In vino veritas

— Нападай! — поманила Данте. Улыбка давным-давно исчезла с лица, колкие словечки перестали сыпаться полчаса назад, на пальцах покраснела, стёрлась кожа, футболки промокли насквозь. — Ещё! Успев взвести Королеву только на первую степень, Нерочка махнула мечом снизу вверх — охотница незатейливым движением отбила удар. Шандарахнув от плеча, девушка думала взять силой, но та, угадав движение, отразила нападение. — Ты, что, уснула? Нападай! Кипучей горечью злоба на себя и на чёртову Данте разнеслась по телу — ученица попыталась достать наставницу в прыжке, та же мелькнула в сторону и, стоя на расстоянии, ожидала очередной атаки. Вторая ступень — мозоли на руке сорвало, кожу обожгло — девчонку понесло юлой вперёд, однако охотница ушла из-под пламени изящным па. Использовав лапу, Нерочка приблизилась к противнице, но ударить так и не смогла: меч выбило хлёстким махом. — Что с тобой сегодня? — взрыкнула Данте, бегло утерев пот со лба. — Мы уже третий час тренируемся, — воздух не успевал войти в лёгкие, как тут же выталкивался обратно. Слова свистели-хрипели, устало, измотанно. — Давай… передохнём. — Поднимай меч, — скомандовала она. Мятежник, готовый к бою, блеснул дневным солнцем. Челюсти сжались. Девушка хотела бы пожаловаться на усталость, на ломоту в теле, на содранную кожу, на жажду, на туман в голове, но не стала. Запретила себе. Потому что это просьба. Потому что это слабость. Утерев локтем влагу с лица, она взяла Королеву, нещадно мучимую сегодня, и тут же произвела верхнюю атаку на наставницу, долбя оружием с каждым разом всё сильнее и сильнее. Конечно же, та парировала удар любой степени злобы и дури. На очередной блок рука задралась к уху — никчёмной плетью упала, выпустив рукоять. — Хватит, — шепнула Нерочка. Голова бессильно качнулась. Пот застилал обзор. Грудь распирало от недостатка воздуха. Думать о том, чтобы пошевелиться, было больно. Сегодня Данте не подняла её по расписанию, потому что от ночного девичника спать оставалось 3 часа. Зато она выгнала её на тренировку — нет, на истязание — ведь заказов не предвиделось, а согнать хмельной морок необходимо. Морок, в котором охотницы выполняли абсурдные действия и отвечали на странные вопросы. Морок, в котором тонули рамки приличия, и где даже самая серьёзная дала слабину. Морок, в котором долгожданный поцелуй чудился наказанием. Запершись в спальне, девушка не могла найти себе места: посидела на неудобном стуле, с ногами, без ног, вполоборота, посидела на кровати, полежала, завернулась в одеяло, спустилась с ним на пол, подпёрла бедром подоконник. Вдруг обнаружила себя под холодным душем, обнимавшуюся за плечи, тупо разглядывавшую серо-голубой кафель, сжавшую челюсти. Среди стука капель, пробирающего озноба и расплывчатости окружения долбилась одна мысль. Какого чёрта? Какого чёрта она стояла, ощущая на подбородке сильные пальцы, и ничего не сделала, чтобы разорвать контакт? Какого чёрта она произнесла это предательское «Действие», а не отвернулась, чтобы игнорировать попытку пьяной женщины закадрить её? Какого чёрта она не оттолкнула Данте, позволив ей больше положенного? И какого чёрта та вообще поцеловала её? Всему виной спиртное. Всему виной те полушутливые-полуразвратные вопросики и вызовы. Всему виной обнажившаяся правда. Но если бы Нерочка не сказала «Действие», рискнула бы Данте? Наверное, нет. Но прозвучал призыв, побуждение, мелькнула красная тряпка, и пальцы схватили воротник, не желая разрывать близости. Но если бы она отвернулась или даже врезала бы ей лапой, попробовала бы Данте? Наверное, нет. Но губы соприкоснулись, языки пробующе встретились, влага