Больше, чем грех

К закату Чимин и Юнги вернулись в дом. И с порога ощутили манящий запах свежеприготовленного ужина. - Как вкусно пахнет, - закрыв глаза прошептал Юнги. И на его губах дрогнула робкая улыбка. Их встречала стерильная тишина хай-тека. Воздух фильтровался системой климат-контроля, сохраняя прохладу, и лишь слабый гул скрытых механизмов нарушал безмолвие. Столовая была воплощением холодной эстетики. В центре комнаты стоял монолитный стол из черного полированного бетона, настолько глянцевый, что в нем отражались встроенные в потолок точечные светильники, похожие на звезды в ночном небе. Их холодный белый свет падал ровными кругами, выхватывая детали: хромированные ножки стульев из гнутого металла, идеально отполированные столовые приборы из матовой стали. На столе, в самом центре, шипела встроенная индукционная панель с сковородой для самгёпсаля. Пар от мяса поднимался к потолку, создавая единственный живой элемент в этой выверенной до миллиметра композиции. Рядом, в геометрическом порядке, стояли черные керамические пиалы с соусами и зеленью. Но главным акцентом была панорамная стена из стекла, выходившая в ночной сад. За ней была включена синяя подсветка бассейна, отбрасывающая призрачные блики на хромированные поверхности и бетонные стены. Это создавало ощущение, будто они ужинают на дне футуристического аквариума. За этим столом, словно за пультом управления звездолета, сидел Намджун. Он был одет в простой черный водолазный свитер, и его серебристые волосы казались частью интерьера. Его пальцы с идеально подстриженными ногтями лежали на столе рядом с бокалом с водой, в котором играли блики синей подсветки. – Присаживайтесь, - его голос прозвучал четко, усиленный акустикой пустого пространства. – Я позаботился о том, чтобы меню соответствовало… потребностям каждого. Чимин молча сел на холодное кожаное кресло. Его взгляд скользнул по их приборам. В центре стола, с шипением, дымилась персональная сковорода для самгёпсаля. На ней румянились идеально нарезанные кусочки свиной грудинки — любимое блюдо Намджуна. Рядом, в идеальном порядке, были расставлены пиалы с соусами, свежим салатом, кимчи и листьями салата для заворачивания мяса. Аромат жареного мяса был доминирующим и насыщенным. Эта комната была не для ужина. Она была для демонстрации. Демонстрации контроля, власти и безупречного, бездушного порядка. И каждый предмет в ней, от хромированной ручки на мини-баре до идеального угла наклона света, кричал об одном: здесь хозяин — Намджун. Прямо перед Намджуном и Чимином стояли тарелки с дымящимся чачжанменом — лапшой под густым черным соевым соусом с кусочками свинины. Еще один из их общих, редких пунктов в пищевых предпочтениях, который Намджун сейчас использовал как оружие. А перед Юнги скромно стояла глубокая пиала с прозрачным супом кальгуксу с курицей и лапшой. Простое, диетическое, нейтральное блюдо. Не любимое. Не ненавидимое. Просто… разрешенное. Намджун сидел во главе стола, холодный и собранный. Он щипцами с изяществом хищника перевернул на сковороде кусочек самгёпсаля, и жир весело захлопал. — Надеюсь, тебе нравится кальгуксу, Юнги, — голос Намджуна был ровным, но в нем слышалась сталь. Он жестом разрешил ему начать. — Он легкий. Не перегружает пищеварение. Полезен для твоей… полезен для тебя. Чимин с тоской посмотрел на сочный самгёпсаль, но его участь была в тарелке с лапшой. Еще одно унизительное напоминание о его статусе незваного гостя, которому не досталось места у главного блюда. Юнги робко взял палочки. Он обожал мясо, его глубокий, насыщенный вкус, этот аромат, от которого слюнки текли. Но Намджун всегда ограничивал его, говоря, что «животные жиры и обжарка тебе навредят». Кальгуксу был его обычной, пресной пищей. —Он… очень вкусный, — тихо пробормотал он, заставляя себя поднять палочками немного лапши. — Я рад, — Намджун улыбнулся тонкими губами, не достигая глаз. Он с наслаждением отправил в рот кусочек хрустящего самгёпсаля, обмакнув