Или вообще не ел, потому и осунулся. Но всё же, даже такая молчаливая компания женщины и молодого парня доставляли ему невероятное удовольствие. Чтобы развеять тишину, он вдруг произнёс:       — Очень вкусно, мисс Кан, — женщина удивленно взглянула на него, но затем опомнилась, погодя, и кивнула в благодарности.       — Благодарю, господин. Как ваше самочувствие?       — Уже лучше, мисс Кан. Спасибо, что заботитесь обо мне, — женщина улыбнулась.       — Как же не заботиться о вас, господин. Вы со своей работой себя вовсе не щадите.       Хонджун улыбнулся ей в ответ. Внутри зародилось вновь то теплое чувство, согревающее, будто родной дом после холодной улицы. Воодушевленный этим ощущением, мужчина повернулся к Сонхва.       — Сонхва… — его перебил звук звякнувшей посуды. Сонхва резко встал из-за стола, непривычно громко он сложил приборы на тарелку и туда же кинул использованную салфетку.       — Мисс Кан, всё было очень вкусно. Спасибо.       — Но, Сонхва… Задержись, поддержи разговор, — женщина звучала удивлено, так что Сонхва даже почувствовал легкий угол стыда за то, как сейчас ведёт себя с ней. Но всё же отрезал.       — Прошу прощения, мисс Кан, — он повернулся к Хонджуну, прищуривая не без того хищные глаза. — Нам не о чем разговаривать.       Хонджун позволил ему уйти. Затем вздохнул, подпирая голову ладонями, протер его. Мисс Кан тоже молчала, с тоской глядя в пустой коридор.       — Не принимайте близко к сердцу, господин, он всё ещё расстроен. Не хочет никому показывать то, насколько глубоко ранили его ваши слова. Ему нужно время.       — Я понимаю, мисс Кан, он имеет полное право обижаться. Просто…Я…Мне не по себе от этого. Мне хочется всё исправить, но я не знаю, как. Иногда мне кажется, что скоро я встану перед ним на колени и буду молить о прощении, — он слабо усмехнулся от этой мысли.       Он притих, опуская голову ещё ниже. Женщина следила за ним не моргая, иногда прищуривалась, размышляя.       — Я поговорю с ним, господин Ким.       — Спасибо, мисс Кан. Вы ему ближе.       Еда была уже не такой вкусной, а диалог завязывался неохотно. Вскоре Хонджун встал, ещё раз поблагодарив женщину за ужин, удалился с тяжестью в груди от произошедшей перепалки.       Сонхва сидел в комнате мисс Кан, расположившись на небольшом кресле в углу. Он рассматривал старую узорчатую салфетку на туалетном столике рядом, пытаясь успокоить колотившееся сердце. Дверь тихо открылась, пропуская пожилую женщину. Она подошла к нему.       — Сонхва.       — Я вам мешаю, мисс Кан? Я могу уйти, если хотите, — она покачала головой. Он уступил ей кресло, но она не села туда, вместо этого, взяла его молодую ладонь в свою и чуть сжала.       Во рту появился горький привкус дежавю, но Сонхва постарался не думать о Хонджуне, который держал его ладони так же однажды.       — Многие люди поступали неправильно по отношению ко мне в этой жизни, — раздался тихий голос женщины. — Некоторые слова разбивали мне сердце, какие-то — ломали то, что я создавала многие годы.       Сонхва почувствовал, как глаза начало щипать. Он не хотел, чтобы этот разговор произошел.       — То время было странным периодом. Оно не является нашей рутиной,— мужчина догадался, что она говорила про те дни, когда к Ким Хонджуну ходили девушки. — Но я так долго его знаю, Сонхва, и такие выходки не естественны ему, как и неспособность любить, о которой ты сказал.       — Тогда почему, мисс Кан? Почему он поступил так? Почему он сказал все эти слова?       Женщина помолчала.       — Мы часто делаем больно людям, которыми дорожим, потому что боимся, что они не разделяют наших чувств к ним.       — Чувств? — Сонхва горько усмехнулся. — О каких чувствах может идти речь, мисс Кан? Если бы в нём была хоть крупица уважения, мелкая доля тех чувств, о которых вы говорите, он бы не сказал этого. Он бы промолчал, ушёл, сказал что угодно — только не это. Как бы я ни старался показать им всем, что я стою чего-то большего, для них всех я всё равно клятая использованная шлюха! — он не заметил, как повысил голос, но увидев, как побледнело лицо мисс Кан, тут же умолк, позволяя слезам катиться по его щекам.       