Спишь?

На следующее утро Драко проснулся с чудовищной головной болью. Он чувствовал себя так, будто по нему несколько раз проехался Хогвартс-экспресс — туда и обратно, с остановками на каждой станции и обязательным контрольным гудком прямо в мозг. Морщась и ругаясь сквозь зубы, он с трудом вылез из постели. Комната медленно вращалась, а во рту стоял привкус пережжённого сахара и меди — верный признак того, что вчерашнее «лучшее пойло Блейза» на деле было обычным средством для чистки котлов. Потирая пульсирующие виски, он уже собрался позвать Тинки, чтобы та принесла ему двойную порцию противопохмельного зелья, как тут его взгляд упал на закрытый шкаф — и Драко застыл, забыв, как дышать. Он стоял посреди комнаты, слегка пошатываясь, и смотрел на обычный предмет мебели так, будто оттуда вот-вот выскочит боггарт в облике Грейнджер. А может, что и похуже — например, правда о самом себе. Теперь, на относительно «свежую», пусть и раскалывающуюся голову, воспоминания о ночном позоре нахлынули с беспощадной ясностью. Он вспомнил, как стоял здесь, вцепившись в ручку двери и жадно — до головокружения — вдыхал этот ненавистный и в то же время… Мерлин, как же больно это признавать… самый притягательный аромат в мире. В эту секунду Драко почувствовал себя самым настоящим извращенцем. Больным психопатом. Опасным для нормального общества фетишистом. Однако изворотливый мозг слизеринца, привыкший выстраивать защиту даже в самых критических ситуациях, тут же поспешил найти спасительное объяснение. Алкоголь. Точно. Всё дело в проклятом огневиски. Он был «мертвецки» пьян, а в состоянии тяжёлой интоксикации чего только не привидится и не захочется. Выпивка Забини действительно оказалась редкостной дрянью — наверняка вызывающей галлюцинации и временное помешательство. Драко поморщился и с силой провёл ладонями по лицу, будто пытаясь стереть остатки ночного наваждения. Кажется, в словах Тео и Блейза была чертовски крупная доля правды. Ему действительно стоит провериться у целителей разума. Или вообще добровольно лечь в Мунго на пару недель. Куда-нибудь в отделение для безнадёжных. Убрав руки от лица, он бросил последний опасливый взгляд на шкаф — и почти бегом направился в ванную. Холодный душ должен был помочь. Он надеялся, что ледяная вода смоет с него не только похмельный синдром, но и все эти чёртовы мысли. Не помогло. Вернувшись в спальню и на ходу оборачивая бёдра полотенцем, Драко снова остановился как вкопанный. Взгляд, словно притянутый мощным заклятием Акцио, сам собой обратился к шкафу. Дверца всё ещё была закрыта. Но Малфой почти физически ощущал, как за ней, в темноте, затаилось его собственное безумие. — Да что это такое, твою мать?.. — раздражённо выдохнул он. Внутри медленно закипала злость — на себя, на свою слабость, на весь этот абсурдный бред. Ему нужно было одеваться. Скоро начнутся уроки, а он стоит посреди комнаты почти голый и боится подойти к собственному шкафу, чтобы просто взять одежду. С ним такое было впервые. Малфой резко отвернулся, чувствуя, как шею обдаёт жаром отвращения к самому себе, и рявкнул: — Тинки! Хлопок — и преданная домовая мгновенно материализовалась у его ног, согнувшись в глубоком поклоне. — Доброе утро, хозяин! — Угу. Доброе, — буркнул он. — Принеси мне чистую школьную форму. Нет, не из шкафа! — тут же добавил он, когда её большие глаза обратились ему за спину. — Принеси из Мэнора. Новую. Тинки удивлённо моргнула, но, хвала небесам, она была слишком хорошо обучена, чтобы задавать лишние вопросы. Щелчок тонких пальцев — и стопка идеально выглаженной одежды уже лежала на его измятой постели. Он облегчённо выдохнул. — Хозяин Драко желает ещё чего-нибудь? — пискнула Тинки. Он уже открыл рот, чтобы всё-таки попросить зелье от похмелья, но в последний момент передумал. Нет. Так ему и надо. Будет знать, как пить всякую дрянь и воображать невесть что. Он решил оставить эту боль — в голове, в висках, в желудке — в качестве наказания. За вчерашнее. За ночное. За всё сразу. — Нет. Ты можешь идти. Спасибо, Тинки. Он потянулся к одежде, которая ничем, блядь, цветочным не пахла. И это было… правильно. А шкаф… Шкаф он уничтожит. Позже. Вернётся вечером и сожжёт его к чёртовой матери вместе со всем содержимым. Или прикажет эльфам выбросить его в озеро. Да. Сейчас просто нет времени возиться с этим. Драко лихорадочно оделся, застёгивая пуговицы дрожащими пальцами и принципиально не поворачивая головы вправо. И буквально вылетел из спальни, оставив закрытый шкаф на растерзание тишине — и своему воспалённому воображению.

***

На завтрак он не пошёл. Драко был абсолютно уверен: стоит ему только учуять запах жареного бекона или свежих тостов — и его внутренности устроят торжественную революцию с выходом прямо на стол. Макгонагалл, да и остальные преподаватели вряд ли оценили бы подобный перформанс: наследник рода Малфоев, эффектно блюющий в тарелку с овсянкой на глазах у всей школы. Слишком сомнительное достижение даже для его нынешнего паршивого состояния. Поэтому, пока в коридорах ещё стояла относительная тишина, нарушаемая лишь далёким гулом голосов из Большого зала, он в одиночку потащился в класс Трансфигурации. Стук собственных каблуков по каменным плитам отдавался в висках тяжёлыми ударами молота. Войдя в кабинет, Драко бросил сумку на стол последней парты, рухнул на стул и, плотно закрыв глаза, принялся ждать, изо всех сил стараясь ни о чём лишнем не думать. Но мысли, как назло, всё равно жалили мозг, время от времени напоминая о вчерашнем. Спустя минут десять начали подтягиваться остальные ученики. Малфой вяло отвечал на приветствия. Когда в дверях появилась Пэнси, он встретился с ней взглядом. Паркинсон тут же демонстративно дёрнула подбородком и отвернулась, взмахнув идеально уложенными чёрными волосами. Она уселась рядом с Дафной, даже не удостоив его привычным язвительным комментарием. Малфой тихо фыркнул. Понятно. Обида всё ещё кипела в ней, как зелье в перегретом котле. Ну и ладно. Перебесится как-нибудь. Или нет. Плевать. — Где ты был? — Блейз опустился на соседний стул, и звук ножек стула по каменному полу отозвался в голове Драко настоящим взрывом. — Мы вообще-то ждали тебя. Тео уселся впереди, развернувшись вполоборота, и внимательно, с какой-то философской жалостью, посмотрел на него. — Хреново выглядишь, друг, — заметил Нотт, понизив голос. — Плохое утро? — Скорее плохая ночь. — Малфой скосил глаза на Блейза, который с невозмутимым видом рылся в сумке. — Всё из-за твоей коллекционной отравы, Забини. Меня до сих пор подташнивает, как первокурсника после первой в жизни бутылки сливочного пива. Блейз замер и медленно повернулся к нему, изображая на лице глубочайшее оскорбление. — Какая же ты неблагодарная сука, Малфой! Хер я тебя ещё когда-нибудь чем-нибудь угощу. Пусть тебе теперь Тинки таскает домашнее пойло. Лично я чувствую себя так, будто готов выйти на дуэль с самим Мерлином. — Я тоже в норме, — пожал плечами Тео, усмехнувшись. — Может, ты там без нас тихонько дальше пил? Малфой промолчал, плотно сжав губы. Если бы они только знали, какого «прихода» он нахватался вчера в обнимку со шкафом, они бы уже вызывали ему срочный наряд целителей-мозгоправов с мягкими носилками. Распахнулась дверь, и в класс вошла профессор Макгонагалл. Она остановилась посреди кабинета — и шум мгновенно стих. Её суровый вид действовал на студентов эффективнее любого Силенцио. Малфой нехотя выпрямился и по привычке принялся нервно вертеть в пальцах своё любимое перо, ощущая гладкость чёрного вороньего крыла. — Доброе утро, класс. Я хотела бы сделать небольшое заявление, — разнёсся по комнате сухой голос Минервы. — Сегодня у вас будет сдвоенный урок с Гриффиндором. По рядам Слизерина прокатился недовольный гул, больше похожий на шипение целого гнезда рассерженных змей. Драко почувствовал, как желудок сжался в тугой узел. Только этого ему сейчас не хватало. — Попрошу тишины! — Макгонагалл нахмурила брови и раздражённо поправила очки, блеснувшие в свете ламп. — Так сложились обстоятельства. После обеда меня срочно вызывают в Министерство по делам попечительского совета, поэтому я приняла решение объединить факультеты. У Гриффиндора сейчас свободное окно, и я уже распорядилась, чтобы они явились сюда. А-а, вот и они. Чудесно. Дверь класса снова распахнулась, и внутрь хлынула толпа таких же не слишком довольных жизнью гриффиндорцев в красно-золотых мантиях. Драко сразу заметил Поттера — тот о чём-то вполголоса говорил Уизли, едва заметно улыбаясь. Ну и, конечно же, замыкала их шествие Грейнджер. Она шла, прижимая учебники к груди, с тем самым видом отличницы, которая знает все ответы ещё до того, как зададут вопрос. При виде неё в груди Малфоя что-то предательски и болезненно ёкнуло. Он моментально отвёл взгляд и уставился в деревянную поверхность парты. Трещины на лаке внезапно стали для него самым захватывающим зрелищем во вселенной. «Сдохни, Малфой. Просто сдохни прямо здесь», — лаконично пожелал он сам себе. Профессор Макгонагалл начала распределять всех по местам. Слизеринцы поспешили отсесть на максимально возможное расстояние, и после минутного хаоса, глухого ворчания и шарканья стульев класс чётко разделился на алую и изумрудную половины. Тео повернулся и с заговорщицким видом шепнул что-то язвительное про «львиный зоопарк». Но Драко едва ли его услышал. Он смотрел на собственные руки и так крепко сжал