перемешалась, сердце в экстазе колотилось о грудную клетку. Во всём виновата сама Нерочка. Так она решила. И теперь, стоя из последних сил перед наставницей, исходя потом и болью, она думала, что заслужила такую тренировку-мучение. Ей было необходимо вымести всю дурь из головы. Ей нужно понять, что совершённое по пьяни навсегда законсервируется в тягучей смоле хмеля. Ей должно осознать, что тот поцелуй для Данте — ничего не значащая блажь, очередная глупость тела. Даже если для самой девушки это был первый поцелуй. Быть может, она ошибалась — и в глубине души она была бы рада ошибиться — но не давала себе ни тени надежды на что-то. В конце концов, кто она такая? Всего лишь девчонка с улицы с худо-бедными способностями. Послушная ученица с временными приступами бунта. Она не для Данте, да и Данте — не для неё. — Ещё! — бросила наставница, откидывая со лба влажные волосы. Облик её преобразился: черты будто заострились, в нахмуренных бровях потерялась привычная беззаботность, сосредоточенность сквозила в каждом миллиметре лица. Словно на неё нацепили чужое лицо. Едва девушка подняла меч, Данте скользнула к ней — искры скрещенных лезвий осветили противниц. Старшая давила на младшую, то ли желая разрубить её пополам, то ли планируя сломать Королеву. Она пристально разглядывала лицо Нерочки в попытке найти на нём отвращение или брезгливость — и с нелепой радостью, и с ядовитым ужасом не находила ничего. — Прекрати думать! — скомандовала Данте. Непонятно, к кому она обращалась: к себе или в девчонке — но слова возымели эффект. Сбросив Мятежник в сторону, ученица ударила лапой в ребро и едва не вонзила меч в икру. Наставница увернулась, походя отражая атаки от плеч, слева, справа, с разрезающей воздух дугой, со сменой руки за спиной. А после проглядела замах в челюсть. Волосы мокрыми сосульками вернулись на лицо. — Неплохо, — фырканье в тяжёлом дыхании почти неразличимо. — Но ты можешь лучше. Охотница смутно понимала, чего добивалась: извести девчонку до потери пульса или самой одуреть от физического напряжения, услышать крик о том, что вчера было ошибкой, или добиться какого-то признания. Признания в чём? В несуществующих чувствах? Не глупи. Ты выжрала почти два литра бурды Триш, а это, на секундочку, шесть-семь бутылок виски. Удивительно, что после всего ты ещё стоять умудрялась. Но для Данте спиртное — уже не проблема, а топливо. Поэтому было бы ничуть не странно, если б после девичника она настругала демонов в подворотне, не получив ни единой царапины. Непонятно же было, почему её брешь отчуждённости дала слабину. Непонятно, отчего она вдруг нашла в себе смелость сделать первый шаг. Алкоголь, дурочка. Или же тот безмозглый комментарий про день рождения раскрыл, что девчонка — одиночка до мозга костей? Или её затравленный взгляд во время чмока с Леди толкнул её задать наиглупейший вопрос про первый чёртов поцелуй? Или развратное перевоплощение Триш всколыхнуло нечто под названием ревность? Она сопоставила ответы, она выкроила картинку — и сделала то, что сделала. Но просчиталась. Ведь обе были пьяны, и теперь обе считали, что ничего не было. Но оно, чёрт подери, случилось по-настоящему. Ты бы рассказала ей, что ты ей приходишься тётей, выбери она «Правду»? А смогла бы после этого смотреть ей в глаза? А теперь можешь? Уклоняясь от измождённых атак, сопровождаемых тихим рычанием и резкими выдохами, Данте чувствовала, как вымоталась сама. Бегущий холодящими каплями по спине пот, напряжение в плечах и кистях, пульсирующая боль на челюсти, в животе и рёбрах — всё это было необходимо ей. Чтобы прийти к равновесию. Нерочка заблокировала удар сверху, надавила