Женщина обняла его за плечи, успокаивая, она качала его из стороны в сторону, как уже сделала однажды.       — Грязное животное…почему им всем нужно только одно?       — Не говори так, Сонхва. Ты плохо знаешь господина, — мужчина поджал губы, чувствуя себя униженным такой строгостью.       — Раньше я хотел узнать его больше. Потому что я верил, что он другой, — он отпустил женщину. Его голос вновь был ровный, а глаза — пустые. — Просите, мисс Кан. Я не должен был говорить эти слова при вас. Я пойду.       — Всё в порядке, Сонхва. Позаботься о себе.       Дверь закрылась, оставив пожилую женщину совсем одну.       Сонхва был очень удивлен, как после того ужина Ким Хонджун больше не цеплялся к нему. И сейчас шла речь не про обычные попытки заговорить с ним или поухаживать — Ким Хонджун будто вычеркнул его напрочь из своей жизни. Сначала, это радовало, ведь у Сонхва появилось пространство, в котором он мог поразмышлять о случившемся. Однако, со временем такое поведение начало настораживать и даже очень обижать. Разговоры за едой не прекратились, только теперь никто не спрашивал Сонхва о чём он думает, никто не предлагал вместе выпить кофе, и не просил передать блюдо из другого конца стола. Теперь он был словно фантом: молча слушал разговор Хонджуна с домохозяйкой, не принимая участия. Хонджун обращался по имени только к мисс Кан, а если надо было добиться чего-то от Сонхва, просил женщину передать ему его слова.       Чувство оставленности росло в груди каждый день, из-за чего пропал аппетит и усилилась сонливость. Хонджун заметил эти изменения, но не стал разбираться: ведь если Сонхва хочет, чтобы от него отстали, лучшим решением будет сделать это. Так продолжалось недолго, пока терпение мисс Кан на очередном завтраке, который пропустил Сонхва, не лопнуло.       — Да что же это такое? — посетовала она, раскладывая приборы к завтраку.       — Он спит, мисс Кан, вы же знаете, — отпивая утренний кофе, ответил ей Хонджун.       — Надо пойти разбудить его.       — Не надо, мисс Кан. Пусть сам разберется.       Женщина подняла на него взгляд. Она выглядела суровой.       — Я поговорила с ним ради вас, господин, я попыталась смягчить его, ведь ваш поступок и мне был отвратителен. А вместо того, чтобы взять всё в свои руки, вы играете с ним в молчанку, — Хонджун отвернулся от неё, явно униженный таким резким замечанием.       — Я пойду разбужу его.       — Зачем?       — Ему нужна забота, а не эти игры, господин Ким.       Мисс Кан ушла, шаркая туфлями по дереву. Тогда Хонджун в два глотка допил свой кофе и тоже ушёл в гостиную, чтобы лишний раз не пересекаться с Сонхва. И дело было не в том, что Хонджун не хотел его видеть, нет, всё как раз-таки было наоборот. Часто он подглядывал за чёрными кудрями, опущенными на глаза и скрывающими их от посторонних взглядов; желал услышать голос, к которому перестал обращаться. Вот только обида за слова, услышанные за дверью женщины в тот вечер всё ещё теплилась в нём, не давая опомниться.       Сидя в гостиной, он слышал голоса, доносящиеся с кухни: мисс Кан хлопотала над явно сонным Сонхва, что отказывался есть что-то другое, кроме небольшой булочки с чаем. Хонджун не заметил, так сильно увлекшись своим телефоном, как все замолчали, и к нему приближались глухие шаги явно босых стоп. Сонхва зашел в гостиную. По нему было видно, что его только подняли с кровати: растрепанные чёрные пряди, еле как уложенные пальцами, слегка опухшее лицо и губы, и след от подушки на правой щеке. Однако, когда он заговорил, его голос звучал звонко, без единого намека на сонливость:       — Мисс Кан сказала, что ты не завтракал.       — Это правда. Тебя это волнует? — ответил Хонджун, не отрываясь от телефона.       — Почему бы не позавтракать сейчас с нами? — это не было простым предложением. Хонджун чувствовал укор в свою сторону.              — Я позавтракаю потом.       Сонхва молчал. Его бесил Ким Хонджун. Эта крашенная бошка, которая даже не удосужилась подняться и взглянуть на него, эти пальцы, неустанно клацающие дурацкий мобильник, расслабленная поза, незаинтересованный тон, который так сильно обижал. Почему он таким стал? Что Сонхва сделал не так?       — Тебе настолько противно от меня, Ким Хонджун? — мужчина в кресле напрягся, чувствуя, как изменился тон. Его глаза встретились с чёрными бусинами напротив, которые Сонхва намерено прищурил, чтобы скрыть красивый блеск и придать себе хищности. Что ж, у него получилось.       — К чему это сейчас, Сонхва?       — Что с тобой? Тебе настолько противно, что ты и сидеть со мной за столом не хочешь и не разговариваешь со мной?       Хонджун встал. Сонхва подначивал его к ссоре, и это весьма выводило его из себя.       — Угомонись.              — Угомониться? Ким Хонджун, на кой чёрт ты привел в свой дом шлюху и обеспечиваешь её, защищаешь, говоришь всякую милую дрянь, даёшь поверить в то, что всё может измениться, а потом вышвыриваешь из своей жизни, напоминая ей, что она, в первую очередь, просто игрушка?       Между ними повисло молчание. Кажется, в комнате стало жарко или это сердце Сонхва билось так сильно.       — А теперь послушай меня сюда, — голос у Хонджуна был низкий и злой. Он начал медленно подходить, почти красться. — Я привёл сюда тебя сюда как человека, чья история жизни взволновала меня. Я захотел уберечь от грязной работы, и пожертвовал очень многим ради того, чтобы ты жил здесь, а не у Чон Джэсана, в жалкой комнатушке, на которую зарабатывал своим телом…       — Тебя никто не просил об этом.       — Заткнись и молча слушай! — неожиданно рявкнул Хонджун хриплым голосом.       Он подходил всё ближе и взгляд его становился всё более злым, отчего Сонхва начал пятиться, чувствуя, как дрожит.       — Я поступил как типичный мудак, устроив здесь проходной двор и я всю жизнь буду жалеть о тех словах, сказанных тогда на этаже. Но как ты…— он замолчал на рванном вздохе, разочарованно отводя взгляд. — Как ты не можешь понять, что я тоже человек? Что каждый гребанный день я разбираюсь с этим дерьмом и еду домой с надеждой, что сюда не пожаловали неприятели?       Сонхва молчал. Чужое лицо было так близко, так что он отчетливо видел вздувшуюся вену на лбу. Слова постепенно начали обретать смысл в его остывшей голове и внутри всё неприятно стянулось от чувства стыда перед Ким Хонджуном, который как раз держал паузу. Когда он снова заговорил его голос был сиплый, в нём отчетливо различалась безысходность:       — Но ты этого никогда не понимал. Никогда мне не верил. Никогда не думал, что я могу быть кем-то кроме злодея вроде Джэсана и вечно искал во мне подвох, пока я пытался тебя защитить.       Сонхва поднял на него влажные глаза. Сердце сжалось: Хонджун увидел, что Сонхва так старательно прятал от него.       — Ты думаешь только о своей чести, Сонхва, тянешь за собой свое прошлое и не можешь избавиться от его суждений. Я не могу обвинять тебя, но и не хочу, чтобы отношения между нами, какими бы они ни были, были лишь твоей глупой затеей вернуть себе честь, которую ты сам у себя отнимаешь.       Крохотная слеза покатилась по светлой щеке, превращая Хонджуна в кляксу. Сонхва стоял, как вкопанный, переваривая чужие слова в своём обмякшем разуме.       — Мне действительно противно от тебя. От твоего эгоизма, — процедил сквозь зубы Хонджун, четко разделяя каждое слово, вкладывая в них всю свою обиду на Сонхва, самого себя и ситуацию в целом.       Вдруг, его щеку будто огрело кипятком: продолговатая ладонь хлестанула по ней с такой силой и точностью, что он даже слегка покачнулся, сразу хватаясь за ушибленное место. Сонхва ушёл, вернее сказать, убежал, шустро поднимаясь по лестнице и захлопнув дверь своей комнаты. Оставшийся стоять мужчина потирал свою щеку и тяжело вздохнул.       — Без ваших нотаций, мисс Кан, — сказал он женщине на кухне, когда они пересеклись взглядами. — Отнесите ему завтрак. Если не захочет, просто оставьте где-то у него в комнате, — служанка покорно кивнула.       