челюсти, что заныли виски. Блейз рассмеялся чуть громче, чем того позволяли приличия, и ледяной тон профессора моментально настиг его. — Мистер Забини! — Макгонагалл посмотрела на него так, что Блейз мгновенно превратился в символ кротости и смирения. — Ещё один звук, и я превращу вас в изящный цветочный горшок. И, уверяю вас, буду лично поливать из лейки до самого вечера. По классу прокатился смешок. Драко боковым зрением уловил, как Гермиона бросила быстрый, мимолётный взгляд в их сторону. Проверяла, насколько сильно Блейз получил по шапке? Или… нет, это бред. Боже, о чём он вообще думает? Блейз тем временем расплылся в своей самой обаятельной, обезоруживающей улыбке — той самой, которую обычно приберегал для светских раутов своей матери. — Прошу прощения, профессор. Я весь — одно сплошное внимание. Макгонагалл хмыкнула и велела всем открыть учебники на странице сто двадцать. Начиналась новая сложная тема — трансфигурация живого существа в многосоставный неодушевлённый предмет. Она принялась объяснять тончайшие принципы работы палочкой, выводя в воздухе сложные узоры и диктуя формулы, которые казались бесконечными. Драко открыл свой учебник, но буквы в нём устроили какую-то безумную пляску. Он поднял голову, пытаясь сосредоточиться на профессоре, но его взгляд, словно ведомый невидимым и мощным непростительным заклятием, против собственной воли устремился на противоположную сторону класса. С неприятным, тянущим чувством он увидел, что Грейнджер сидела рядом с Уизли. Ну конечно. Её личная ручная собачка никогда не отходила от хозяйки на расстояние, превышающее длину поводка. Сама она лихорадочно что-то записывала — её рука с пером так и летала по пергаменту, будто от этого зависела чья-то жизнь. А вот Уизли, судя по всему, решил, что его скудных мозгов достаточно и без конспектов. Он просто сидел с идиотским выражением лица, подперев щёку ладонью, и тупо пялился на неё. Его рот был слегка приоткрыт, и Драко готов был поклясться: ещё пара секунд — и на стол закапает слюна этого рыжего недоумка. Малфой отвернулся от этой омерзительной картины, чувствуя, как внутри начинает закипать кровь. — Итак, теперь вы понимаете, почему стандартная схема здесь бесполезна. Это крайне тяжело воплотить на практике без должной концентрации, но я уверена, что лучшие умы нашего курса справятся… — продолжала профессор. Но её голос превратился для Драко в фоновый шум. Он снова посмотрел на Грейнджер. Она уже отложила перо, откинулась на спинку стула и, сложив руки на груди, сосредоточенно слушала объяснения Минервы. А Малфой всё смотрел на неё никак не в силах понять: что в ней, чёрт возьми, такого особенного? Всю свою жизнь он никогда не считал её хотя бы элементарно симпатичной. Все годы она была для него просто… Грейнджер. Заносчивая, шумная, лишённая всякого изящества. Ничего женственного. Ничего притягательного. Существо без пола. Нелепое дополнение к своим недоумкам-дружкам. И вот только сейчас, внимательно разглядывая её сосредоточенный профиль, Драко вдруг наотмашь ударило страшным осознанием, от которого внутри всё похолодело. Она, мать его, оказывается была далеко не уродиной. Она была… симпатичной. Да что там… можно даже… О боги. Можно даже сказать — красивой. И её волосы, над которыми он годами издевался, называя «вороньим гнездом», сейчас выглядели совсем иначе, чем он помнил. У неё были густые, тяжёлые локоны цвета тёмного мёда, отливающие ореховым блеском. И он, блядь, знал, как они пахнут. Казалось, этот аромат доносился до него даже сквозь разделяющее их расстояние и острый запах чернил. Он смотрел на неё широко открытыми глазами и больше не чувствовал привычного отторжения. И это было пиздец как странно. Неправильно. Противоестественно. Это шло вразрез со всеми законами его мира, его крови и его воспитания. Да, конечно, до безупречной красоты Пэнси ей было как до Луны на метле. Малфой машинально перевёл взгляд на Паркинсон, которая даже ранним утром выглядела как модель с обложки журнала: безупречный макияж, ни один волосок не выбился из идеальной укладки, а школьная форма сидела на ней так, будто была сшита в лучшем ателье Парижа. Сексуально? Бесспорно. Но вот почему-то при взгляде на неё в груди была тишина. Пэнси была как манекен из самой элитной лавки Лондона. Дорого. Статусно. Красиво. И абсолютно холодно. А вот при виде Грейнджер его то и дело бросало в дрожь. Где-то на горизонте его сознания снова замаячила одиночная палата в Мунго с мягкими белыми стенами и очень заботливыми целителями. Драко прерывисто выдохнул и заставил себя отвернуться. Он поднял глаза на профессора, которая выводила в воздухе замысловатую линию палочкой и что-то объясняла, но в уши будто кто-то плотно набил ваты. Он изо всех сил вцепился в остатки самообладания, пытаясь сосредоточиться на уроке. Но тщетно. Его хватило от силы на минуту. Он снова, будто одержимый, посмотрел на Гермиону — и глаза тут же вспыхнули недобрым, опасным огнём. Уизли, этот рыжий хер, бесцеремонно придвинулся к ней почти вплотную. Пользуясь тем, что профессор отвернулась, он что-то зашептал ей прямо в ухо. Его рука нагло легла на спинку её стула, сокращая дистанцию до минимума, и он буквально навалился на неё своим ебучим телом в попытке прижаться сильнее. Дикая, неконтролируемая вспышка ярости захлестнула Драко и ударила прямо в голову. Перед глазами на мгновение стало темно. В ушах зашумело. Ему захотелось в ту же секунду выхватить палочку и запустить в Уизли чем-нибудь по-настоящему грязным. Превратить его в какое-нибудь мерзкое, копошащееся насекомое, а затем с наслаждением, до характерного хруста, раздавить подошвой дорогого ботинка. Малфой со всей силы сжал перо в кулаке — и оно, не выдержав натиска, с сухим треском переломилось пополам. Острые обломки больно впились в кожу. — Чёрт… — прошипел он, глядя на остатки любимого пера, и с брезгливым раздражением отбросил их на край парты. Забини заметил это и слегка наклонился к нему, подозрительно прищурившись. — Эй, ты чего? — одними губами прошептал он. Драко резко мотнул головой. Ничего. Абсолютно, блядь, ничего. Просто его жизнь сейчас ломалась так же легко и необратимо, как этот кусок вороньего крыла. Подумаешь, захотелось стереть Уизли с лица земли прямо посреди урока. Это ведь такое обычное, почти будничное для него желание. Только вот причина на этот раз была пугающе необычной.

***

Он не собирался разговаривать с ней в тот вечер. Вообще. Перед тем как отправиться в класс Зельеварения, он почему-то разнервничался так, что едва не выпил для храбрости. Он уже откупорил пробку, почти поднёс горлышко к губам, но в самый последний момент всё-таки остановил себя. Не хватало ещё завалиться туда пьяным — и тогда точно случился бы какой-нибудь пиздец. А пиздеца в жизни ему и так хватало. С избытком. Поэтому он честно договорился сам с собой. Почти дал клятву на крови. Почти заключил воображаемый Непреложный обет с собственной гордостью и рассудком. Что он просто придёт. Молча займёт своё место. Сделает всё, что требуется, и сразу уйдёт. Никаких слов. Никаких взглядов. Никаких глупых детских перепалок. Полный игнор. Он просто выполнит свою часть работы и сразу же исчезнет. А потом схватит первую попавшуюся бутылку вина и пойдёт мириться к Пэнси. Всё просто и понятно. Но все его грандиозные планы, все клятвенные обещания и железобетонные установки самому себе полетели к чёртовой матери. Потому что в данную минуту Драко, мать его, Малфой был занят тем, что вальяжно облокотившись о край стола, стоял и слушал Гермиону, мать её, Грейнджер. Которая — Мерлин, дай ему сил — рассказывала о своих родителях. Маглах. О людях, чьё существование он годами считал досадной ошибкой природы. И ему, блядь, действительно было интересно. — Грейнджер, а ты точно уверена, что в магловском мире твои родители не нарушают никаких международных законов? — с лёгкой, несвойственной ему мягкой улыбкой спросил он. — Потому что всё, что ты описываешь, больше похоже на извращённые пытки эпохи инквизиции шестнадцатого века, чем на законную медицину… Она в который раз звонко рассмеялась. Драко, наблюдая за ней, не сразу заметил, как и сам непроизвольно улыбнулся шире. Она стояла напротив него, зеркально повторив его позу, словно между ними существовала какая-то невидимая симметрия. Рядом булькали котлы, над которыми поднимался густой разноцветный пар. В этом почти сказочном мареве силуэты слегка размывались, отрезая их от всего остального мира в облаке запахов трав и магии. — Точно, Малфой, — с улыбкой ответила она. — Можешь быть уверен, это абсолютно нормальное и даже почётное занятие для магловского мира. Лечить зубы, я имею в виду. Это называется стоматология. — Ну не знаю, Грейнджер. Ковыряться всякими железными штуками во рту, сверлить дырки в костях и клещами выдирать зубы… — он покачал головой, изображая притворный ужас. — А иглы под ногти они случайно не засовывают пациентам? Может, это тоже считается вполне обыденным делом в магловском мире? Она рассмеялась ещё громче, чуть подавшись вперёд, и от этого движения одна непослушная прядь волос упала ей прямо на глаза. У Драко буквально заныла правая рука — с такой силой ему захотелось подойти и бережно, кончиками пальцев убрать эту прядь с её тёплой щеки. Но уже через секунду, испугавшись этого внезапного и слишком сильного желания, он вцепился пальцами в холодный край стола так, что