Выручишь по-братски?

Саня. Через несколько дней Ирка все-таки выцепляет меня возле моего падика, и, судя по всему, ждет она меня здесь уже давненько, а я чувствую вину, что все эти дни не отвечал ни на ее звонки, ни на смски, которые она сыпала на меня — я их даже не открывал, бля. Я ваще был занят совсем другими делами, дрочился с этими сраными анализами для Андрюхи, ебать их во все дыры, сука. И ща опять пилю в больничку, чтобы закончить уже всю эту канитель и забрать результаты. Я соскучился по нему и хочу увидеться, а Ирка ща некстати, абсолютно, нахуй. — Привет, Саш… Она подходит ко мне ближе, и мне ее так чет жалко ща стало. Я мудак, сук. Дал ей надежду и кинул. Уебок, бля. — Ир, ты это… Извиняй. Но ты… — не знаю, как ей так сказать, чтоб не обидеть, поэтому решаю спизднуть, но ради благой цели, епт. — Короч, я другую люблю. — Маринку? — Да, Маринку. Не могу я так, Ир. Давай забудем, а? Беру ее за плечи, и вижу ее зареванные глаза. Сук, ненавижу бабские слезы, особенно, если они из-за меня. Как-то мы с Маринкой посрались, пиздец, и она ревела, бля, я тогда ваще охуел, канеш, не переношу эту хуйню. Надо ща Ирку как-то успокоить и дать ей понять, чтоб не ошивалась тут больше. — Ир, иди лучше домой, холодно тут, бля. Или к Рэмбо… Ты вон к Цыпе присмотрись, нормальный он пацан… Понимаю, что это тоже пиздеж, Цыпа хоть и малолетка еще, но ебется без разбора, и Ирке, канеш, он ваще не нужен по-хорошему, но я не знаю, че еще сказать ей, чтоб от меня отвалила. — Саш, мне ты нравишься. Я не против, если ты еще по Маринке сохнешь, но со мной ты ее забудешь точно, поверь… — Ир, я те сказал уже. Не могу я так. Не в моих принципах. Мне идти надо. Не приходи сюда больше, пожалуйста. Отворачиваюсь и иду в сторону больнички. На удивление Ирка за мной не идет, и я выдыхаю. Может успокоится и перестанет за мной бегать, поймет, что нихера не получится у нас, как бы ни пыталась. Справку я забираю, наконец, отвалил за нее кучу бабок, дорогое это удовольствие, сук. Хотя на удовольствие это все ваще мало похоже — мне во все дыры залезли и крови сток взяли, что я охуел. Но ради ебли с Андрюхой, я все готов терпеть, отвечаю. За эти дни он ни разу мне не позвонил и ниче даж не написал, да и я молчу. Наверное, тоже дрочится с такой же херней, но я уже решил, что сегодня приду к нему и занесу эту ебаную бумажку, бля. Зато будет повод с ним увидеться снова. С тех пор я многое обдумал и понял, что зря заморачивался. Мне мой батя всегда говорил: «если сильно хочется, то можно». А с Андрюхой мне охуеть как сильно хочется. И похуй мне на какие-то рамки. Я буду драть его, пока ему самому не надоест, или пока не найдет себе постоянного парня. То, что я тоже могу кого-то себе найти, я уже пиздец как не уверен. Потому что мне не хочется никого искать, бля. Я ток Андрюху хочу. После больнички чешу в тренажерку, зал ебать дорогой, канеш, но мне пацаны на прошлую днюху скинулись из общих бабок, а я ебланю, сук, уже вторую неделю. Пиздиться ващет тоже неплохо, но эт мне нечасто выпадает, поэтому на тренажерку забивать ваще не стоит. Боксом я с тренером занимаюсь, плачу ему чисто символически, он давно моего батю знал — они, вроде, в одной школе учились, уже не помню — поэтому мне по знакомству удобно, бля. Хотя часто бывает, что бабок ваще нет, но я в такие периоды трени не беру, а тупо железо тягаю, чтобы себя в форме держать. И сегодня как