Остаток дня Хонджун проводил в своей комнате. Сонхва не вышел к обеду — это было ожидаемо и никого не удивило, однако, хозяин дома всё равно продублировал мисс Кан просьбу, в надежде, что Сонхва сможет поесть в одиночестве.       Его щека всё ещё болела. Как оказалось, после удара там образовалось покраснение, слегка воспалившееся из-за чувствительной кожи. Несмотря на это, Хонджун ничего туда не прикладывал, только потирал пальцами время от времени, чтобы унять зуд. Его заботило иное. Мысли время от времени возвращали его в то мгновение, показывая его с разных сторон, будто в фильме. В своей голове Хонджун рассматривал каждый кадр, изучая выражение лица Сонхва, его позу и взгляд. И одно не давало ему покоя — та мелкая эмоция, исказившая миловидное лицо после отпущенной пощёчины. Это был испуг. Самый настоящий, который испытывают провинившиеся дети строгих родителей, например. Страх, застеливший чёрные глаза заставил Хонджуна чувствовать себя неуютно. Чего так сильно боялся Сонхва на самом деле? Мозг, как ему и свойственно, вмиг дал ему самые жестокие ответы.       Хонджун закусил губу и продолжил думать, поправив, сползающие с носа, очки для чтения. Сонхва бежал не от обиды, нет. Он бежал от страха. Эта мысль сжала ему горло, не давая вдохнуть. Хонджун понимал: Сонхва не доверяет ему. Хотя с чего бы ему это делать? Хонджун ведь такой же, каких встречал Сонхва. Или нет? Мужчина с волосами цвета сена тяжело вздохнул, утыкая взгляд в узкие строки книги, пытаясь сконцентрироваться на том, о чём они говорили.       Сумев хоть ненадолго отвлечься, Хонджун увлекся книгой. Теперь всё выглядело так, будто встало на свои места: теперь он хотя бы не сидел с пустым немигающим взглядом, погруженный в думы. Время текло медленно, он даже позволил себе расслабиться, перелистывая страницу за страницей и по ходу поправляя очки. И хотя пусть его тело комфортно развалилось на мягком кресле, внутри всё не унималась тревога. Внезапно, раздался стук.       — Войдите, — скомандовал мужчина, не отрываясь от своего занятия.       Дверь открылась немного погодя, впуская молодого человека в лиловом костюме. Хонджун поднял глаза и его сердце замерло. Прошло часов шесть с момента, как Сонхва оставил Хонджуна в гостиной, и за это время второй успел успокоиться, перебрать в голове раз сто случившийся инцидент, пожалеть о своих словах и почти сформировать извинение, но так и не мог собраться с силами. Так что когда он увидел все выплаканные чёрные глаза и неопрятный, явно обессиленный вид, он тут же прикусил язык.       — У меня есть просьба. Всего одна.       — Я тебя слушаю.       Сонхва помялся. Было видно, он ещё не был уверен в том, что собирался говорить и сильно переживал.       — Ты не можешь одолжить мне денег?              — Зачем? Я ведь и так всё оплачиваю.       — Чтобы я смог уехать, — Хонджун замер, молча уставившись на вошедшего.       — Куда уехать?       — Куда-то далеко, может, в Европу. Я неплохо владею английским, так что на улице вряд-ли останусь…       — Почему ты хочешь уехать, Сонхва?       — Здесь я остаться не могу, рано или поздно меня узнают и отловят. Необязательно Джэсан, есть много людей, которым я интересен.       — Ты хочешь уйти от меня?       — Я не хочу, но… Если так всё и будет продолжаться, разве у меня есть выбор? Если тебе сложно со мной ужиться, если я приношу одни только неприятности, — последние слова он шептал низко опустив голову. Глаза защипало от соленных слёз, что вот-вот были готовы сорваться вниз, на шикарный ковер.       — Ты никуда не поедешь.       — Что?       — Я сказал, ты никуда не поедешь, — Хонджун снял свои очки и отложил книгу. Он долго смотрел на другого и вскоре встал, подходя ближе. — Господи, Сонхва… — охнул он, приподнимая пальцами чужой подбородок и разглядывая опухшее от слёз лицо.       — Прости, я уродливо выгляжу сейчас, — смутился Сонхва и поторопился отвернуться, но пальцы мужчины вернули его в прежнее положение.       — Совсем нет, — мягко ответил Хонджун, растягивая губы в улыбке от которой внутри странно потеплело. — Мне стоит извиниться перед тобой. Прости, я был неправ, особенно те последние слова были явно лишними.       — Всё в порядке, я не держу зла, — Сонхва тяжело сглотнул, пытаясь выровнять свой голос. — Ты тоже прости меня за эти дни. Хотя в чём-то ты был всё-таки прав, я действительно вечно искал в тебе подвох и не хотел посмотреть на тебя с другой стороны, — прошептал Сонхва, пряча заплаканные глаза в чужом плече.       — Я знаю, что эта рана никогда не заживёт, — прошептал в ответ Хонджун. Он привлёк другого ближе к себе, вдыхая нежный аромат, витавший в этих шелковых чёрных кудрях. — Но мы должны попытаться.       Он ждал, когда другой соберётся. Через какое-то время, показавшись Хонджуну лишь мигом, дрожь в другом теле иссякла и они отстранились от друг друга.       — Всё в порядке, Сонхва, — так же тихо говорил Хонджун, продолжая держать чужое лицо в своих руках. Сонхва смотрит на него и в какой-то момент его взгляд меняется: он хмурится, пристально разглядывая что-то в Хонджуне. — В чём дело?       Но вместо ответа чужие прохладные пальцы дотронулись до его больной щеки. Кожу обожгло и человек зашипел, но не двинулся.       — Болит?       — Немного, сейчас уже лучше, — Сонхва улыбнулся.       — Прости за это. У меня тяжелая рука?       — Я бы сказал, что да, — они рассмеялись.       Хонджун по-прежнему чувствовал ладонь на своей щеке и это успокаивало его. Будто так и должно было быть всегда.       — Ты ничего не прикладывал? — другой отрицательно покачал головой. Почувствовав надвигающуюся неловкую паузу, он резко сменил тему:       — Присядешь?       — Да, пожалуй.       Хозяин комнаты провёл гостя к двум креслам, что стояли в глубине комнаты. На одном из них он читал: там лежала полураскрытая книга и валялись очки; это были два удобных кресла с подлокотниками и ровной спинкой, мягкая ткань совсем не прилипала к коже и не заставляла её потеть. Пока Сонхва садился, Хонджун успел укрыть его плечи и спину пледом, немного стискивая его в своих руках. По телу приятно разбежалась дрожь, высокие плечи сделали попытку дёрнуться, но ладони оставили их на месте.       — Будешь какао? Я попрошу мисс Кан сделать тебе, — Сонхва закивал, ещё слишком смущенный их близостью, чтобы заговорить.       Хонджун, наконец, оставил его плечи в покое, отходя к двери. Приоткрыв её, он крикнул:       — Мисс Кан, будьте добры, сделайте для Сонхва какао!       — И принесите лёд и полотенце! Спасибо! — тоже прокричал Сонхва, пока дверь ещё не успела закрыться.       Хонджун посмотрел на него, приятно удивлённый. Тёмные глаза излучали тепло, а губы растянулись в смущённой улыбке, пока он стоял, облокотившись плечом о косяк и завороженно разглядывал другого. Теперь он сильно отличался от того Хонджуна, каким он был сегодня утром и последние несколько недель, и это почему-то приносило дискомфорт.       — Прекрати на меня так пялиться, — сказал Сонхва вдруг, опуская голову. Его глаза всё ещё были красные и опухшие и это его нервировало.       — Пялиться? — переспросил Хонджун только шире улыбнувшись.       — Ты так скоро дыру во мне проделаешь.       — Не волнуйся, ты здесь в безопасности, — с не злостным смешком ответил Хонджун. — Ты привлекателен, от тебя сложно оторваться.       Сонхва поднял на него удивленные глаза. Но Хонджун стоял всё так же безмятежно и широко улыбаясь. Он был спокоен и уверен в себе.       — Неудачное время для комплиментов.              — Почему? Я говорю их, когда считаю нужным.       — Хочешь подбодрить меня таким способом?       — Нет, Сонхва. Я сказал это, потому что ты привлекательный.              — Прямо сейчас?       — Да.       Только что скептический и твёрдый Сонхва растерялся: Хонджун говорил слишком уверенно. Может он и вправду так думал, а, может, искусно лгал.       — И только не подумай сейчас, что я вру.       