побелели костяшки. Малфой судорожно выдохнул, стараясь взять себя в руки и не совершить главную ошибку в своей жизни. — Нет, ничего подобного, — отдышавшись, весело продолжила она, совершенно не замечая его внутренней борьбы. — Ты бы и сам знал всё это, если бы изучал Магловедение. Кто знает, может, тебя бы там даже научили пользоваться телефоном. — Чем-чем? — не понял он. — Теле-что? Она прыснула, явно наслаждаясь его невежеством. — Те-ле-фон, — повторила она по слогам, как маленькому ребёнку. — Это такое средство для связи у маглов. С телефона можно звонить в любую точку мира или писать сообщения. Малфой пренебрежительно фыркнул, возвращая себе облик истинного аристократа. — Сомневаюсь, Грейнджер, что этот теле-как-там-его мне хоть когда-нибудь пригодится в жизни. У нас есть совы. Камины. Аппарация, в конце концов. — Ну, тебе — да, это совершенно ни к чему. Но маглы поголовно ими пользуются. Это очень удобно, на самом деле. Он пожал плечами, и они замолчали. Гермиона, всё так же держась обеими руками за край стола, чуть наклонилась вперёд и заглянула в котёл. Она смешно сморщила нос от неприятного запаха зелья и негромко чихнула. Малфою это показалось настолько милым… что он невольно улыбнулся. Той самой улыбкой, которую никто и никогда не видел, кроме его собственного отражения в зеркале. Именно в этот момент она подняла на него глаза и успела заметить его идиотское, абсолютно не-малфоевское выражение лица. Сердце в груди Драко совершило безумный кульбит. — Что? — она хитро прищурилась, внимательно изучая его. Он моментально, с профессионализмом потомственного лжеца, расслабил мышцы лица, возвращая себе привычную маску ледяного спокойствия, и уставился себе под ноги. — Ничего, — буркнул он. И, чтобы как-то сгладить этот позорный провал, поспешил вставить первое, что пришло в голову: — М-м… ну так что там дальше? Есть ещё что рассказать о пытках, за которые твоим родителям добровольно платят деньги? Ты, кажется, остановилась на сверлении черепа… Она снова рассмеялась. — Никакие это не пытки, Малфой. На самом деле это довольно безболезненный процесс. Есть специальные спреи с лидокаином, которые замораживают десну, но чаще всего делают аккуратные уколы… И она принялась с воодушевлением объяснять ему принципы магловской челюстно-лицевой хирургии и анестезии. Встав поудобнее, она скрестила ноги и облокотилась о край стола, чуть отклонившись назад, полностью захваченная темой. Взгляд Драко, соскользнув с её лица, непроизвольно опустился ниже. Тёмная ткань школьной юбки приподнялась выше колена, открывая взгляду часть бедра, и Малфой только сейчас с каким-то тупым удивлением отметил, что у Грейнджер, оказывается… есть ноги. Красивые ноги. Длинные, изящные, с тонкими щиколотками. Ничем не хуже, чем у Пэнси, которая тратила целые состояния на уход и массажи. Он ещё раз медленно, почти ощутимо обвёл их взглядом, чувствуя, как во рту становится сухо. Затем заставил себя подняться выше, к её лицу — просто чтобы не выглядеть в её глазах озабоченным идиотом. Но неожиданно споткнулся о её грудь. И так там и завис. Ткань белой рубашки натянулась на глубоком вдохе, мягко очерчивая изгибы. Драко сразу на глаз, с точностью опытного ювелира, определил, что у неё, скорее всего, второй размер. Высокая, упругая грудь. Хм… она наверняка идеально легла бы в его ладонь, заполняя её до краёв. Гермиона в этот момент снова рассмеялась, продолжая свой рассказ, и Драко вздрогнул от этого звука, мгновенно приходя в себя. В ушах набатом зашумела кровь, перекрывая все остальные звуки, а внизу живота разлилось тягучее, знакомое и совершенно несвоевременное тепло. Блядь. Только не это. Только не здесь. И не с ней. — …представляешь, каково это было? — со смехом спросила она, совершенно не подозревая, какие демоны сейчас вгрызаются в душу стоящего напротив неё парня. Драко резко перевёл взгляд на её лицо и немного изменил позу, опираясь на стол под другим углом — лишь бы хоть как-то скрыть то, что у него… Чёрт. Это был финиш. У Малфоя только что встал на Грейнджер. Прямо в кабинете Зельеварения. Проклятье! И как только она могла не заметить? Как могла продолжать так беззаботно говорить, пока он ещё минуту назад буквально раздевал её глазами? Наверное, густые клубы пара и неяркое, дрожащее освещение подземелий спасли его от самого позорного момента в жизни — быть застигнутым со стояком на лучшую ученицу школы. Малфой облизнул пересохшие губы и прочистил горло. — М-да-а уж… — с заметной задержкой выдавил он, нервно запуская руку в идеально уложенные волосы. — Папа очень любит рассказывать всем эту историю на семейных ужинах. Это действительно было неловко. И в то же время невероятно смешно… «Неловко и смешно», — эхом отозвалось в голове у Драко. Всё, что сейчас происходило с ним, с его телом и его рассудком — вот что было по-настоящему неловким. И дико смешным. Но вслух он, разумеется, этого не сказал. Его пульс только-только начал приходить в норму, когда тишину класса разрезал громкий звук. Дверь распахнулась с таким грохотом, будто её выбили ногой. Они оба буквально подскочили на месте, как пойманные на месте преступления воры. А затем, словно по команде, резко отвернулись друг от друга. Драко уткнулся в свой стол. Гермиона — в свой. И они принялись с каким-то хаотичным рвением рыться в разбросанных свитках, пергаментах и тетрадях, отчаянно делая вид, что заняты чем-то жизненно важным. У Малфоя было такое ощущение, будто его только что застали занимающимся грязным сексом прямо посреди воскресной службы на глазах у толпы прихожан. Кожа горела, дыхание сбилось. И он был уверен на все сто процентов: Грейнджер сейчас испытывает ровно то же самое. Глупейшая, абсурдная и до ужаса унизительная ситуация. — Гермиона, почему ты так долго? — раздался позади до боли знакомый голос… Уизли. Сознание Драко мгновенно окатило обжигающей волной ярости. Тепло внизу живота сменилось стальным холодом. — Ты же говорила, что скоро вернёшься, а тебя уже час нет. Я начал беспокоиться… — продолжал рыжий, и в его тоне послышались те самые собственнические нотки, от которых у Драко на миг потемнело в глазах. Он резко выпрямился, бросив делать вид, что ищет какую-то мифическую запись в свитках. — Да? Ой, Рон, прости… я просто… было так много работы… — сбивчиво, почти испуганно пробормотала Грейнджер. — Я слышал смех… — голос Уизли теперь сочился подозрением. Драко буквально кожей чувствовал, как этот ревнивый взгляд прожигает ему затылок, пытаясь найти доказательства чего-то недозволенного. Гермиона снова что-то забормотала в ответ таким тоном, будто была обязана оправдываться перед этим ничтожеством. Драко это разозлило ещё сильнее. Он медленно выдохнул, и маска аристократического превосходства привычно легла на лицо. Он обернулся. Глаза нехорошо, по-змеиному блеснули в полумраке. — Уизли, — лениво протянул Малфой, криво усмехнувшись. — Ты какого хера сюда явился? У тебя топографический кретинизм обострился или ты просто перепутал дверь в класс с мужским туалетом? — А ты имеешь что-то против, хорёк? — Рон посмотрел на Малфоя исподлобья, сжав кулаки. — Я не к тебе пришёл, так что… — Представь себе, имею, — высокомерно бросил Малфой, складывая руки на груди и делая шаг вперёд. — Ты портишь здешнюю атмосферу. И мне — настроение в целом. А это уже более чем весомая причина, чтобы вышвырнуть тебя отсюда, как паршивого пса. Гермиона впервые подняла голову от стола и бросила на него через плечо быстрый, полный немой мольбы взгляд, который так и кричал: «Не начинай». Но Малфой проигнорировал его. В этот момент он ненавидел Уизли не за то, что тот был гриффиндорцем или тупым бедняком. Он ненавидел его за то, что тот имел право увести её отсюда. За то, что разрушил ту магию последнего часа, в которой Драко на мгновение почувствовал себя живым. Впервые за чёрт знает сколько лет. Рон в ответ натужно, почти захлёбываясь от злости, рассмеялся. — Что? Это ты-то меня выбросишь, Малфой? — Уизли недоверчиво покачал головой, и его лицо начало стремительно покрываться уродливыми пятнами. — Очень хотелось бы на это посмотреть. Давай, попробуй. Малфой хмыкнул и нарочито медленно извлёк из кармана палочку, принявшись виртуозно вертеть её между длинных пальцев, превращая опасное оружие в элемент издевательской игры. — Ну, раз ты так просишь… с превеликим удовольствием продемонстрирую, — вкрадчиво произнёс он, делая ещё один шаг вперёд. — А ты уверен в своих силах, Уизли? Не боишься опозориться перед своей… подругой? Он намеренно выделил последнее слово, вложив в него столько двусмысленного яда, что воздух вокруг, казалось, заискрил. Смех Рона мгновенно оборвался, сменившись прерывистым дыханием. Он весь напрягся, и его рука тоже нырнула в карман. Он схватил палочку и сделал несколько шагов к Малфою, сокращая дистанцию до опасного минимума. Гермиона наконец не выдержала. Свитки с сухим шелестом полетели на пол, и она в два шага оказалась между ними, буквально вклинившись в пространство, заряженное чистой ненавистью. — Хватит! — приказала она, и её голос, звонкий и резкий, отразился от каменных стен. Она переводила суровый взгляд с одного лица на другое. — Сколько можно?! Вам самим не надоело? Рон, немедленно убери палочку! Тот посмотрел на неё с таким выражением, будто она только что его ударила. — Я?! Ты серьёзно?! Гермиона, он первый начал… — «Он первый начал», — противным, плаксивым голосом