и чуть не выбила Мятежник из рук. Охотница удовлетворённо махнула. — Молодец, — она одёрнула прилипшую футболку и провела ладонью под носом. — Хорошая тренировка. Королева глухо свалилась на землю, а рядом — девчонка. Сил у неё не было: грудь высоко поднималась, дабы захватить весь воздух мира, судорожно опускалась, боясь растерять драгоценный кислород, глаза бессильно закрылись, за приоткрытыми губами блестели зубы. Ни одна конечность не дёрнулась, когда Данте села около неё, подставляя лицо свежему ветру. Нет, пожалуй, подлая правда про кровную связь всё испортит. Девчонка перестанет ей доверять, ведь та не сообщила самого важного в её жизни: она — не одна, у неё есть настоящая семья. Но когда она должна была это сказать? При встрече в Фортуне Данте сомневалась, было ли возможным, чтобы братец Мне-нужно-больше-силы успел где-то, на отдалённом клочке земли, заделать ребёнка. А почувствовав всплеск родной демонической энергии, поняла, что сомнения излишни, но времени объяснять нет. Хотя на площади, когда Санктус растворился, Спаситель разломался, двое главных героев и возлюбленная одного из них остались в живых, сказать правду стоило бы. Время подходящее. Но ты ограничилась намёком и сбежала. Как всегда, сбежала от проблемы. Вот только теперь проблема вернулась, и она разрастается с каждым днём всё больше. После поцелуя она исполинским Дамокловым мечом нависла над шеей Данте. Пусть будет то, что будет. Если правда вскроется и Нерочка пошлёт наставницу далеко и надолго, то поделом ей. Она заслужила такое отношение. И если девчонка с относительной лёгкостью примет факт биологического родства, то значит… У судьбы скверное чувство юмора, верно? — Данте, — хрипло позвала девушка, не поднимая век. В ответ охотница промычала: раскрывать рот было лень. Выглянувшее из-за облаков солнце упало на внутренний двор, оставляя тёплые прикосновения на измотанных женщинах. — Ты действительно убила своего брата? Горящие алым глаза, мраморная кожа, испещрённая тёмно-синими венами-червяками, белоснежные, идеально уложенные назад волосы. Невообразимо высокий рост из-за громоздких лат, рогатый шлем с белыми и красными трещинами, длинный серо-фиолетовый плащ, огромный тесак в руках — не изящная Ямато. И предсмертный агонический стон. То, о чём она не любит, не хочет, не может вспоминать, выплывает из омута памяти не кровавым укором, а блеклым фантомом. Она кивнула. — Да, — отозвалась Данте. Простое слово, но сколько сил необходимо, чтобы его произнести! — Мне жаль, — вздохнула Нерочка. — Думаю, он был таким же прекрасным воином, как ты. Утомлённо утерев стекающую по виску каплю, охотница хмыкнула. Удивительно, что у неё остались силы хоть на что-то: тренировка выдалась поистине изнуряющей. Надо было остановиться, когда девчонка попросила, — упрямство же никуда не денешь. — Нет. Он был лучше меня, — голос звучал тепло, с ноткой печали, как первый осенний дождь. — Не сомневаюсь, — девушка не стала спорить, что Вергилий был как минимум дважды побеждён сестрой, которая точно знает, каким был брат на самом деле. Быть может, даже та грубая характеристика, прозвучавшая из нетрезвого рта Данте, была ложной или полностью, или частично. — Он был лучше во всём. И это так несправедливо, что он умер. Солнце скрылось за облаками, пряча ласковые лучи. Освежающий ветер холодил пропотевшие тела, осушал мокрые волосы. Смогла бы ты остановить его от прыжка в бездну? Смогла бы ты предотвратить те битвы среди руин? Смогла бы ты остановить свой меч от разящего удара? Не проси невозможного. В венах Вергилия бежала лютая брезгливость к Данте, что до власти Мундуса, что после. Голова