Хонджун усмехнулся наблюдая за тем, как красиво смущается Сонхва: продолговатые ладони прикрывают порозовевшие щеки, на которые спадают чёрные блестящие кудри. Сердце внутри стучит громко, кажется, оно такое большое и растет с каждым мгновением, глухо ударяясь о ребра. Хонджун молчит, затаив дыхание, и ни о чем не думает, глядя на чёрные кудри.       Он дергается от внезапного стука в дверь — за ней уже стоит мисс Кан с чашкой ароматного какао и льдом во второй руке.       — Мисс Кан, вы уже тут! — удивленно выдает хозяин комнаты, освобождая руки женщины. — Спасибо, и простите, что заставил вас подниматься сюда.       Мисс Кан кивнула ему одобряюще, но всё же заглянула в проём двери. Хонджун понял её молчаливый вопрос и привлек к себе, шепча:       — Всё в порядке, мисс Кан, я позабочусь о нём. Отдыхайте, — женщина улыбнулась ему в ответ.       — Я вам верю.       Эти слова заставили Хонджуна улыбнуться ещё шире: он не смог избавиться от этого даже тогда, когда горячая чашка напекла ему пальцы. Когда он вновь подошел к Сонхва, тот забрал лёд и полотенце у него из рук. Обвернув одно в другое, у него получилось что-то в роде холодного компресса, который он потянул к чужому лицу.       — Холодно, — пожаловался Хонджун, когда его щеки коснулось ледяное полотенце.       — Как и между нами в последнее время… — отрешенно ответил другой, глядя ни на что кроме чужой красной щеки. — И чем я только думал, отпустив эту пощечину?       — Я заслужил её, Сонхва, не кори себя, — их взгляды встретились. В чёрных глазах Хонджун увидел «нет». — Я подержу, пей, пока горячий.       Прикладывая лёд к щеке, Хонджун опустился на кресло рядом, чуть не сев на свои очки. Неловко посмеиваясь со своей неуклюжести, он вернул их на нос, а книгу — на свои колени. В это время Сонхва уже сделал первый глоток и позволил себе наконец расслабиться.       — Не знал, что ты носишь очки.       — Это для чтения, уже не всегда вижу мелкие буквы, — вздохнул Хонджун, но, взглянув на Сонхва, вдруг добавил: — Боюсь из-за тебя мне придётся носить их чаще.       — Почему это? — усмехнулся Сонхва. Его глубокий голос вибрировал по всему телу, это было до жути приятно — когда он разговаривал так сладко.       — Ты ослепительно красив.       — Ким Хонджун, будь креативнее, когда флиртуешь. Меня таким уже не удивить, — тёмные ресницы вспорхнули, словно крылья бабочки. Из-под них на Хонджуна томно глядели две чёрные жемчужины, отражавшие естественный блеск. Он оцепенел, позволяя внутри зарождаться желанию прикоснуться к чужой светлой коже и ощутить её слабое тепло.       Другой заметил, как взгляд напротив менялся, став более сосредоточенным. Так на Сонхва не смотрел ещё никто. Хонджун не был похотливым, чем отличался от тех, с кем Сонхва приходилось проводить вечера; в нём было это проклятое спокойствие, которым он наполнял воздух, так что невозможно было ему перечить. А ещё в Хонджуне была нежность — скромная, тщательно скрытая в глубине кофейных глаз. Просто так её нелегко было заметить, но у Сонхва глаз намётан, он хорошо видел то, о чем умалчивалось.       — Прости, случайно вырывалось, — он легко улыбается, делая ещё один глоток из чашки.       — Всё в порядке…       Хонджун явно не знал, куда себя деть. Сбитый с толку, он был очаровательным, и эта мысль смутила Сонхва. Он ненароком вспомнил, что недавно сказала ему мисс Кан, трепля душистые кудри: «Ты красавец, Сонхва. И долго господин не жил с такими, как ты, под одной крышей, вот он и не знает куда себя деть, стесняется.» Тогда эти слова показались разбитому Сонхва нелепостью, но сейчас, глядя на взъерошенного Хонджуна, он понял, о чём говорила женщина.       — Ты не против, если я почитаю?       — Нет, конечно, это ведь твоя комната. А ты не против, если я здесь ещё посижу?       — Сколько захочешь, Сонхва. Сколько захочешь.       