передразнил его Малфой. — Боги, Уизли, до чего же ты жалок. Настоящий герой Гриффиндора. Может, тебе пока стоит сбегать в совятню и написать слезливое письмо мамочке, чтобы она прислала злому Малфою громовещатель? Лицо Рона мгновенно исказилось в приступе неконтролируемого бешенства. Издав нечленораздельный рык, он рванулся вперёд, пытаясь буквально снести Гермиону со своего пути. Малфою только этого и было нужно. Мышцы руки тут же напряглись в предвкушении хорошего удара по этой тупой веснушчатой физиономии. Но Грейнджер снова преградила Рону путь, с силой упёршись ладонями в его грудь. — Рон, успокойся! — воскликнула она, и в её голосе зазвучали истерические нотки. — Я прошу тебя, давай не будем устраивать здесь побоище! Малфой, отойди в сторону! И оба — уберите палочки! Сейчас же! — Гермиона, пусти меня! — Рон отчаянно, с тупым упрямством быка, рвался в бой. — Сейчас я ему устрою! Мерзкий Пожиратель! Твоё место в Азкабане! Тебя вообще не должны были подпускать к школе на милю!.. Малфой притворно зевнул, прикрыв рот ладонью. — Это всё, на что способна твоя фантазия? — он вздохнул, глядя на него как на разбушевавшееся домашнее животное. — Скучно, Уизли. Твоя фантазия такая же скудная, как и твой банковский счёт. Может ещё что-то добавишь? Или дать тебе пять минут на подумать? Хотя боюсь, твой мозг задымится раньше. — И я буду там, где хочу и когда захочу, Малфой! — продолжал распаляться Уизли, окончательно потеряв связь с реальностью и не обращая внимания на отчаянные попытки Грейнджер его успокоить. — Понятно тебе? Если надо будет, я вообще здесь постоянно буду торчать! Рядом с Гермионой! Без твоего сраного разрешения! Драко гаденько улыбнулся. Он сделал несколько медленных шагов вперёд и остановился прямо за спиной у Гермионы. Так близко, что мог чувствовать жар, исходящий от её тела. Наклонившись к самому её плечу, почти касаясь губами каштановых завитков, он взглянул Уизли прямо в налитые кровью глаза и прошептал: — Спорим, не будешь? И незаметно вдохнул. Глубоко. Жадно. Наполняя лёгкие её запахом. И едва не зажмурился от накатившего запретного удовольствия. Гермиона рядом с ним буквально оцепенела. Малфой увидел, как её тонкие пальцы на плечах Уизли судорожно сжались, сминая шерстяную ткань свитера. А затем, словно очнувшись, она с неожиданной силой оттолкнула от себя Рона. От этого резкого движения её машинально качнуло назад — и она на мгновение прижалась спиной к груди Драко. Это длилось всего секунду. Но для Драко время будто остановилось. Её мягкие волосы коснулись его лица, щекоча щёку и шею. Он почувствовал изгиб её спины, теплоту её лопаток даже сквозь ткань одежды. Рука сама собой, на уровне инстинктов, едва не потянулась, чтобы обхватить её за талию и прижать к себе ещё сильнее… Но он вовремя остановил этот безумный порыв, до боли сжав палочку в ладони. Гермиона испуганно, словно от удара током, отскочила от него. Она резко обернулась к обоим парням, и её лицо было пунцовым — то ли от гнева, то ли от смущения. — Вы два законченных идиота! — закричала она, и в её голосе задрожали слёзы ярости. — Хватит! Ещё не хватало драки под носом у профессора! Вы вообще себя слышите?! Ведёте себя как недоумки! Малфой мгновенно принял вид невинности и примирительно поднял руки, в одной из которых всё ещё была зажата палочка. — А что я? Я ещё ничего не сделал. Стою, никого не трогаю. Это Уизли тут как с цепи сорвался. Пришёл, начал орать… Она бросила на него испепеляющий взгляд, а затем резко развернулась к тяжело дышащему Уизли. — А тебе, Рон… — её голос стал тише, но в нём появилась пугающая твёрдость. — Действительно не стоило сюда приходить. Повисла секундная пауза. Оба парня поражённо застыли. Даже Драко на мгновение потерял дар речи, и его издевательская ухмылка сползла с лица. Такого прямого удара по самолюбию Уизли он точно не ожидал. — Что?! — Рон уставился на неё вытаращенными глазами, в которых читалась чистая боль. — Гермиона, что ты сейчас сказ… — Что слышал! — в раздражении бросила она. — Я не маленькая девочка, Рон, чтобы ты постоянно ходил за мной по пятам и искал по всему замку, стоит мне только задержаться где-то на пару минут! Уизли буквально окаменел. Драко видел, как багровая краска медленно сходит с его лица, оставляя мертвенную бледность. Гримаса ярости, неверия и глубокой, почти детской обиды исказила его черты. Он выглядел сейчас настолько жалко и раздавленно, что Драко впервые в жизни не нашёл в себе сил бросить ему какую-то финальную мерзость. Триумф оказался каким-то… безвкусным. — Ах так? Ну хорошо, Гермиона. — Рон сглотнул, его кадык судорожно дёрнулся. — Как скажешь. Если я тебе мешаю… Если я здесь лишний… — Я не это имела в виду! — тут же поспешила добавить она, мгновенно теряя прежний запал и примирительно протягивая к нему руку. — Рон, не обижайся, просто в последнее время ты… Но Уизли перебил её, отступив на шаг назад. — Нет-нет, я всё понял. Ты ведь здесь так страшно занята. А я всего лишь хотел… позаботиться о тебе. Ну что ж, прекрасно. Если тебе так нравится торчать здесь с Малфоем… — Ничего мне не нравится! — воскликнула она. — Что ты несёшь, Рон?! — Заткнись, Уизли, — холодно вставил Драко. — И вали уже отсюда. С закрытым ртом. И как можно дальше. Рон бросил на него презрительный взгляд, в котором смешались ненависть и горькое поражение. — Да пошёл ты к чёрту, Малфой! Он в последний раз посмотрел на Гермиону — долгим, полным немого упрёка взглядом, — и вылетел из класса. Тяжёлая дверь за ним захлопнулась с таким грохотом, что в шкафах зазвенели флаконы с зельями. В классе воцарилась тягостная, удушливая тишина. Гермиона резко отвернулась к своему столу. Она стояла, низко опустив голову, и её плечи мелко подрагивали. Драко тоже не спешил нарушать это молчание. Вместо ожидаемого удовлетворения он вдруг почувствовал странную, горькую пустоту. Он смотрел на её поникшую фигуру, и ему безумно захотелось просто подойти и прикоснуться к ней. Обнять. Успокоить. Пальцы непроизвольно дёрнулись, выдавая внутреннее смятение. Наконец она тяжело вздохнула и, так и не обернувшись, подошла к своему столу. Её движения были механическими, почти безжизненными, пока она собирала разбросанные вещи в сумку. Драко понял: она уходит. Магия момента — если она вообще была — рассыпалась в прах. Стараясь скрыть растущую досаду, он отошёл к своему месту, с напускным безразличием опустился на стул и закинул ноги на стол. И уставился в стену, изучая неровности камня. Закончив сборы, Гермиона подняла сумку и на миг замерла. Затем, всё же решившись, она обернулась к нему. — Ты не идёшь? — Нет, — Драко даже не повернул головы в её сторону, продолжая изучать стену с видом величайшего интереса. — Ну… тогда до завтра, — тихо сказала она. — До завтра, Грейнджер. Она постояла ещё несколько мгновений на месте, словно хотела сказать что-то ещё. Но слова так и не сорвались с её губ. Гермиона просто вышла в коридор, и дверь за ней бесшумно закрылась. А Малфой ещё долго сидел в этой звенящей тишине, не двигаясь. Он смотрел, как отблески магического огня пляшут на стенах, рисуя причудливые тени. И где-то очень глубоко в душе надеялся, что, может быть, она всё-таки вернётся. Но она не вернулась.

***

Весь следующий день был похож на какую-то извращённую, садисткую версию игры в «горячо-холодно», где правила менялись каждую секунду, а единственным проигравшим неизменно оказывался он сам. Драко буквально задыхался под грудой противоречий, которые разрывали его на части. С одной стороны, в нём ещё жил тот старый, привычный Малфой — холодный, расчётливый слизеринец, который с тупым, бараньим упрямством твердил: «Это всё несерьёзно. Это просто временный сбой в системе. Магическое истощение, похмелье, планеты встали не в том порядке — что угодно, но только не… это». Он выстраивал внутри себя ментальные баррикады, убеждая зеркальное отражение, что скоро этот морок развеется, он снова станет «нормальным» Малфоем и будет вспоминать эти дни как постыдный, нелепый и очень страшный сон. Но стоило этой хрупкой защите, выстроенной на логике и гордости, обрести хоть какое-то подобие устойчивости, как реальность наносила безжалостный удар прямиком в солнечное сплетение. Ему просто попадалась на глаза Грейнджер. Они пересекались постоянно. Словно сам замок, издеваясь над ним, подстраивал эти встречи. Случайно мелькнувшая в толпе копна каштановых волос, короткий, мимолётный взгляд в Большом зале, случайное касание мантиями на крутой лестнице — и всё летело в бездну. Это был замкнутый круг, проклятый лабиринт без единого указателя на выход. И если уж быть совсем честным — он боялся. До смерти боялся тех мыслей и диких, неуправляемых желаний, которые вспыхивали в нём каждый раз, когда она оказывалась в радиусе десяти футов от него. А когда её не было рядом, становилось ещё хуже: она не выходила из его головы ни на минуту. Каждая мысль теперь имела её привкус, каждый план на день невольно корректировался с учётом того, увидит он её или нет. Это было похоже на медленное прорастание одного человека в другого — незаметное на первый взгляд, но абсолютно неотвратимое и пугающее своей мощью. Никогда в жизни — ни с Пэнси, ни с одной чистокровной наследницей, ни с одной самой красивой ведьмой Европы — с ним не происходило ничего подобного. У него даже на полном серьёзе несколько раз тянулась рука схватить перо и нацарапать отчаянное письмо в