Вергилия полнилась лишь одной жаждой силы, а Ямато трепетала, пронзая тело сестры из раза в раз. Невозможно изменить то, что предначертано судьбой. Той самой судьбой, что свела тебя с дочерью брата? — Как думаешь, что бы было, если бы он послушал тебя и не отправился в Ад? — голос девчонки донёсся откуда-то издалека. Уже много лет она задумывалась над этим вопросом, но ответ на него такой же, как и на все иные, что связаны с её жизнью: невозможно. Тогда Вергилия нельзя было образумить: даже после слезодавительной тирады, даже после жестокой дуэли он остался верен себе. — Он бы не послушал, — со вздохом ответила охотница и откинулась назад на локти. — Почему так думаешь? Может, если подобрать нужные слова, даже «эгоистичная упрямая сволочь» пересмотрит свои взгляды? — Только не Вергилий, — в мимолётной улыбке отразилась скорбь, но девчонка не видела её. — Ты не представляешь, сколько раз мы с ним дрались из-за его остолопства. — Хочешь сказать, что он один во всём виноват? — ученица, поморщившись, заложила руку за голову. — Нет, — звучало неуверенно. Она чётко понимала, что решения и действия их двоих так исказили отношения, и уж если кто-то и был виноват, то оба. — Конечно, нет. Просто иногда он вёл себя, как последний козёл. — Прямо как ты? — фыркнула девчонка. — Эй! — Данте толкнула её в бок. — Когда это я вела себя так? — Эм-м, постоянно? — сжатые губы всё же прорвало смехом, и женщина накинулась, выцеливая места для щекотки. Тело с болью и ломотой отзывалось на движения: Нерочка пыталась увернуться от прикосновений к животу, подмышкам и под коленями, шипела, когда мышцы напрягались от смеха, но не могла остановить его. Она безуспешно пыталась перехватить руки охотницы — та слишком быстро меняла позиции, находя новые и новые чувствительные места. — Ладно-ладно, — захлёбываясь смехом, говорила девчонка. — Я пошутила. Пошутила! Но Данте не уступала и щекотала, и давила, и щипала её. Больно двинуть конечностями, смех колол пресс, затвердевший, напряжённый до рези, лицо натягивалось от улыбки, и слёзы бежали из глаз. Девчонка беззвучно просила остановиться и впустую закрывалась ладонями и предплечьями — та всё равно доставала. Она успела перехватить запястье, и охотница застыла. За мутными слезами девушка едва могла разглядеть улыбку на её лице, трясущиеся от смеха плечи. Чуть успокоившись, она ощутила горячее прикосновение пальцев к животу под задравшейся футболкой и, осознав его, замерла в нелепой позе, с загнутыми ногами, почти на боку, с запрокинутой головой. Там, где кожа встречалась с кожей, пылало, пульсировало, горело. Казалось, что сердцебиение сконцентрировалось только в месте прикосновения, убежав из груди, исчезнув из всего тела. Нерочка смотрела в сине-зелёные глаза и боялась, что наставница почует нечто неладное, что-то, что скрыто даже от самой девушки, нечто недозволительное. Склонившись над ней, Данте шепнула: — И когда это я вела себя, как коза? — Вот сейчас, — едва улыбнулась ученица. — О-о как, — голос вдруг сделался ниже, грубее. В глазах блеснуло озорство. Лицо приблизилось. — Но тебе же это нравится. — Неправда, — полуулыбка не исчезла. Когти на запястье сжались крепче. Девушка сомневалась в себе, в своих чувствах, желаниях и возможностях, переживала, что если случится и что если не случится. И сказала на выдохе: — Меня это всегда бесит в тебе. Скользнула ухмылка довольства. Горячие, солёные губы коснулись девчачьих, сухих, дрогнувших. Данте не медлила на этот раз, властно обхватывая поочередно верхнюю и нижнюю губы. Держащая за запястье лапа перекинулась выше локтя. В поцелуе не хватало воздуха, и, отстранившись, охотница