Комната погрузилась в тишину, прерываемую только шелестом страниц, которые Хонджун осторожно перелистывал и тихим дыханием Сонхва, что отдыхал в кресле. Впервые за долгое время им двоим было так комфортно друг с другом. Не было ни ругани, ни тревожных мыслей, ни угрызений совести — ничего не существовало в этом крохотном пространстве комнаты кроме шуршания бумаги, дыхания и аромата ванили, вселившегося во все вещи.       Время текло незаметно. Небо за окном потемнело, ветви голых деревьев исчезли, сливаясь с ним, и за окном наступила полная темнота, прогоняющая засидевшихся мужчин спать. Сонхва заметил, как почти клюет носом, укутанный пледом и согретый в его объятиях. Хонджун всё ещё читал, но не так эффективно — это можно было понять по шелесту страниц, который становился всё реже, а паузы — длиннее.       — Я пойду, — тихо прошептал Сонхва, поднимаясь со своего места.       — Да, конечно. Прости, я зачитался, — хотел спохватиться другой, но красные глаза выдавали его усталость.       — Ничего страшного и…Спасибо.       Хонджун улыбнулся.       — Не забудь отдать мне плед. Знаю, ты любишь спать с одеялами, которые я тебе даю, но этот мне ещё нужен. Ночи ещё холодные.       Сонхва смущенно снял с плеч темный плед и свернул его на кресле. Стоя уже в проходе, он вдруг оглянулся и, улыбнувшись на прощание сказал:       — Спасибо за твою заботу сегодня. Спокойной ночи.       — Тебе за твою тоже спасибо, Сонхва. Добрых снов.       Дверь закрылась, но улыбка долго не могла сойти с двух молодых лиц, разделенных единственной стеной. Когда Хонджун лёг, аромат ванили ещё стоял в его комнате так же, как и трепет, ещё не успевший затихнуть в его груди. В темноте он разыскал плед, сложенный на кресле и шумно вдохнул запах, оставленный другим человеком. Странно, было ли это причиной того, что Сонхва спал с тем покрывалом из сада? Хонджун решил подумать об этом позже, пока его веки постепенно тяжелели.       Щека перестала болеть. Вспоминая чёрные глаза, он медленно засыпал, вдыхая ваниль и нежность, витавшие в его комнате до самого утра.

***

      Озорные лучи солнца проникали в комнату сквозь расшторенное окно, погружая комнату в мягкий свет раннего утра. Лучи попадали на край стола, за которым, не смотря на ранний час, уже сидел хозяин дома в одном только домашнем халате и плохо расчесанными волосами цвета молодого сена. Пальцы тихо перебирали клавиши на клавиатуре, пока Хонджун пялился в экран ноутбука и бормотал себе под нос. Дверь в его комнату была открыта, впуская свежий воздух и запах ванили, уже не приносящий боль и не раздражающий. Теперь, Хонджун был готов слышать его дни напролет.       Погруженный в свои дела, он не заметил, как в проёме появилась молчаливая фигура, худая, словно струнка.       — Доброе утро, — мягко поздоровался Сонхва. Ещё сонный, его голос был ниже обычного, но звучал так же мелодично и сладко, перепутав все мысли в чужой голове.       — Ах, Сонхва! Доброе утро. Прости, что не заметил тебя раньше, — Хонджун был похож на спохватившегося птенца. Сонхва это понравилось.       — Всё в порядке, я только подошёл. Уже работаешь?       Другой согласно промычал, убирая с лица упавшие на глаза волосы.       — Сонхва, ты не мог бы попросить мисс Кан сделать мне кофе?       — Мог бы.       — Спасибо, Сонхва. Огромное.       Краем уха Хонджун услышал тихий смех и тоже улыбнулся. День обещал быть хорошим.       — Не забудь позавтракать, иначе очень её разочаруешь.       — Хорошо, не забуду.       Раздались шаги — Сонхва ушёл, спускаясь по лестнице. Но Хонджун уже не мог так сконцентрироваться, как несколько минут назад. То и дело он отвлекался, замечтавшись о красиво растрёпанных после сна чёрных кудрях, ровном голосе и просачивающимся сквозь все щели сладком аромате. Он невольно посмотрел в распахнутую дверь, где ещё недавно стоял Сонхва, облокотившись на косяк. «Совсем потерял сноровку,» — подумал, отворачиваясь обратно к экрану ноутбука.       Из коридора доносились голоса, чьи-то шаги, пение птиц залетало сквозь приоткрытое окно. Дом наполняли живые звуки, делая его дружелюбным местом, из которого Хонджуну не хотелось выбираться.       И всё из-за тебя.       