Мунго с просьбой о неотложной помощи. А на уроке Истории магии его и вовсе накрыл настоящий приступ паники. Под монотонный, усыпляющий бубнёж профессора Бинса Драко внезапно вспомнил об одной жуткой болезни, о которой когда-то слышал от девчонок в гостиной Слизерина. Там тоже были замешаны цветы… Ханахаки? Да, кажется, именно так. Он похолодел. А что, если у него прямо сейчас начинается эта магическая дрянь? Вдруг невидимый отсчёт уже пошёл, и где-то в глубине его лёгких уже пускают корни нежные бутоны, которые скоро начнут душить его изнутри, и он начнёт кашлять лепестками роз вперемешку с кровью прямо на глазах у всей школы? В какой-то момент ему даже показалось, что в горле подозрительно запершило, а в лёгких стало тесно. Драко в ужасе замер, уставившись в одну точку на затылке сидящего впереди Нотта. Сердце пропустило удар. «Нет. Не может быть. Спокойно, Малфой», — приказал он себе, судорожно сглатывая. Насколько он помнил, Ханахаки поражала только тех, кто был безнадёжно влюблён. А он? Ну, он точно не был влюблён в Гермиону Грейнджер. Это невозможно по определению. Это просто… гормональный всплеск. Лёгкое, хотя и навязчивое влечение, приправленное послевоенным стрессом. Значит, его телу не грозило стать вазой для кровавых цветов. Немного успокоив себя этой железной, как ему казалось, логикой, он провёл остаток дня в выматывающей борьбе с самим собой. Хотя, надо признать, некоторые проблески чистого, незамутнённого удовольствия всё же пробивались сквозь этот внутренний шторм. Например, он с нескрываемым злорадством наблюдал за великим гриффиндорским расколом. Униженный, обиженный и красный от негодования Уизли сидел от Грейнджер на максимально возможном расстоянии, демонстративно игнорируя её присутствие. Драко даже ловил себя на том, что его губы сами собой растягиваются в торжествующей, хищной ухмылке. Но всё его ликование мгновенно испарялось, стоило ему перевести взгляд на саму Гермиону. Она выглядела разбитой. Поникшие плечи, потухший взгляд — она сидела над тарелкой, почти не притрагиваясь к еде, пока младшая Уизли что-то настойчиво шептала ей на ухо, пытаясь хоть как-то расшевелить. Поттер рядом занимался тем же самым, только в сторону Рона, выступая вечным миротворцем. Драко видел эту картину утром, за завтраком. В обед. А вот на ужине всё изменилось. Малфой даже сначала не поверил своим глазам. Уизли снова восседал на своём привычном месте — плечом к плечу с Гермионой. И выглядел более чем довольным жизнью: ржал во весь голос, размахивая куском пирога и жрал в три горла, словно и не было ничего вчерашним вечером. А Гермиона… сидела рядом и тоже весело смеялась. Точно таким же смехом, что и вчера. С ним. В мареве цветного пара. Драко едва не поперхнулся соком от этого зрелища. Значит… сладкая парочка уже помирилась. Всё вернулось на круги своя. Малфой не хотел даже представлять, что именно Грейнджер пришлось сделать, чтобы этот придурок так быстро её простил. Наверняка пообещала родить ему дюжину рыжих детей и выйти замуж уже в ближайшую субботу. Не меньше. Ну что ж. Молодцы. Счастья молодым. Пусть подавятся. Он уже решил для себя: на их свадьбу он обязательно найдёт точно такой же уродский, безвкусный бант, какой ей подарил Уизли, и пошлёт его в качестве анонимного подарка. И обязательно приложит записку. Такую язвительную и полную яда, чтобы она буквально прожигала бумагу. Он глубоко вдохнул и невидящим взглядом уставился в пустую тарелку, совершенно не замечая ни звона приборов, ни гула сотен голосов вокруг. На душе вдруг стало так невыносимо мерзко, что он на мгновение закрыл глаза, пытаясь унять бешеную пульсацию в висках. Не получилось. В темноте перед веками всё равно стоял один и тот же образ: её улыбка, адресованная не ему. Драко резко распахнул глаза, и в их стальной глубине полыхнуло нечто пугающее. Вспышка гнева больно обожгла сознание, немедленно требуя выхода. Он схватил первое, что попалось под руку, и с силой отшвырнул от себя тяжёлую серебряную вилку и нож. Приборы пролетели над столом и с оглушительным, дребезжащим звоном врезались в тарелки сидящих напротив слизеринцев. Брызги соуса полетели на чьи-то идеально чистые мантии. Несколько человек испуганно вздрогнули, и за столом факультета на мгновение повисла напряжённая тишина. Тео и Блейз, только что оживлённо спорившие о тактике «Пушек Педдл» и шансах на ближайший матч, замолчали на полуслове. Они повернулись к другу, и по их лицам скользнула тень искренней тревоги. — Что с тобой? — Блейз осторожно положил ладонь ему на плечо. Его обычно ироничное лицо сейчас было непривычно серьёзным. — Драко? — Что случилось? — Тео придвинулся ближе, вглядываясь в расширенные, остекленевшие зрачки Малфоя. — На тебе лица нет. Малфой не ответил. Не мог. Он чувствовал: стоит ему сейчас открыть рот — и вся позорная, разъедающая его изнутри правда выльется наружу прямо на пол, под ноги друзьям, пачкая их безупречные мантии и его собственную репутацию. Не проронив ни слова, он резко поднялся на ноги. Стараясь не смотреть на гриффиндорский стол, где продолжалось чужое веселье, он стремительным шагом покинул Большой зал.

***

Вечером он никуда не пошёл. Всё. Хватит. Доигрался. Игра зашла слишком далеко, и правила начали меняться против его воли. Он заперся в своей спальне, наложив на дверь несколько запирающих заклинаний, не желая слышать ни участливых расспросов Забини, ни едких шуточек Нотта. В комнате царил полумрак, разгоняемый лишь тусклым зеленоватым светом из окон, выходящих в глубины озера. Драко повалился на кровать прямо в одежде, закинув руки за голову и уставился в потолок. Перед мысленным взором, словно навязчивый бред, стояла картина: Грейнджер в пустом классе. Одна. А может, и не одна. Может, к ней уже прибежала её верная рыжая собачка? Может, она сейчас кормит Уизли с руки или обучает какому-нибудь очередному трюку? Послушно стоять на задних лапках, преданно заглядывать в глаза… Или эта шавка прямо сейчас лижет ей туфли в обмен на ласковый взгляд. — Салазар, за что мне это… Малфой со стоном вздохнул и закрыл глаза. Он старался не смотреть на время и изо всех сил удерживал себя на месте, чтобы не пойти туда. Даже не войти в класс — просто пройти мимо. Вдруг оттуда будут доноситься весёлые голоса? Или другие звуки… поинтереснее. — Блядь. Нет, стоп. Малфой, прекрати, — приказал он себе. Его голос в тишине комнаты прозвучал хрипло и жалко. Ему не должно быть дела до того, с кем она проводит время и что делает. Все его желания были глубоко порочными, больными, отравленными. Они принадлежали какому-то другому Малфою — тому, которого он не знал. И, если честно, не хотел знать. Он понятия не имел, сколько так пролежал, проваливаясь в липкую дремоту, когда со стороны двери послышалось едва уловимое шуршание. Драко резко открыл глаза и приподнялся на локтях, прислушиваясь. В полумраке комнаты он не сразу заметил, как что-то или кто-то пытается протиснуться сквозь узкую щель под дверью. Нахмурившись, он поднялся и подошёл ближе. С некоторой опаской — ожидая подвоха от Блейза или Тео — он приоткрыл дверь. Но в коридоре было пусто и темно. — Что за?.. Но тут прямо перед самым его лицом что-то мелькнуло. Драко даже не успел удивиться, как перед ним в воздухе замерла маленькая, аккуратно сложенная записка, удерживаемая простеньким левитационным заклинанием. Он схватил её, захлопнул дверь и вернулся к постели. Усевшись на край, без особого интереса начал разворачивать пергамент, ожидая очередной порции официальных распоряжений от старост или профессоров. Но когда прочитал первые слова… Как бы он хотел сейчас соврать самому себе, что его пульс не подскочил, а в груди не разлилась предательская волна жара. Это была записка от Гермионы. «Почему ты не пришёл? С тобой всё в порядке?» Он растерянно уставился на эти строки, не зная, как правильно дышать. Она написала ему. Впервые. Сама. Наверное, только потому, что ей пришлось делать за него его же работу? Или потому что… Он резко оборвал себя. Нет. Не смей. Или может всё-таки?.. Блядь. Сердце в груди забилось чаще. Он нервно крутил в руках обрывок пергамента, перечитывая его снова и снова, пока буквы не начали расплываться. Первым порывом было ответить, что он не пришёл, потому что плохо себя чувствует. По крайней мере, это было бы правдой — его действительно тошнило от собственной жизни. Он до боли прикусил губу и уже почти поднялся, чтобы дойти до стола, но тут в памяти снова всплыла та мерзкая сцена из Большого зала: смеющийся Уизли и она, сияющая рядом с ним. Чёрная, густая, ядовитая злость мгновенно затопила его с ног до головы, выжигая напрочь остатки нежности и тепла. Он решил не отвечать. Медленно, с каким-то ожесточением Драко смял записку в кулаке и с силой отшвырнул её от себя. Клочок бумаги ударился о дверцу шкафа, пружинисто отскочил и бесследно закатился куда-то под кровать — в пыль и темноту. Сейчас он чувствовал себя таким же. Смятым, выброшенным, забытым. — Какой же это бред… — прошептал он и горько усмехнулся. Не имея больше сил, выносить эту тишину и общество собственных мыслей, он резко выдвинул ящик тумбочки. Достал оттуда бутылку огневиски и, не заботясь о стаканах, с жадностью приложился прямо к горлышку. Он пил, пока мир не начал вращаться. А потом продолжал пить — до тех пор, пока не провалился в тяжёлую, спасительную тьму. Туда, где не было ни Грейнджер, ни Уизли. Ни его самого.