его в соус, и медленно прожевал. Затем повернулся к Чимину. — А тебе нравится чачжанмен, братец? Или ты, как всегда, предпочитаешь что-то более… простое и грубое? Вроде этого? — Он кивнул на сковороду. — Все отлично, — буркнул Чимин, чувствуя, как сжимаются его кулаки под столом. Он ненавидел, когда Намджун играл в эти игры. Лапша была хороша, но он бы продал душу за кусочек того самого мяса. Ужин продолжался в мучительном молчании, нарушаемом лишь шипением жира и тихим звоном приборов. Намджун смаковал каждый кусок, демонстративно наслаждаясь. Чимин ковырял вилкой лапшу, чувствуя, как гнев и отчаяние подступают к горлу. Он наблюдал, как Юнги механически, с опущенным взглядом, ест свой кальгуксу, и не мог больше молчать. — Знаешь, Арэм, — начал он, откладывая вилку со звоном, который прозвучал оглушительно в тишине. — Я все пытаюсь понять. Намджун медленно поднял на него взгляд. Его глаза были пустыми. —Понять что, именно? — Откуда взялся Юнги, — прямо сказал Чимин. Он видел, как вздрогнул Юнги, но не остановился. — У него нет прошлого. Нет воспоминаний. Он… — Чимин поискал слово, боясь перегнуть палку, но не находя другого определения, — …как будто запрограммированный. Выучил несколько фраз, несколько реакций. Словно его… собрали на заводе, а не родили. Слово «собрали» повисло в воздухе тяжелым, нелепым аккордом. Чимин и сам слышал, как это звучало параноидально, но другого объяснения у него не было. На мгновение в глазах Намджуна мелькнуло что-то острое, дикое — чистейшая, животная паника. Но уже в следующую секунду она была подавлена, сменена ледяным, презрительным спокойствием. Он не стал отрицать. Не стал злиться. Он улыбнулся. Тонко, холодно, унизительно. — Запрограммированный? — он мягко повторил, как будто проверяя вкус слова. Он отпил вина, не сводя с Чимина насмешливого взгляда. — Интересная теория, братец. Очень… творческая. Видимо, жизнь на материке так и не избавила тебя от склонности к дешевым фантазиям. Он поставил бокал. —Юнги — сирота. С глубокой психологической травмой. Результат чудовищного насилия и системы, которая сломала его, вместо того чтобы помочь. Его голос был ровным, лекторским, словно он делал доклад. — Я дал ему кров. Дал ему безопасность. Дал ему правила, в рамках которых он может существовать, не ломаясь снова. То, что ты принимаешь за «программу» — это необходимая структура. Каркас, который не дает его психике рассыпаться в прах. Он перевел взгляд на Юнги, и в его глазах не было ни капли тепла. Лишь клиническое, отстраненное наблюдение. —Он благодарен за эту структуру. Не так ли, Юнги? Юнги, побледневший, как его простыни, кивнул, не поднимая глаз. —Да, хён. — Видишь? — Намджун снова улыбнулся Чимину, и эта улыбка была хуже любой гримасы ярости. — Он все понимает. В рамках своих возможностей. А твои попытки раскачивать его и без того хрупкий внутренний мир, братец, — он сделал паузу, чтобы добить, — это не благородство. Это жестокость. Банальная и топорная жестокость человека, который лезет не в свое дело с дурацкими догадками. Чимин сидел, чувствуя, как жар стыда и бессилия разливается по его щекам. Объяснение Намджуна было идеальным. Чудовищным, но идеальным. Оно покрывало все странности, делая его самого — сострадательного, пытающегося докопаться до правды — жестоким идиотом. Он посмотрел на Юнги, который сейчас казался не жертвой секретного эксперимента, а просто глубоко травмированным человеком, нуждающимся в строгом режиме. И усомнился в самом себе. Может, он и правда все выдумал? Может, его воображение разыгралось из-за ненависти к брату? Но затем он поймал взгляд Намджуна. И в глубине этих холодных, черных глаз увидел не праведный гнев опекуна, а торжество. Торжество карточного шулера, который только что разыграл идеальную комбинацию и теперь наслаждался победой. И это торжество было страшнее любых слов. Оно говорило, что правда еще чудовищнее, чем самые смелые догадки Чимина. И что Намджун всегда будет на десять шагов впереди.