Глухой стук отвлёк его от раздумий. Как странно: за всё это время, Хонджун так и не занялся делами.       — Твой кофе.       Сонхва аккуратно поставил темную с золотой каёмкой чашку возле его руки. Но Хонджун не заметил ничего из этого: шоколадные глаза всё время заворожено разглядывали молодое лицо.       — Почему приносишь ты, а не мисс Кан?       — А что, моё лицо уже тебе надоело?       — Не неси глупостей, Сонхва. Я просто спрашиваю.       — Она занята завтраком, а мне несложно, — пожал он плечами, немного отходя. — Побуду немного твоей секретаршей. Так ведь можно тебе понравиться?       — Господи, Сонхва… — взмолился несчастно Хонджун, но вскоре быстро парировал: — А ты хочешь мне понравится? Вытрясешь из меня все деньги и умчишь? — усмехается он.       — Если бы я умел так с самого начала, то мы бы вряд-ли пересеклись, Хонджун, — мужчина осекся, заметив на красивых губах печальную улыбку.       — Хорошо, что не умеешь.       — Так переживаешь за свои финансы? — изгибает Сонхва красивую бровь. Он смотрит на сидящего в кресле и тот чувствует себя таким маленьким, но это на удивление приносит ему удовольствие.       — Я вообще за них не переживаю. Я рад, что мы встретились с тобой.       Сонхва сумел сдержать лицо, но заалевшие кончики ушей выдавали его с головой. Вскоре, румянцем покрылась и лебединая шея, переходящая красивыми изгибами в высокие плечи. Он смутился, будучи поразительно красивым.       — Кофе остынет, — Хонджун улыбнулся.       Вкус сразу показался ему знаковым. В нём была та самая горчинка бездонных чёрных глаз.       — Спасибо за кофе, Сонхва, — сказал он.       Другой замер в проходе, но лишь на мгновение.       — Я передам мисс Кан, — ответил он, взглянув на Хонджуна мимолётно, а потом ушёл, оставив за собой шлейф. Но глаза его блестели — Хонджун видел, он знает.       Так и проходили дни, где в каждом Сонхва нёс дымящуюся чашку на второй этаж по утрам или после обеда. Он по-прежнему говорил «это от мисс Кан», но ещё с того дня было очевидно, что Хонджун знал, что этот кофе Сонхва сам готовил для него. Получалось, они оба играли в игру, зная концовку наперёд. Но это был их небольшой секрет, шутка, понятная только им.       Хонджун наслаждался каждой минутой этого ежедневного ритуала, всегда с замиранием сердца прислушивался он к глухим шагам на лестнице. Дверь в его кабинет оставалась открытой все дольше, позволяя видеть Сонхва, иногда проходящего по коридору. В такие моменты они обычно пересекались взглядами, не всегда, ведь Ким Хонджун не знал, когда за ним подглядывали.       Он вновь ловил себя на излишней мечтательности, которая мешала работе. Стоя перед Сухо, рослым мужиком из его подчиненных, что вёл его по складу и описывал его содержание, он всё равно не мог сконцентрироваться на потоке информации. Белый шум, из которого иногда выделялись фразы «пистолетов приехало пять ящиков…блестят, новенькие!» , «автоматы новые… не хотите попробовать?».       — Нет-нет, — бормочет Хонджун будто самому себе. Знает, чего он хочет: вновь оказаться в теплой комнате и слушать за стеной размеренные шаги.       Сонхва бродит по комнате допоздна. Вот, станет будто тихо на полчаса, но потом вновь босые ступни пройдутся взад-вперёд по комнате. А Хонджун лежит и прислушивается к каждому шагу.       Стрелка часов медленно ползет к полночи, а за стеной человек всё бодрствует. И Хонджун всё чаще обращает внимание, не может уснуть, пока не наступит тишина в другой комнате. Обе стрелки уже за отметкой «двенадцать» и глаза постепенно смыкаются, но тут опять глухой стук — босые ноги спустились с кровати.       Сердце не может найти покоя. Хонджун поднимается с кровати нехотя и медленно бредет к двери мимо красивых кресел и сложенной на одном из них книги. Он не знает: правильно ли то, что он хочет сделать? Но сердце бьется встревоженно, заставляя проглотить липкую неловкость.       Хонджун тихо стучит, прикладывая ухо к двери. В ответ — шаги, шуршание и уставший голос:       — Войдите.       И он заходит.