***

Зелёное пламя в камине вспыхнуло в последний раз и опало, оставляя после себя лишь горсть серого пепла и горький привкус летучего пороха на языке. Драко шагнул на ворсистый ковёр кабинета директора, чувствуя, как его собственные ноги кажутся чужими — тяжёлыми, налитыми свинцовой усталостью после дня, проведённого в аду, который он когда-то называл домом. За высокими стрельчатыми окнами царила густая тьма. Ветер яростно завывал, швыряя в стёкла пригоршни снега; казалось, он вот-вот сорвёт рамы и ворвётся внутрь, чтобы погасить немногочисленные свечи. Но в самом кабинете было на удивление уютно. Воздух здесь всегда был особенным — он пах старым деревом, пчелиным воском, стопками выдержанного пергамента и едва уловимым горьковатым ароматом сушёных трав, которые Макгонагалл держала в маленькой серебряной чаше на подоконнике. В углу, нарушая тишину, методично цокали и поскрипывали серебряные приборы на тонких ножках — странные артефакты, которые то выпускали струйки дыма, то вращались с тихим звоном, измеряя что-то, неподвластное простому человеческому глазу. Он обвёл взглядом стены: портреты бывших директоров спали, мерно посапывая в своих золочёных рамах. Взгляд Драко против воли задержался на портрете Дамблдора. Старик во сне выглядел странно миролюбиво; на его губах застыла едва заметная улыбка, и от этого зрелища Малфою стало не по себе. Казалось, даже будучи нарисованным, Дамблдор видел его насквозь — со всеми его грехами, страхами и тайными желаниями. Убедившись, что в кабинете пусто, он направился к выходу. Настроение было препаршивым. Драко мечтал сейчас только об одном: добраться до подземелий, рухнуть на кровать и провалиться в забытьё. День выдался на редкость дерьмовый — из тех, которые хочется навсегда вычеркнуть из жизни и забыть как страшный сон. Он уже почти коснулся дверной ручки, когда из тишины за его спиной донёсся спокойный голос: — Добрый вечер, мистер Малфой. Драко замер. Внутри всё сжалось. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось вести светские беседы или выслушивать очередную порцию нравоучений. Стараясь подавить волну раздражения, он медленно обернулся, натягивая на лицо маску вежливого безразличия. — Добрый вечер, директор. Минерва Макгонагалл вышла из-за высоких стеллажей, словно соткалась из теней и книжной пыли. Тёмно-вишнёвая мантия тяжёлыми складками ложилась на пол, а остроконечная шляпа сидела безупречно ровно, подчёркивая строгость её осанки. В руках она держала старинный фолиант в потрескавшейся кожаной обложке. Остановившись у массивного стола с львиными лапами, она впилась в него тем самым пронзительным взглядом, от которого невозможно было спрятаться. Она сразу заметила его бледность, тени под глазами, плотно сжатые губы — и нахмурилась. Драко почувствовал себя голым. Он не выдержал этой немой дуэли и отвёл глаза, принявшись изучать хитросплетения узоров на ковре. Директор тихо вздохнула и опустилась в своё кресло. — Присаживайтесь, мистер Малфой, — она указала рукой на глубокое кресло, обитое зелёным бархатом. — Я хотела бы с вами поговорить. Он хотел было отказаться — сослаться на дурное самочувствие, на срочные дела, на что угодно, лишь бы поскорее оказаться в спальне наедине с собой. Но вовремя понял, что с Макгонагалл этот номер не пройдёт. Проще было подчиниться сейчас, чем выслушивать это завтра. Он сделал несколько шагов, опустился в кресло и сложил руки на коленях, превращаясь в безупречную статую покорности. Макгонагалл молчала ещё секунд десять, продолжая изучать его, а затем произнесла неожиданно мягким тоном: — Как себя чувствует миссис Малфой? Щека Драко нервно дёрнулась, но он мгновенно взял себя в руки. — Уже намного лучше, благодарю вас, — выговорил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я рада это слышать, — Минерва сделала паузу, и её лицо на мгновение смягчилось; по нему пробежала тень человеческого сочувствия. — Правда. Мне бесконечно жаль, что ей приходится проходить через это. Как и вам, Драко. Глаза Малфоя расширились. Он ожидал чего угодно — расспросов, сухих соболезнований для галочки, — но не этого человеческого сочувствия. В груди шевельнулось что-то странное, похожее на робкую благодарность, которую он тут же попытался подавить. В неярком свете её глаза светились искренним участием, лишённым профессорской строгости. В них не было осуждения за ошибки прошлого — только признание тяжести настоящего. Он не нашёл слов для ответа и просто коротко кивнул. Ему тоже было жаль. Но не себя. Ему было больно за мать. Пока он вчера заливал своё «горе» огневиски в спальне, пытаясь забыть смех Грейнджер в объятиях Уизли, в Мэноре творился настоящий ад. Какой-то «доброжелатель» прислал анонимный донос в Аврорат о том, что Нарцисса якобы прячет в подвалах поместья запрещённые артефакты, оставшиеся от Тёмного Лорда. И, конечно же, ищейки Министерства не придумали ничего лучше, как с ордером наперевес ворваться в поместье в три часа ночи, переворачивая антикварную мебель, вскрывая паркет и потроша родовые портреты. Они не просто искали артефакты — они наслаждались своим правом топтать грязными сапогами бесценные ковры, швырять на пол фамильный фарфор и вспарывать обшивку мебели. Такие обыски уже случались. И не раз. Но вот нервы матери сдали впервые. Нарцисса, чья гордость всегда была её единственной бронёй, не выдержала. Она сломалась тихо, как тонкая хрустальная ваза, просто перестав узнавать окружающих в какой-то момент. Обыск так ничего и не дал. Ублюдки из Министерства не нашли ни одного запрещённого пера. Зато Ежедневный Пророк успел выйти с огромным, кричащим заголовком: «Малфои: тени прошлого в шкафах предателей» — и зернистым снимком плачущей матери на фоне перевёрнутого холла. Сам Драко узнал об этом только на рассвете, когда в его спальне появилась перепуганная Тинки. Домовиха в слезах трясла его, ещё пьяного и ничего не соображающего, пересказывая ужасы ночи. И он, не раздумывая, тут же бросился к директору, и заспанная Макгонагалл без лишних вопросов разрешила ему воспользоваться камином, чтобы провести день дома. И вот он вернулся. Профессор чуть подалась вперёд и её лицо снова стало профессионально-строгим, возвращая его в реальность школы. — Утром за завтраком в Большом зале было зафиксировано несколько крайне неприятных… инцидентов между студентами, связанных с этими новостями, — сухо начала она, перебирая пальцами край стопки свитков. — Были зафиксированы прямые оскорбления в ваш адрес и адрес вашей семьи. Драко издал сухой, безрадостный смешок. — Кто бы сомневался, профессор. Уверен, Гриффиндор сегодня закатил пир в честь того, что мою «мерзкую семейку» снова протащили через грязь. Это ведь такое благородное занятие — бить тех, кто уже и так лежит. Макгонагалл сжала губы в тонкую линию. Её взгляд стал ледяным. — Не смейте так говорить, мистер Малфой. Ни один студент Хогвартса не имеет права на подобную жестокость. Все зачинщики — с разных факультетов, замечу — уже наказаны. Они проведут не один долгий вечер в отработках, вычищая котлы без помощи магии, за свои длинные и ядовитые языки. Она сделала вдох и продолжила уже мягче: — Я говорю вам это, чтобы вы понимали: я не допущу линчевания в этих стенах. Школа — это место для учёбы, а не для сведения старых счетов. И я прошу вас: если вы столкнётесь с травлей, не пытайтесь решить это кулаками или проклятиями. Обращайтесь ко мне. Лично. Я разберусь. Драко приподнял брови. Обращаться к директору за защитой? Это было бы верхом позора для Малфоя. Вслух он этого, конечно же, не сказал — лишь послушно кивнул. — Конечно, профессор. Как только — так сразу. В его голосе всё же проскользнула едва заметная нотка привычной иронии, но она была скорее защитной реакцией, чем попыткой оскорбить. Макгонагалл переложила на столе несколько свитков, давая понять, что аудиенция закончена. Она снова посмотрела на него, и на этот раз в уголках её глаз собрались мелкие морщинки — признак того, что за маской строгого педагога скрывается очень уставшая женщина. — Чудесно. А теперь не смею больше вас задерживать. Идите в свою гостиную, мистер Малфой. И… — она кивнула на жестяную коробку с тиснением в углу стола. — возьмите с собой печенье. Оно помогает от дурных мыслей не хуже шоколада. Малфой уже поднялся, собираясь уйти, и покачал головой. — Спасибо, директор, но я не голоден… — Берите, я сказала, — приказала она. В её голосе не было начальственного тона — скорее то самое ворчливое беспокойство, с которым бабушки обычно пичкают внуков сладостями. Драко невольно улыбнулся — впервые за этот бесконечный, кошмарный день. Он протянул руку и взял из коробки одного имбирного тритона. Тот был сахарно-золотистым, с забавными глазками-бусинками и нелепой улыбкой. — Доброй ночи, мистер Малфой. Берегите себя. — Доброй ночи, директор. Он сунул печенье в карман мантии и вышел. За дверью его встретила тишина пустых коридоров, но в груди, вопреки всему, стало немного теплее. Однако стоило ему сделать шаг в сторону лестниц, как мысли снова предательски свернули не туда: видела ли Грейнджер эту статью? Смеялась ли она вместе с Уизли над его матерью? Или… Он невольно сжал кулак в кармане, разламывая несчастного тритона пополам.

***

Драко шёл по коридорам родных подземелий, словно призрак самого себя. Он не видел лиц, не слышал обрывков фраз, долетавших со стороны портретов и редких групп студентов. Каждый встречный взгляд казался ему либо насмешливым, либо излишне жалостливым, — и оба варианта были для него одинаково невыносимы. Проигнорировав все приветствия и вопросы, которыми его попытались забросать в общей гостиной, Драко на автопилоте добрался до своей спальни. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком — и весь этот враждебный мир снаружи будто отрезало невидимой стеной. Он рухнул на кровать лицом вниз, даже не потрудившись расстегнуть ворот рубашки. Каждая мышца в теле ныла от запредельного напряжения, будто его весь день держали под Круциатусом. Ткань подушки пахла свежестью и его собственным одеколоном — холодным, древесным, с нотками бергамота. Обычно этот запах ассоциировался у него с контролем и покоем, но сегодня казался лишь горьким напоминанием о том, насколько он одинок в своём личном аду. Как же он, чёрт возьми, устал от всего этого. Захотелось просто выключиться. Стать тенью, пятном на стене, погрузиться в ту самую темноту без сновидений, где нет ни обысков, ни кричащих заголовков Пророка, ни карих глаз, которые преследовали его вопреки всякой логике и здравому смыслу. Драко уже по привычке потянулся мыслями к заветной бутылке в тумбочке — проверенному способу превратить гудящую пустоту внутри в ватное небытие. Но тут же одёрнул себя, до боли впиваясь пальцами в покрывало. Нет. Хватит. Не надо больше пить. Нужно оставаться в здравом рассудке — даже если этот рассудок сейчас больше напоминал камеру пыток. Вдруг что-то случится с матерью, а он снова будет не в состоянии соображать. Он наслаждался долгожданной тишиной от силы минут пять, когда дверь тихо скрипнула. Драко даже не шелохнулся. — Кто бы это ни был, идите все к чёрту, — глухо пробормотал он в подушку. Постель мягко прогнулась под чьим-то небольшим весом. Через секунду тонкие пальцы с безупречным маникюром осторожно зарылись ему в волосы, перебирая светлые пряди. — И даже я? — раздался тихий, мурлыкающий голос, в котором ирония смешалась с чем-то почти нежным. — Пэнси… — простонал Малфой, по-прежнему не открывая глаз. — Только не сейчас. Умоляю. — Успокойся, Драко, — с лёгким смешком сказала она. Её ладонь успокаивающе легла ему на затылок. — Я пришла просто спросить, как себя чувствует Нарцисса. Ничего больше. Честное слизеринское. Он тяжело вздохнул и, пересилив себя, перевернулся на бок, щурясь от света единственной свечи. Пэнси сидела рядом. Школьная форма на ней была слегка неопрятной — блузка расстёгнута на верхнюю пуговицу, зелёная юбка задралась выше колен. В полумраке её лицо выглядело непривычно мягким, лишённым той стервозной маски, которую она носила в коридорах Хогвартса. Драко выдержал паузу, собирая разрозненные куски мыслей в подобие связного отчёта. — Уже нормально, если это слово вообще применимо. Она почти весь день проспала под ударной дозой зелий. Целитель настоятельно посоветовал ей сменить обстановку — уехать во Францию или хотя бы в поместье в Уилтшире, подальше от Лондона и этих газетных стервятников. Мэнор её убивает. Пэнси понимающе усмехнулась. — И как? Она хотя бы сделала вид, что согласилась? Драко поморщился и улёгся поудобнее, положив голову на сгиб локтя. — Сказала, что подумает. А для неё это уже огромный прогресс. Раньше она цеплялась за эти стены, будто Мэнор — это единственное, что доказывает её существование. Словно если она уедет, она перестанет быть Малфой. Пэнси помолчала, задумчиво накручивая на палец тёмный локон. Затем, понизив голос до шёпота, осторожно спросила: — Она… так и продолжает навещать твоего отца? Драко мгновенно напрягся, челюсти непроизвольно сжались. Пэнси тут же ласково провела рукой по его плечу, пытаясь сгладить острые углы. — Да, — выплюнул он сквозь зубы.— Я иногда думаю, что, если бы ей позволили, она бы вообще переехала жить к нему в Азкабан. Эти визиты убивают её быстрее, чем любые обыски. Сдался ей этот ублюдок. Он разрушил всё. Не понимаю, как после всего, что он сделал с нашей семьёй… Он резко замолчал, чувствуя, что ещё слово — и он окончательно сорвётся. Пэнси вздохнула и легла рядом — в точности повторяя его позу, лицом к лицу. — Драко, ты не можешь приказать ей его не любить, — мягко, почти с грустью сказала она. Её взгляд стал глубоким, слишком взрослым. — Любовь — это не выбор. Это патология. Редкостная, неизлечимая дрянь. С этим ничего не сделаешь, даже если человек — якорь, который тянет тебя на самое дно. Ты просто идёшь за ним, захлёбываясь водой. Драко до боли прикусил внутреннюю сторону губы. Слова Пэнси отозвались в нём так остро, что он почти физически почувствовал, как они вонзаются в самые незащищённые места. Как эхо его собственных кошмаров. Она была права. Любовь — это болезнь, паразитирующее растение, которое прорастает сквозь тебя, не спрашивая разрешения. И, желая немедленно сменить тему, которая становилась опасно личной, он спросил: — Макгонагалл мне тут сказала, что новость об обыске в поместье бывшего Пожирателя сильно обрадовала здешнюю публику? Пэнси презрительно фыркнула, и её губы искривились в привычной гримасе высокомерия. — О да. У стервятников сегодня был национальный праздник. Но забей — старуха наперебой с Грейнджер уже заткнули этим уродам рты. Драко резко приподнялся на локтях, едва не ударив Пэнси. — Что?.. — невольно вырвалось у него. — При чём здесь Грейнджер? Пэнси прищурилась, изучая его реакцию с пугающей внимательностью. Драко тут же постарался придать лицу выражение самого глубокого, смертельного равнодушия, какое только мог изобразить. — Макгонагалл и эта невыносимая всезнайка Грейнджер вмешались в самый разгар представления. — она пожала плечами, делая вид, что ничего не заметила. — Несколько когтевранцев и гриффиндорцев решили, что сегодня отличный день для публичной порки слизеринцев прямо в Большом зале. Словесная перепалка едва не переросла в дуэль. Так вот, Грейнджер там чуть ли не лекцию им прочитала о чести, достоинстве и «недопустимости злорадства над чужой бедой». Жалкое зрелище, если честно… Такая праведная, аж зубы сводит. Всех зачинщиков наказали, сняли очки, назначили отработки. Пэнси продолжала что-то говорить — перечисляла фамилии наказанных когтевранцев, передразнивала нытьё мелких гриффиндорцев, — но Драко уже не слышал ни слова. Его сейчас больше всего пугало собственное сердце, которое внезапно пустилось в рваный, сумасшедший галоп при одном только упоминании её имени. Блядство. Почему она это сделала? Почему заступалась за его факультет? За его имя? Из своей вечной тяги к справедливости? Или потому, что… Он сегодня почти не думал о ней. Клялся себе, что не будет. Всё внимание Драко в этот бесконечный день в поместье было поглощено матерью. Он часами сидел у её постели, разговаривал о каких-то незначительных пустяках, отвлекал её от гнетущей тишины, сжимая в своей руке её холодную, мелко дрожащую ладонь, пока она наконец не забылась тяжёлым, прерывистым сном под воздействием сильных успокоительных зелий. А потом, когда в комнате Нарциссы воцарилась тишина, он просто бродил по бесконечным, холодным коридорам Мэнора, которые теперь казались ему лишь декорациями к чужой, давно закончившейся и крайне неудачной пьесе. Вокруг всё буквально сияло — домовики, подгоняемые собственным страхом, вычистили каждый дюйм после того, как авроры в тяжёлых грязных сапогах перевернули замок вверх дном. Но этот стерильный, хирургический порядок не добавлял уюта. Напротив — он подчёркивал пустоту. Драко было противно находиться в родовом гнезде. Оно пахло тленом, старыми секретами и разбитыми в прах амбициями. Именно здесь, глядя на фамильные гобелены, он принял твёрдое решение. После окончания Хогвартса он не вернётся в этот склеп. Ни за что. Он купит себе жильё в Лондоне — в самом дорогом, вызывающе современном магическом квартале, где много стекла, света и нет этих проклятых шепчущих стен. А сюда он будет возвращаться только как гость — ненадолго, чтобы убедиться, что мать жива. И не более. — …вот так вот всё и было, — закончила Пэнси, внимательно наблюдая за его реакцией. Драко несколько раз моргнул, с трудом выныривая из своих мыслей о лондонском пентхаусе обратно в полумрак спальни Слизерина. Пэнси не сводила с него глаз, и её тонкие брови подозрительно сошлись к переносице. — Что с тобой такое, Драко? — неожиданно прямо спросила она. В её голосе уже не было былой игривости. — В смысле? А что со мной? — он попытался прикрыться привычным раздражением. — У меня мать чуть рассудок не потеряла, Пэнси. Что со мной может быть? Праздничное настроение? Я просто устал. Она подалась вперёд, сокращая расстояние до минимума. Он почувствовал на коже её тёплое дыхание, пахнущее мятными пастилками. — Нет. Ты стал каким-то другим в последнее время. Не только из-за Нарциссы. Это началось раньше. Тео с Блейзом тоже за тебя переживают, хоть и прячут это за тупыми шутками. Ты словно здесь, но мысли твои… в каком-то очень странном, тёмном месте. У тебя есть какие-то проблемы, о которых ты нам не говоришь? Драко, я серьёзно. Если я могу как-то помочь… «Помочь?» — мысленно усмехнулся Малфой. — «Чем ты поможешь, Пэнс? Выжжешь из моей головы образ Грейнджер? Сотрёшь воспоминание о том, как она прислонилась спиной к моей груди? Сомневаюсь». Он опустил глаза, до смерти боясь, что Паркинсон, знающая его с детства, прочтёт правду прямо в его зрачках. Он упрямо продолжал хранить молчание, и тишина в комнате становилась всё более тяжёлой. — Драко?.. — позвала она уже совсем мягко, едва касаясь его щеки кончиками пальцев. — Расскажи мне. Я же всегда на твоей стороне, ты знаешь. Что бы ты ни натворил, в какую бы дрянь ни вляпался… я помогу. Ты только скажи, и я… — Заткнись, Пэнси, — глухо, почти на грани стона выдохнул он и резко подался вперёд, затыкая её рот поцелуем. Это не было актом любви. Это была попытка самоубийства одного чувства за счёт другого. Он искренне надеялся, что хотя бы так сможет заставить замолчать и её, и ту бурю, что бушевала у него внутри. Если Пэнси и была удивлена этой внезапной, почти агрессивной смене настроения, то виду не подала — она слишком долго ждала этого момента, чтобы тратить его на выяснение причин. Напротив — она ответила на поцелуй с жадностью изголодавшегося хищника, сдавленно выдохнув ему в губы, когда он навалился на неё сверху, вжимая в матрас тяжестью своего тела. Малфой запустил пальцы в её короткие чёрные волосы, которые пахли слишком приторным, слишком «взрослым» парфюмом — тяжёлой смесью мускуса и жасмина. Второй рукой он провёл по её бедру, задирая школьную юбку к самой талии. Ткань мягко, едва слышно зашуршала в тишине комнаты, обнажая горячую, гладкую кожу. Когда его пальцы коснулись тонкой полоски белья, Пэнси вздрогнула и мелко задрожала под ним. Комнату наполнили звуки их тяжёлого, прерывистого дыхания, гортанных стонов и скрипа кровати. Его губы соскользнули с её рта ниже — к подбородку, к бешено пульсирующей жилке на шее. Он прикусил нежную кожу чуть сильнее, чем следовало, оставляя яркий красный след — метку, которая к утру неизбежно превратится в синяк. Пэнси выгнулась в спине, запрокидывая голову, и сорвалась на хриплый шёпот: — О Мерлин… да, Драко… ещё… не останавливайся… Её дрожащие пальцы переместились с его затылка к рубашке, действуя с лихорадочной быстротой. Пуговицы одна за другой с тихим треском выскальзывали из петель. Когда ткань наконец распахнулась, она с наслаждением провела острыми ногтями по его груди, оставляя белые полосы, которые тут же наливались розовым. Драко сдавленно выдохнул, чувствуя, как внутри закипает тёмная, густая страсть, и навалился на неё сильнее, буквально вдавливаясь между её раздвинутых ног. Пэнси громко застонала, ощутив его твёрдость сквозь плотную ткань брюк. Он убрал руку с её бедра и одним резким движением рванул ворот её блузки. Пуговицы разлетелись по полу с сухим, дробным стуком, напоминающим кости, брошенные на удачу. На ней был кружевной лифчик тёмно-бордового цвета, который вызывающе подчёркивал бледность её кожи. Драко с глухим рычанием опустил кружево вниз и сжал её упругую грудь в ладони. Сосок тут же болезненно и сладко напрягся под его пальцами, и Пэнси выгнулась дугой, вжимаясь в него всем телом, ища спасения от этой нарастающей, сводящей с ума жажды. Он исступлённо покрывал поцелуями её шею, ключицы, спускаясь всё ниже — губами, горячим языком, зубами. Её