выцеловала дорожку по щеке, к мочке уха. Девушка слабо запротестовала, уперев руку в плечо: — Данте, я же грязная… Но той было плевать, и она вновь прильнула к юным губам. Касалась кончиком языка припухлой кожи, ощущая солоноватый вкус. Чуть прикусывала её, оттягивала, словно пробовала, как далеко можно зайти, какой ещё выигрыш можно урвать. И Нерочка не сопротивлялась, поглощённая бурлящими ощущениями, позволяя той безраздельно хозяйничать. Рука её незаметно для хозяйки переместилась на воротник, опять схватив за него, не давая охотнице убежать. Хоть та и не пыталась удрать, её всё же позабавило желание быть ближе — мимолётная усмешка в поцелуе. Решившись на инициативу, девушка приподнялась на локте и зубами ухватилась за нижнюю губу Данте. В секундном взгляде из-под ресниц она заметила голодное желание напротив и вернула сладкий, пылкий поцелуй. Лицо горело, лапа безотчётно брела по плечу к шее, чтобы притянуть ближе. Горячие пальцы на животе девушки дёрнулись, сжались, осторожно переместились на талию, к спине, увлекая к женщине. Молодая кожа, несмотря на долгую изнуряющую тренировку, казалась гладкой и нежной, и Данте охнула в губы девчонки при мысли о её нагом теле. И, чёрт, она бы соврала, если бы сказала, что не думала о Нерочке в сексуальном ключе. И, дважды чёрт, она бы нагло соврала, если бы сказала, что не хотела взять её прямо во дворе. Раз за разом касаясь податливых губ, она думала, что сошла с ума, если повторила свою вчерашнюю глупость. Она думала, что перестала владеть собой, если не может оторваться от неё, если сильнее и крепче прижимает девчонку. Она думала, что ей придётся гореть в Аду за то, что глупое сердце выбрало никого иного, как племянницу. Но Ад равнодушен к её падению. За жаждущими прикосновениями и поцелуями перестало хватать воздуха, и Данте сместилась, укусив девушку за ухо. Та отстранилась, мягко толкнув её в плечо. Глаза потупились, что-то выискивая на земле. Пальцы охотницы осторожно убрали растрёпанные волосы за ухо, открыв розовые щёки. — Я… — выдавила из себя Нерочка. — Если не хочешь, мы не будем говорить об этом, — шепнула женщина, удивляясь своему внешнему спокойствию при внутреннем безумном стуке сердца. — Если не хочешь, мы вообще ничего не будем делать с этим. Рука в кольцах перехватила пальцы на её подбородке и переплела их. Голубые глаза, чистые, как озёра, поднялись на охотницу в молчаливой просьбе. Язык быстро облизнул подсохшие губы, словно стирая их поцелуй или навсегда скрывая его от мира. — Я… не знаю, — призналась девушка. — Я не знаю, чего я хочу. — Хорошо, — кивнула Данте. — У нас есть время, чтобы разобраться. Нерочка не видела ни фальши, ни сомнения на её лице, и она поверила ей. Поверила, что у них может быть всё хорошо.

***

Ещё раз или два дамочки устраивали безумные посиделки в офисе. Уже, конечно, без бутылочки, но результат был одинаков: девушка краснела за них больше, чем за себя. И все женщины напивались едва ли не до беспамятства. Ещё раз или два Нерочка ломала себе ногу или руку. Правда, умудрилась залечить перелом за ночь, чем особенно удивила и обрадовала наставницу. Сначала та отчитала ученицу за опрометчивость и безрассудство, но после удостоила нежного беспокойного поцелуя. И не раз, и не два они вдвоём с Данте отправлялись на задание, строгали демонов, зачищали улицы, истребляли орды. Иногда они делили заказы между собой: охотница уезжала в соседние города, девчонка орудовала здесь. У них получилось скопить некое подобие состояния, на которое они, не торопясь, сделали ремонт во всём офисе: и в холле, и в спальнях, и в ванной. Каждое утро — тренировка, не истязающая, не