раз такой день — я на нуле, все всрал на больничку, но ниче, еще заработаю, ноги-руки есть, башка еще на месте, и пока все ровно идет с продажей травы и колес, хотя последнее мне уже становится чет не в кайф толкать. Покупатели на травку и на колеса ваще отличаются, и если первые, в основном, еще куда ни шло, то вторые — чаще отбитые малолетки, шастающие по клубам. Но бабки — есть бабки, а они мне всегда нужны, бля. Поэтому, сжав зубы, я продолжаю заниматься всей этой залупой. Железо я сегодня тягаю, как в последний раз, и из зала вываливаюсь почти без сил, но домой не иду. Мне надо сначала с Цыпой перетереть за всю эту тему с Иркой. С ним, канеш, неудобняк вышел, я ему еще давно говорил, что на Ирку не претендую, а тут вон, че получилось. Наворотил херни, а теперь расхлебывать. Но, сук, за базар надо ответку держать, проотвечался я, бля, хотя уже говорил, что непорядочностью обычно не пахну. И ща от Цыпы я ожидаю наезда, причем грамотно оформленного предъявой. Корневая идея, лежащая в основе любой предъявы — доказать сопернику, что он не прав. Доказанная неправота — это вердикт, обыкновенно предполагающий наказание. Признанная авторитетным большинством правота сродни удовлетворенному иску о защите чести и достоинства, с той лишь разницей, что если за выигранный в суде иск гражданин вправе довольствоваться установленной судом же компенсацией, то пацан, с его умением четко раскидать по понятиям, вправе спросить с лоха, вот уж действительно, за всю хуйню. Грамотная предъява — первостепенная составляющая любого наезда. Наезд без предъявы — что баклашка без пива: пустая оболочка, пшик. Если хочешь чето получить, ты должен заручиться хорошей предъявой. Предъява должна быть обоснованной, иначе это не предъява, а гнилое лечилово. Обоснованная предъява, прочно сбитая гвоздями аргументов, надежно поставленная на рельсы понятий — это бронепоезд, способный разнести в пыль любое фортификационное сооружение неприятеля. Сатисфакция бывает моральной и материальной. В первом варианте победившая сторона удовлетворяется ростом коэффициента четкости, заручается дополнительной мазой, упивается собственным превосходством и духовным коллапсом соперника. Иногда проигравший, согласно воле победителя или других авторитетных пацанов, несет телесное наказание в виде дисциплинарного битья по роже, в более жестких формах — по почкам, — словом, расплачивается здоровьем. Во втором — радость победы бывает дополнена упоительным чувством наживы: тогда на карман победителю, да и в общак мазы, поступают изъятые у побежденного в счет искупления вины деньги и ценности. Такой способ сатисфакции называется расплатой деньгами и считается наиболее здравым раскладом. Битье по роже при приеме средств категорически исключается, так как это не по понятиям. Любая предъява — серьезный удар по самолюбию. Любой худо-бедно уважающий себя пацачок с рейтингом выше единицы обязан потребовать обоснования выдвинутых против него обвинений. С другой стороны, предъява — как нож: показал перо — обязан пустить его в дело, иначе сконил, окарал и вообще не пацан. Поскольку не каждый в пылу спора способен ответить за базар, а оказаться при этом в парашном ряду ваще не хочется, а вылетевшее слово — не воробей, часто факт самой предъявы скрывается в паутине словесных кружев, далеко не всегда искусно сплетенной. Неумело задвинутая предъява — позор для пацана. Упустил нить