«Пэкхо 백호 — Белый Тигр»

      Вечер в особняке Тэхёна был слишком тих — таким же, как и все последние шесть месяцев. Огромные окна, затянутые плотными шторами, не пускали внутрь даже тени луны. В камине лениво догорал огонь, отбрасывая на стены дрожащие отблески. Тэхён сидел в своём кабинете, полупустой стакан виски в руке, телефон в другой. Внутри стояла гнетущая пустота, а вокруг — вязкая, почти мёртвая тишина. Экран мигнул, и раздался звонок. — Чимин, — коротко произнёс он, принимая вызов. Голос друга был спокойный, но за этим спокойствием чувствовалась усталость: — Всё в порядке, Тэхён. Уэлли занимается на домашнем обучении, как ты велел. Она быстро схватывает, ей даже нравится. Все как всегда. Даже скучно. Тэхён молчал, слушая, как в трубке тихо перехватывает дыхание Чимина. — Чонгук… — голос стал осторожнее, мягче, — он купил мотоцикл. Почти всё время пропадает в гараже. Или гоняет по городу ночью. Я между ними, понимаешь? Я держу их обоих на плаву. Он замолчал. Затем выдох, полный тяжести: — Но с тех пор, как мы приехали, он так и не заговорил со мной. Просто молчит. Я пишу ему смс,так и общаемся. Больше ни как на меня не реагирует. Или через Уэлли что-то узнаю. Он словно вычеркнул меня… и тебя тоже, Тэхён. Тишина в кабинете сгущалась, словно сама слушала эти слова. Тэхён сжал стакан так, что стекло едва не хрустнуло. — Знаешь… — Чимин замялся, потом всё же сказал твёрдо: — Ты слишком жёстко с ним поступил. Слишком. Секунду Тэхён молчал. Потом, глухо, почти с хрипотцой, ответил: — Я знаю. Он отключил звонок, оставив за Чимином право на недосказанность. Телефон лёг на стол, рядом с белым листком. Виски обжигал горло, но не давал успокоения. И тогда он взял ручку. Бумага шуршала под пальцами. Тэхён начал писать письмо, которое никогда не отправит. Он долго смотрел на чистый лист, будто тот издевался над ним своим пустым белым молчанием. Виски жёг горло, пальцы дрожали, когда ручка коснулась бумаги. «Чонгук…» Первое слово вышло неровным, будто почерк не слушался. Он провёл ладонью по лицу, выдохнул, снова наклонился. «Ты ненавидишь меня. И, наверное, имеешь на это право. Я отнял у тебя свободу, решал за тебя. Я сломал тебя, когда хотел защитить. Я сделал это, потому что иначе вы бы не выжили. Я знаю, что ты никогда не простишь меня за то, как я поступил. Но если бы я вернулся в тот день — я всё равно сделал бы то же самое. Потому что твоя жизнь и жизнь Уэлли дороже моей.» Рука дёрнулась, буквы вышли размазанными. Он сжал кулак, оставив на полях кляксу чернил. «Ты молчишь. Даже с Чимином. Даже с ним. Но я слышу твоё молчание громче любых криков. Оно рвёт мне сердце. Я знаю, как ты смотришь на меня в своих мыслях — с отвращением, с ненавистью. Но, Чонгук… это единственный способ был. Я выбрал быть палачом в твоих глазах, лишь бы ты остался живым.» Он резко откинулся на спинку кресла, задыхаясь. Письмо дрожало в руках. «Иногда я думаю: может, если бы я умер тогда, тебе было бы легче. Может, ненавидеть мёртвого проще, чем того, кто ещё дышит. Но я жив. И твоя ненависть держит меня живым. Это мой крест, и я его не брошу.» Чернила смазались — он даже не заметил, что слёзы скатились на бумагу. «Прости. Или не прощай. Мне уже всё равно, пока ты просто живёшь. Тэхён.» Он долго смотрел на подпись. Потом аккуратно сложил лист, но не вложил в конверт. Спрятал в ящик стола, туда, где уже лежали десятки таких же — неотправленных. И в кабинете снова стало тихо. Слишком тихо. Он встал резко, будто изнутри его что-то толкнуло. Слишком тесно стало в кабинете, слишком душно. Телефон остался на столе, письмо — в ящике. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре особняка. В гараже пахло бензином и холодным металлом. Тэхён надел кожаную куртку Чонгука, натянул на голову шлем. В зеркале мелькнуло отражение, и на секунду ему показалось, что это сам Чонгук смотрит на него — молчаливо, с укором. Он включил зажигание. Мотор взревел, разбивая тишину. И в этот момент что-то внутри тоже разорвалось. Ночь была густая, беззвёздная. Холод пробирал до костей, ветер хлестал по лицу сквозь забрало. Тэхён гнал, будто пытался убежать от самого себя. От мыслей, от ненависти Чонгука, от крика, который так и не вырвался. Асфальт мелькал под колёсами, огни трассы тонули в темноте. Он не знал, куда едет. И не важно было. Важно только, чтобы мотор ревел громче его сердца. Каждый поворот казался шансом не вернуться. Каждый метр дороги — наказанием и освобождением одновременно. «Прости меня… хотя бы когда-нибудь…» — последние слова, что эхом звучали в его голове, пока ночь сжимала его в ледяные объятия. Он мчал до тех пор, пока руки не затекли от напряжённого хвата, пока дыхание не стало резким, обжигающим. И вдруг — тормоза визгнули, мотоцикл резко встал. Тэхён спрыгнул, сдёрнул с головы шлем и швырнул его на асфальт. Глухой удар разлетелся по пустой трассе. Ночь встретила его звенящей тишиной. Ни одной машины. Только он, дорога и холодный ветер. И тогда из груди вырвался хриплый, сорванный крик. — Чонгук!.. Голос сорвался, эхом разлетелся по пустоте. Он сделал шаг вперёд, сжал кулаки. — Ненавидь меня! Сколько хочешь, ненавидь! Но, чёрт возьми, живи! Живи, слышишь?! Последние слова сорвались уже не криком, а рыданием. Он опустился на колени прямо на холодный асфальт, пальцы судорожно вцепились в волосы. Слёзы смешивались с дыханием, рвали горло. Трасса молчала. Ночь не ответила. Только сердце билось — больно, гулко, будто тоже хотело вырваться из груди и исчезнуть. Тэхён закрыл глаза. Силы уходили вместе с каждым выдохом. Он просто сидел там, в холоде и тьме, и позволял боли рвать его изнутри. Он сидел на коленях посреди пустой трассы, дрожащий от холода и слёз. Но постепенно рыдания стихли. Вместо них в груди поднималось что-то другое — тяжёлое, твёрдое, как сталь. Он поднял голову. Взгляд, полный боли, вдруг стал яснее, холоднее. «Этот мир забрал у меня слишком много. Он заставил меня выбирать, ломать, разрывать. Он забрал у меня Чонгука. Уэлли. Всё, что было смыслом. Если мир решил так… пусть платит.» Тэхён поднялся. Асфальт был ледяным, колени ныли, но в теле разливалась странная сила. Он посмотрел на тёмный горизонт — туда, где скрывался спящий город. Сеул. Огромный, живой, равнодушный. — Я заставлю тебя склониться, — прошептал он, и слова прозвучали как клятва. — Весь этот город. Весь этот мир. Ты ответишь за то, что я потерял. Он поднял шлем, сел на мотоцикл и завёл двигатель. Рёв мотора перекрыл ночную тишину. Теперь это был не побег — это было возвращение. Возвращение к себе новому, жестокому, неумолимому. Ночь проглотила его силуэт, и дорога впереди развернулась, как поле битвы. Ночь растворилась за его спиной. Впереди лежал Сеул — огромный, пульсирующий, полный жадных глаз и грязных рук, город, который всегда брал больше, чем отдавал. Теперь всё изменится. Он перестал быть просто человеком, который защищает и прячет. Он станет тем, кого невозможно сломать. Тем, кто диктует правила. Каждый, кто посмел отнять у него право на счастье, заплатит. Каждый, кто стоял между ним и Чонгуком, — падёт. Это будет не жизнь, а война. И на её обломках он возведёт свою Империю. «Empire Paekho» После той ночи Тэхён изменился полностью. Он стал жёстче, холоднее, властнее. Если раньше в нём оставались тени сомнений и сожалений, то теперь их не было. В Сеуле его имя произносили шёпотом. Его уважали и боялись — одинаково сильно. Но этого оказалось мало. Постепенно он начал укреплять свои позиции за пределами Кореи. Америка. Европа. Деловые кварталы и криминальные подворотни, банковские кабинеты и закрытые клубы — везде звучало имя Пэкхо. И уже не только элита делила между собой слухи о нём. СМИ писали о нём так, как о человеке, чья власть переросла власть правительства. Кто-то называл его преступником. Кто-то — гением. Но равнодушных не оставалось. Имя Пэкхо стало символом. И этот символ больше невозможно было игнорировать. Empire Packho