до одури. Почти каждый вечер — совместный ужин, приготовленный девушкой. Год пролетел незаметно. Нерочка выбрила затылок, оставив чуть укороченную чёлку. На что охотница, обнаружив её в первый раз в таком виде, смерила девчонку неодобрительным взглядом и оставила едкие комментарии при себе: если той нравится сие безобразие, пусть с ним и ходит. На месте кожаного ремня появился чёрный шнурок с незатейливым цветком. Плащ с алым символом Ордена отправлен пылиться к старым плащам Данте — на вешалке теперь красуется полуночно-синий плащ, со сверкающими застёжками на груди, с ремнями по бокам и кожаными вставками на плечах. Она нашла его на какой-то барахолке, уже потёртый, поношенный, но добротный, стильный, — и сразу выкупила. Во время ремонта многое, что хранилось в кладовке, в коробках и ящичках, выбросили. Однако найденная вывеска, пропутешествовавшая до острова и обратно, осталась и теперь красовалась на стене в спальне девушки. — Зачем ты отправила это мне? — поинтересовалась Нерочка, разглядывая завитушки букв. — Чтобы показать своё доверие, — охотница устроила на макушке девчонки подбородок, обнимая её со спины. — Разве Ямато было недостаточно? — Скажем так, Ямато не принадлежит конкретно мне, скорее, моей семье. А вывеска — это то, чем я могла поделиться только от себя. — Ты и есть последний член твоей семьи, Данте, — поправила её ученица. — Значит, меч принадлежит тебе. — Ямато никогда особо не любила меня, — она провела подушечками пальцев по краю челюсти Нерочки, её голова ненароком потянулась за ними. — Такое привередливое оружие. — Но это не означает, что ты можешь раздавать его кому попало, — взгляд с укоризной поднялся на женщину. — А я — не «кому попало», а тебе, — она наклонила голову, и последнее слово тёплым дыханием осело на нежной коже. Данте целовала её, осторожно придерживая голову, мягко прижимаясь губами к губам. Ежевечерне Нерочка смотрела на горящие слова и думала, что за закрытыми дверями им не место. Нужен какой-нибудь автомобиль или фургон, чтобы агентство смогло выезжать на дальние заказы без трудностей и проволочек. Чтобы расширить сферу влияния конторы. Чтобы они с Данте не разделялись. Поэтому девушка откладывала свои деньги. Поэтому она тайком от наставницы выучилась водить машину. Поэтому как-то раз она просто сообщила: — Завтра я покупаю фургон для агентства. Она думала, что огорошит женщину признанием, но та лишь кивнула, и из-за журнала донеслось: — Куда поставишь? А об этом ученица не подумала. Своих денег хватит лишь на машину, но не на аренду гаража, не на дополнительный комплект колёс, не на проведение стандартного технического обслуживания. И увидела протянутые ключи. — Через здание — гараж. Он твой, — как-то чересчур сухо получилось у Данте, будто она обижалась. Хотя тётушка замечала блестящие идеей глаза девчонки, припрятанные брошюрки с автомобилями, правилами, ремонтными подсказками, каталоги, книги и откуда-то выхваченные тетрадки, она не выдавала, что знает о планах Нерочки. И на всякий случай скопила небольшой капиталец, который ушёл на выкуп права собственности. — Спасибо, — ошарашенно проговорила девчонка. Не менее ошарашенно она подошла к охотнице и, обвив вокруг шеи, крепко обняла. Ей было чуточку стыдно, что она не поделилась своими планами о передвижном агентстве. И ей было до дрожи приятно, что женщина подумала за неё на несколько шагов вперёд. Значит, той не плевать. Значит, она действительно заботится. Открывая гараж впервые, Нерочка не могла совладать с трясущимися руками — так близка была её мечта. Она всё ещё, как и год назад, хотела стать охотницей на демонов, похожей на Данте. Но