логики, потерял концентрацию, — пеняй на себя: вожжи уже на вражеской стороне. Любое слово, выскользнувшее невзначай, способно обернуться булыжником, что того и гляди отрикошетит тебе в лоб, сук. Ведь от предъявы до попятной — буквально один шаг. Ща ты предъявляешь, а минуту спустя включаешь заднюю и переобуваешься. И Цыпа мне ща предъяву выкатит обоснованную, сам он малой еще, но Рэмбо не дурак. Уверен, что братана своего он поднатаскал к моему приходу, к бабке не ходи. Но я Ирку не ебал и у нас ниче не было, так что я надеюсь порешаем с ним спокойно, без всякого, все ж свои, хули.        Но Цыпа на меня сразу с порога налетает, и я прям вижу, как он мне прописать хочет, да ссытся пока. Знает, что побазарить сначала надо. Рэмбо стоит рядом и зыркает на меня, но не так, как брательник его, понимает ситуацию, че.        Заваливаюсь молча в хату и сажусь на диван. Цыпа напротив, в кресло. Молчим. Рэмбо свои четки перебирает, а я жду, пока Цыпа язык из жопы достанет, и начнет, наконец, свой базар, бля.        — Сань, предъява к тебе имеется.        Ну ебать, разродился, сук. Я сижу расслабленно, но ща мне фильтровать надо все, че говорю, мне на Цыпу похуй абсолютно, а вот с Женькой я в контрах ходить не хочу. И не потому, что мне потом гаситься негде будет и шмаль курить, а потому, что он мой братан, бля, мы с ним через многое прошли, да и без него я б ща ваще хер знает где был, загремел бы уже давно, наверное.        — Ну вываливай, че, — помогать я ему не собираюсь, пускай сам учится формулировать, бля.        — За Ирку ответить надо. Не по-пацански ты поступил, Сань.        — А че мне отвечать? У нас с ней ниче не было.        — Да похуй мне, че было, а че не было. Ты мне базарил, что трогать ее не будешь.        — Так я и не трогал, епт. Я уж сказал, у нас с ней ниче не было и не будет.        — Сук, ты че мне лечишь, а? — Цыпа подрывается, и я тоже встаю. — Че, за лоха меня держишь или че?        Хочу ему ответить, бля, на языке уже крутится, но Рэмбо рядом, и я решаю повести базар по-другому.        — Братан, я согласен, хули, мой косяк. Вломи мне и мы в расходе. Отвечаю, больше Ирку твою не трону. И писать ей не буду ваще.        Цыпа такого явно не ожидал, и как-то теряется, вижу, но тут же себя в руки берет и подходит ближе.        — Проотвечался ты уже, Санек. Да и мутный ты какой-то стал.        Тут встревает Рэмбо:        — Ром, по делу давай. Гнилой базар тут не прокатит, либо пропиши ему и успокойтесь уже, либо конкретно говори, в чем еще те Саня подосрал.        Цыпа понимает, что на понт меня не возьмешь, бля, меня за базар притянуть сложно, эт все знают, епт. Жду пока он решится, но он чет вафлит, и я отворачиваюсь, решив, что базар окончен, но чувствую его руку на своем плече, и на рефлексе резко даю ему под дых, бля.        Рэмбо вскакивает, но Цыпа уже корчится, согнувшись пополам. Сук, я удар не рассчитал, у меня мышцы после зала ваще каменными стали, епт. Мне тут же прилетает от Женьки, но я не отвечаю ему, знаю, что тот за брата вломил, по делу. Тут, вроде как, я — провинившаяся сторона, а начал первый, но Рэмбо, походу, понял, что я случайно, бля.        — Малой, ты это… Сорян, я сам не ожидал, — говорю я Цыпе.        — Завали, бля! — он уже вроде отошел, но на меня смотрит ненавидящим взглядом. — Цып, я отвечаю, слово пацана даю, к Ирке не буду яйца катить. Я ей сказал, чтоб к тебе присмотрелась, и что ты пацан нормальный, бля. Ток это… Ты если к ней серьезно, то завязывай за каждой юбкой волочиться, эт тебе авторитета не прибавляет.        — Харэ меня лечить, сука! — орет Ромка и ковыляет на выход.        Я остаюсь с Женькой и падаю обратно на диван. Бля, удар у него охуевший, сук, аж в глазах потемнело на пару секунд.        — Сань, вот надо было тебе такой хуйней страдать? Я тя ваще не понимаю, говорил уже. Че у тя ваще происходит? Хоть мне расскажи. Между нами останется. — Да все ровно у меня. Хотел Маринку забыть, и первое, что в голову пришло, это Ирке написать. Не подумал.        — Ты ваще чет качан свой редко включаешь, бля. Завязывайте уже из-за баб терки устраивать, нах.        — Я ж слово пацана дал, епт.        Цыпа возвращается и даж на меня не смотрит, но больше не наезжает, хули, я уже за все перед ним ответил, и перед братом его. Сижу с ними еще немного, Женька пива предлагает, но я отказываюсь. Мне ща еще к Андрюхе идти, не хочу, чтобы от меня алкашкой разило, вдруг целовать будет.        Ебучий член опять встает от предвкушения встречи, и я технично сваливаю с хаты Рэмбо, мне еще одежду сменить надо, а то я чет несвежий уже, бля.        Дома по-бырику лечу в душ и намываюсь, сук, как перед свадьбой. Андрюха вечно такой весь чистенький и вылизанный, а я себя рядом с ним каким-то чуханом чувствую, мужланом неотесанным, бля. Даже с бабами у меня такого не было никогда, но чет при нем я хочу выглядеть заебись, хотя, хуй знает, зачем мне эт ваще нужно.        Переодеваюсь позже в своей комнате, и взгляд мой падает на стоящую в углу гитару, которую я уже сто лет в руки не брал — на ней теперь мой брательник ебашит. Беру ее и чет такое желание у меня резко возникает по струнам провести, но несмотря на то, что Ярика дома нет, я отбрасываю нахуй эту идею. Я реально сто лет не играл, хотя ходил в музыкалку, когда малым был, и у меня чет получалось даже. Но это уже в прошлой жизни для меня, как будто, ща я уже совсем другой, и все это — не для меня.        Натягиваю рубашку и джинсы. Сук, рубашку я тоже сто лет не надевал, хуй знает даже когда, даже на первое сентября я поперся в футболке, мамка тогда еле уговорила меня белую надеть, епт. Но ща смотрю на себя в зеркало и чет даже децл себе нравлюсь, бля. Ебало у меня, конечно, пиздец, после того пиздилова еще не зажило до конца, но выгляжу я более-менее сносно, и, надев куртку и шапку, вываливаюсь из квартиры. Главное, позже избежать расспросов от мамки и от брательника, им по-любому будет интересно, откуда я такой нарядный явился, сук.        Замерзнуть я даж не успеваю, андрюхин дом от моего в паре десятков метров, и я быстро поднимаюсь к нему на этаж. Сердце ебашит, и если бы я не на лифте сюда поднялся, а пешком, то грешил бы на свое хуевое здоровье, но ща осознаю, что причина в том, что я хочу его увидеть. Звоню в двери и чувствую, как откуда-то издалека сгоревшим чем-то несет, пиздец. Задерживаю дыхание, и звоню еще раз, чтобы не успеть всей этой хуетой провоняться в этом вонючем сраном падике, сук.        