кожа пахла ванилью, солью и возбуждением. Пэнси снова запустила пальцы в его волосы, притягивая его лицо ближе, её дыхание было рваным, прерывистым, хриплым. Она тёрлась о него бёдрами, провоцируя, требуя большего, и каждый новый толчок отзывался в нём острой вспышкой жара, грозившей выжечь дотла остатки его самообладания. Пэнси привычным, уверенным движением потянулась к его ремню, сгорая от нетерпения довести дело до конца. Драко на секунду замешкался, давая ей полную свободу действий и добровольно отдаваясь во власть инстинктов. Ему на мгновение показалось, что он победил. Что он наконец-то нащупал эту благословенную пустоту, где нет места ни совести, ни сомнениям, ни лицам из прошлого. Но стоило ему лишь на долю секунды удовлетворённо подумать о том, что в голове наконец-то стало стерильно и он ни о чём «лишнем» не думает, как это самое «лишнее» тут же ворвалось в его сознание раскалённой иглой, прошивая мозг насквозь. Именно в этот самый миг, когда до точки невозврата оставался всего один рваный вдох, в голове Драко ослепительно вспыхнуло лицо. Это был не просто образ — это была вспышка Люмос Максима, направленная в упор, прямо в расширенные от страсти зрачки. Удар был настолько мощным и внезапным, что он не успел, а может быть, на каком-то подсознательном уровне и не захотел выставлять Протего. Это видение врезалось в его сознание, выжигая Пэнси, выжигая Слизерин, выжигая саму ткань реальности. В его мире больше не существовало ничего, кроме Гермионы Грейнджер. Он вдруг увидел её так отчётливо, что само пространство спальни исказилось. Она будто была здесь. В этой комнате. Прямо под ним. Галлюцинация была пугающе реальной. Под его судорожно сжатыми пальцами внезапно оказались не безупречно гладкие, коротко подстриженные чёрные пряди Пэнси, а целое море густых, непокорных, каштановых локонов. Они рассыпались по подушке хаотичным ореолом, спутанные, живые, пахнущие тем самым проклятым весенним первоцветом и чистотой, от которого его лёгкие сводило судорогой. Драко до боли в суставах захотел зарыться в эту копну, потянуть чуть сильнее, заставляя её запрокинуть голову, чтобы она выгнулась навстречу и выдохнула его имя. Не «Малфой», а «Драко». Сорванным, надтреснутым голосом, будто она сама была в ужасе от того, что позволяет себе это безумие с ним. Он больше не хотел целовать шею Пэнси, подставленную ему с привычной покорностью. Он жаждал другую — ту, где под тонкой, почти прозрачной, усыпанной редкими веснушками кожей бьётся живой, сумасшедший пульс. Он ясно представил, как проводит языком по её острым ключицам, чувствуя, как она вздрагивает всем телом, когда он спускается ниже. В его сознании, словно в запрещённом Омуте памяти, рисовались образы, которые он никогда не видел, но уже десятки раз представлял в своих самых постыдных фантазиях. Её грудь, мягкая и тёплая, с нежными розовыми сосками, которые наверняка затвердели бы от одного лишь его горячего дыхания, прежде чем он коснётся их губами. Ему до дрожи в коленях хотелось слышать её, именно её, стоны. Не эти привычные, опытные, слегка театральные звуки, которые издавала Пэнси, зная, что именно заводит мужчин. Нет, он жаждал настоящих, сдавленных, немного удивлённых вскриков Гермионы — тех звуков, которые рождаются в глубине души, когда человек сам стесняется силы собственного желания. Он почти физически ощущал, как её бедра — не эти, обтянутые чулками и дорогой тканью, а её собственные, красивые и дрожащие — сами раздвигаются шире, приглашая его войти. Он буквально чувствовал, как она впивается ногтями в его плечи, ломая их о его кожу, потому что больше не может ждать ни секунды, потому что этот огонь пожирает её так же, как и его. Он хотел вдохнуть её запах — не эту покупную ваниль и тяжёлый жасмин Паркинсон, а тот самый, чистый, лёгкий цветочный аромат, который он жадно ловил в коридорах, когда она проходила мимо и от которого кружилась голова сильнее, чем от целой бутылки огневиски, выпитой в одиночку. Вместо этих уверенных, знающих своё дело рук, расстёгивающих его ремень, он грезил о её пальцах. Дрожащих, путающихся в пряжке, совершающих ошибки, но таких жадных до его кожи. Хотел услышать, как она выдыхает его имя ему на ухо, срываясь на крик, когда он наконец войдёт в неё. Медленно, до упора, чувствуя, как она обхватывает его изнутри — горячая, влажная, тесная, предназначенная по какому-то извращённому праву только для него одного. — Блядь… — выдохнул он, и этот звук больше походил на хрип умирающего. Драко резко распахнул глаза. Реальность обрушилась на него свинцовым весом, выбивая остатки воздуха из груди. Перед ним была Пэнси. Не Гермиона. Под ним была женщина, чьё тело он мог получить по первому щелчку пальцев — и которую в этот миг возненавидел за то, что она не та. Драко резко отстранился от Паркинсон, будто его обожгло Адским пламенем. Он буквально отлетел в сторону, едва не сорвавшись с края кровати, тяжело дыша и глядя перед собой диким, невидящим взором. Пэнси, застигнутая на пике возбуждения, удивлённо посмотрела на него из-под полуопущенных ресниц. Её губы были припухшими от его поцелуев, а глаза затуманены густой дымкой желания. Не понимая, что произошло, она снова потянулась к нему, пытаясь коснуться его шеи и вернуть обратно к себе. Но Драко уже не мог. Его тошнило — от самого себя, от этого грязного предательства собственного разума, от того, что он попытался использовать Пэнси как дешёвый суррогат. Каждое прикосновение Паркинсон теперь казалось ему ожогом. Он сел на самый край постели и спрятал лицо в дрожащих ладонях, опираясь локтями на колени. В ушах всё ещё стояли воображаемые стоны Грейнджер. — Драко… — Прости, Пэнс… Я… я не могу, — выдавил он из себя, пытаясь унять рваный ритм сердца, которое колотилось в рёбра так сильно, что, казалось, его удары эхом разносятся по всему подземелью. Пэнси замерла на мгновение, осознавая масштаб отказа. На секунду в её взгляде вспыхнула ярость, но она тут же сменилась горьким пониманием. С лёгким, разочарованным вздохом она села рядом, не спеша прикрывать наготу. Паркинсон привыкла к его эмоциональным качелям, к его сложности и замкнутости, хотя в этот раз всё ощущалось по-другому — будто между ними выросла стена толщиной в крепость. — Ничего, я понимаю, — сказала она тихо и потёрлась щекой о его напряжённое плечо, пытаясь найти хоть каплю прежнего тепла. — У тебя был тяжёлый день. Нарцисса, обыск в Мэноре, эти газеты… Тебе нужно просто поспать. Отдыхай, Драко. Я скажу мальчикам, чтобы они не смели к тебе заходить. Она грациозно, с напускным спокойствием поднялась, поправила юбку и запахнула разорванную блузку, безуспешно пытаясь скрепить её края пальцами. Она в последний раз провела рукой по его растрёпанным волосам — жест, полный невысказанной печали, — а затем вышла из комнаты, неслышно прикрыв за собой дверь. Малфой ещё долго сидел неподвижно, боясь пошевелиться. Перед глазами всё ещё мелькали каштановые локоны, к которым он даже не имел права прикоснуться. Наконец он медленно, будто через силу убрал руки от лица. Кровь до сих пор болезненно пульсировала в висках, отдаваясь в ушах мерным, тяжёлым гулом, похожим на удары погребального колокола. Он уставился себе под ноги, на глубокий ворс тёмного ковра, где в причудливом, гипнотическом узоре из переплетённых змей затаились глубокие тени. Перед глазами всё начало расплываться, превращаясь в мутное, бесформенное пятно, но разум, измученный вспышками боли и воображаемых образов, внезапно прояснился, как небо после грозы. Из хаоса мыслей, страхов и обрывков воспоминаний выплыла одна-единственная важная. Вспомнив кое о чём, он резко опустился на колени прямо на холодный пол. С надеждой и едва скрываемым отчаянием он заглянул под кровать. Сердце болезненно ёкнуло, когда взгляд выхватил небольшое серое пятнышко. Смятая записка так и лежала там, в пыльной тишине, куда он в приступе злости швырнул её вчера вечером. Маленький комок пергамента, хранивший в себе её аккуратный, почти каллиграфический почерк. Слава Мерлину, эльфы не успели добраться до этого угла, убирая спальню к завтраку. Драко быстро, словно боясь, что бумага растворится в воздухе под его взглядом, схватил записку и рывком сел обратно на постель. Он принялся бережно расправлять её на колене. Упрямые складки не хотели разглаживаться, пергамент сохранял следы его грубости, но он всё равно настойчиво водил по ним большим пальцем, стремясь разгладить каждую морщинку, каждую зазубрину, словно это могло исправить его вчерашнюю глупость. Малфой в этот момент страшно, до одури жалел, что не ответил ей вчера. Дебил. Конченный, трусливый идиот, который за маской высокомерия спрятал лишь собственную неполноценность. А что, если она обиделась? Что, если это был её единственный порыв, её последняя попытка сократить дистанцию, которую он так демонстративно проигнорировал? Что, если он собственноручно уничтожил их единственный шанс на… на что? Проклятье. Он не разговаривал с ней уже целых два дня. Не видел всего один день. Но по ощущениям это было сродни десятилетию в изгнании. И именно сейчас, в вакуумной тишине слизеринской спальни, впитывая запах чужого парфюма и собственного одиночества, он окончательно понял… что скучает. Он тяжело вздохнул и поднял глаза к потолку — высокому, тёмному, украшенному лепниной в виде змей и холодных, безучастных звёзд. Дрожащее пламя свечи отбрасывало на стену его резкий, измождённый профиль, делая его похожим на призрака, застрявшего между мирами живых и мёртвых. — Время взрослеть, Малфой, — неожиданно для самого себя прошептал он в пустоту. Его голос, хриплый и надтреснутый, показался ему чужим, принадлежащим кому-то другому, более смелому и честному человеку. — Время признать правду, какой бы уродливой или немыслимой она ни была. Горло больно сжалось, перекрывая доступ кислороду. На выдохе, одними губами, Драко почти беззвучно, но с пугающей отчётливостью произнёс: — Поздравляю, Малфой. Ты влюбился... Ты умудрился влюбиться в… Гермиону Грейнджер. Пауза. — Ещё и безответно. Всё. Он наконец-то произнёс эти слова вслух, разрушив последние чары отрицания. Выпустил их на волю, и теперь они обрели плоть и кровь, став его новой, неоспоримой реальностью. От этого признания в груди на мгновение стало легче — словно из воспалённой раны наконец-то извлекли застрявший, зазубренный осколок. Но в следующую секунду ему стало в тысячу раз страшнее. Защитные барьеры рухнули, оставив его абсолютно беззащитным перед этим знанием. Драко уставился в одну точку на стене. В его воспалённом воображении, уже рисовались пугающие картины: как скоро его начнёт тошнить окровавленными лепестками роз, а корни её имени, словно сорняки, прошьют его сердце насквозь, оставляя от его личности лишь пустую оболочку. Это было начало его конца. Или, возможно, начало чего-то гораздо более страшного, чем смерть.