работа под тотальным контролем, пусть и ослабевающим с каждым десятком заказов, иногда давила на неё: хотелось быть более самостоятельной, более свободной. И передвижное агентство могло ей в этом помочь. Пустое место в гараже вскоре заняли беловатый фургон, ящики с инструментами, склянки, банки с маслом, смазками, очистителем, баллоны с газом, сменные колёса, старые движки, рабочие и раздолбанные, но оставленные на случай — «вдруг пригодятся». Фургон покрасили в бледно-жёлтый и серый — не выбивается, но выглядит оригинально — оснастили душем, музыкальным автоматом, мини-станцией для починки и подзаправки Королевы, холодильником и диваном. Вернее, разбиралась с этим Нерочка, как юный техник, а охотница помогала ей. И когда заветная надпись загорелась синим на стене машины, девчонка вновь бросилась в объятия. Щекоча Данте длинной чёлкой, она поцеловала её в щёку и крепко сжала в плечах, — так хорошо ей было, и это хорошо она хотела передать наставнице. И та радовалась, пока радовалась ученица. Теперь контора выбиралась дальше, чем в соседний город. Моррисон чудесным образом подёргал ниточки своих связей, и неблизкие заказы стали для них обыденностью. Они пропадали неделями, зачищая районы в крупных и мелких городах. Они не появлялись месяцами в офисе с красной вывеской над входом, потому что в соседнем регионе слёзно просили истребить измучивших жителей демонов. И пока охотницы отсутствовали, Леди, Триш или Моррисон присматривали за старой конторой. Но за всей суматохой перемен Нерочка не переставала думать. Ей было несколько стыдно перед Данте, что та дала ей время — сколько угодно времени — но она тянула, тянула, тянула. Она боялась, что какое-нибудь неловкое решение, типа чёртового поцелуя на площади, сломает их отношения. Она боялась, что ощутит себя настолько независимой, что сможет легко и просто уйти от наставницы, спустя время забыть её, их тренировки, их перепалки, их поцелуи. Она боялась, что потраченное время вновь обернётся жгучей болью одиночества. Девушка успокаивала себя тем, что не всё в мире бывает вечно, и, может быть, когда-нибудь их отношения кончатся, так и не начавшись толком. Ведь они балансировали, как канатоходцы, на тонкой линии иерархической и сексуальной связей. А баланс — штука хрупкая, и что угодно может качнуть его. Данте же, как и обещала, ждала. Терпеливо ждала. И удивляла саму себя. Раньше она бы не стала церемониться ни с кем, давая время, место и карт-бланш на любую дурь. Она бы напилась до мутных мыслей, до автоматического движения рукой от рта и обратно до стойки, до тянущей тяжести в животе, что может быть разрешена только единственным способом. Она бы подцепила очередного прячущего себя в стакане или очередную сбежавшую от внимания бесчисленных ухажёров. Она бы, отдавая себе полный отчёт, но ничуть не упрекая себя за содеянное, провела жаркую ночь, залитую алкоголем, стонами и оргазмами. Раньше, но не теперь. Теперь она довольствовалась парой-тройкой банок пива, которое даже не туманило голову, целомудренным чмоком в щёку или едва распаляющим желание поцелуем с мимолётным укусом. Хотя однажды этого ей показалось отвратительно мало. Это был один из тех вечеров, когда Нерочка возвращалась уставшая, без крошечного желания готовить ужин, когда они заказывали любимую пиццу Данте, распивали по бутылочке и расходились по спальням. Девчонка ухватила последний кусок и, видимо, чтобы подразнить охотницу, потрясла им над головой женщины. Та сделала вид, что отберёт кусочек, и ученица тут же надкусила его, с превосходством облизнувшись и отпив из горла. Данте фыркнула и, взявшись за свободное запястье, укусила девушку в ладонь между большим и указательным пальцами. — Эй! Меня нет в сегодняшнем меню, — возмутилась Нерочка и попыталась выдернуть руку. — Очень жаль, — буркнула охотница, вгрызаясь в палец над кольцом. — Значит, нам надо пересмотреть меню, — когда она зажала зубами средний палец, девчонка дёрнулась. — Перестань, Данте, — бледно запротестовала ученица, слегка потянув руку на себя. Зубы впились в кожу сильнее. — Ай! — Поосторожнее, а то останешься без пальцев, — она обхватила губами крайнюю фалангу безымянного пальца, что испуганно дрогнул в теплоте рта. — Или без руки, — она потёрлась щекой о тыльную сторону ладони, о предплечье, едва прикусив кожу у локтя. — Или без шеи, — горячее дыхание коснулось коротких волосков у затылка. — Или без губ, — повернув покрасневшее лицо к себе, охотница привлекла её в поцелуй, сочный, со вкусом поджаренной пиццы. Как голодная, Данте облизывала аппетитные губы, покусывала их, прижимала к своим. Она врывалась в чужой рот, нагло и бесцеремонно, ощущая гибкость языка, призрачную солоноватость сыра, особую влажность от её движений. Она возвращалась к себе, не давая Нерочке сойти с ума окончательно. У неё же кружило голову от сочетания девчонки и пиццы. И, готовая поклясться, она бы вечно целовала её. Помня о своём обещании, наставница разорвала поцелуй и молча ретировалась на второй этаж под удивлённо-печальный взгляд. В голове стучала мысль о собственной глупости и никчёмности, пульсирующей кровью она отдавалась в груди и внизу живота. После глухого защёлкивания замка в спальне женщина обнаружила себя методично раздевающейся и, как в тумане, ложащейся на холодную кровать. Она никого не представляла. Она ни о ком не думала. Она не мечтала, чтобы чей-то голос звучал в ушах. Она не желала, чтобы чьи-то руки касались её, когти впивались в чувствительную кожу. Она погрузилась в себя. Знающие пальцы вдавливались во внутреннюю сторону бёдер, всё ближе и ближе подбираясь к заветному месту. И чем сильнее был нажим, чем выше поднимались подушечки, тем ярче была волна удовольствия. Переключившись на груди, дрожащие от колотящегося сердца, она невесомо коснулась сосков, сжала их, слегка покрутила. Она помяла свою пышную, тяжёлую грудь и, ощущая тлеющее томление между ног, опустила руку. Мокрое лоно пульсировало и взывало к разрядке. Раздвинув складки, женщина фалангами провела между ними — вверх-вниз, вверх-вниз — таз охватило сильно желание. Собрав влагу, щедро сочащуюся из влагалища, она распределила её по вульве, не обойдя стороной чувствительную горошину. От мелких телесных вибраций под кожей она закрыла глаза и прикусила губу, чтобы не выдать своё желание, чтобы ненароком не застонать. То пальцы трогали соски, твёрдые, жаждущие, то ласкали клитор, захватывая круговыми движениями малые половые губы, спускаясь до преддверия и возвращаясь обратно. Она увеличила темп, когда бёдра сжались, инстинктивно двигаясь к пальцам. Она схватилась за простыню, когда дыхание участилось, когда кровь каждую секунду билась за трепещущей кожей. Быстрее, мокрее, развратнее. Спазм между ног охватил её, становясь то сильнее, то слабее, рассылая по телу фейерверк удовольствия. Пустым взглядом Данте буравила потолок. Вульва ещё пульсировала, влажная и восприимчивая к касаниям. На место безразличному ничто в голову залезло отвращение к себе. Противная гадливость собственным существом. Безрадостная душевная неудовлетворённость. Физическое расслабление не перечёркивало внутреннее отторжение к своему эгоизму. И она решила, что самоудовлетворение в данной ситуации не помогает, а приносит лишь разочарование. Поэтому Данте оставалось только ждать.