Андрюха открывает двери и до меня доходит, что этой сгоревшей хуетой несет из его хаты, бля. Смотрю на него охуевшими глазами, и он, не здороваясь, отвечает на мой немой вопрос: — Это я пирог хотел испечь, но чет со временем провтыкал… Залетаю в хату, скидываю обувь и лечу на кухню. Бля, ну и пиздец он тут устроил, нахуй. Такого срача я давно не видел, даж когда учился готовить такого у меня не было: кругом грязная посуда, все в муке и в чем-то еще, раковина полная, а из духовки уже дым валит. Открываю окно одновременно с духовкой и достаю оттуда эту хуйню, которая, по-видимому, должна была быть пирогом. Ну, ебаный рот, сука, это ж из какой залупы должны руки расти, чтобы такого нахуевертить? — Ты че, бля, натворил? Это, тип, пирог по-твоему? — улыбаюсь ему, но Андрюха смотрит на меня таким злым взглядом, которого я у него никогда раньше не видел. — Да лан, не расстраивайся, хули, новый сделаем. Я хочу его как-то подбодрить, что ли, но он молчит и ниче не отвечает мне. Бля, ниче не понимаю, но мне надо ща сначала тут хотя бы децл прибраться, у меня аллергия нахуй начнется, если я в таком срачельнике проведу еще хотя бы пять минут. Иду в коридор, снимаю куртку и возвращаюсь обратно, а Андрюха уже сидит, развалившись на стуле, и, походу, ваще ниче делать не собирается. Ну ладно, хули, сам приберусь, мне не впадлу. Хотя, сук, как-то это неуважительно с его стороны, но мне ща не до соблюдения приличий, епт. Начинаю уборку и матерю себя мысленно за то, что рубашку додумался надеть, сук, ваще она не в тему сейчас, но похуй уже. Пирог летит в мусорку сразу и без раздумий, и я начинаю мыть посуду, надеясь на то, что мы хотя бы поговорим в процессе, мне ж скучно будет, епт. Но Андрюха молчит, бля, и я решаю сам начать: — Нахуй ты ваще решил готовить сразу чет такое сложное? Если не умеешь, то начинать надо с чего попроще, бля. Я заебусь здесь все пидорасить, сук. — Я тебя не просил здесь убирать, — отвечает Андрюха каким-то сердитым тоном, от которого я чутка прихуеваю. — Меня просить не надо, я сам решаю, че делать и когда. — Тогда какие ко мне вопросы? — А я разве вопрос задавал? Чет, вроде, не было такого, — отвечаю и начинаю понимать, что я где-то, походу, накосячил, ибо наезд Андрюхи лишен ваще какой-либо логики для меня. Я привык, когда по делу предъявляют, и к таким закидонам я готов не был. Андрюха опять молчит, а я начинаю закипать и от окружающего меня бардака ебаного, и от того, что не вдупляю, че не так, нахуй. Мы расстались пару дней назад на нормальной ноте, больше не общались, и я нигде не мог косякнуть, так в чем тогда вопрос, бля? Может, он обиделся, что я не звонил все это время? Мою посуду и не знаю, как себя ща вести, пытаюсь успокоиться как-то, но тишина и общий настрой давят на меня с охуевшей силой, и я выключаю воду и разворачиваюсь, смотря на Андрюху, и спрашиваю: — Может скажешь, че не так? — он молчит и смотрит на меня, будто я сам и так должен все понимать, но я нихуя, бля, не понимаю. — Я приперся, чтоль, не вовремя? Так ты скажи, бля, хули ты молчишь, я не пойму? Андрюха-сука мне опять не отвечает, а я вытираю руки и кладу полотенце рядом с собой. — Мне уйти или че? Хули ты молчишь, бля, я сам с собой базарить буду или как? — А, так ты поговорить хочешь? — Я хочу понять, че не так. Я чет не так сделал? Так ты скажи, я в угадайку тут играть не собираюсь. — Справку принес? Бля, он че из-за бумажки такой дерганый? — Принес, бля, — иду опять в коридор и достаю эту залупу из кармана. Кладу перед ним на стол. — Че, из-за этой хуйни тебя кошмарит так? Сразу бы сказал, епт. — Да не из-за этого. Так, на всякий случай спросил. — На какой, бля, всякий случай, Андрюх? — меня это все бесит, бля, но его это, походу, не особо колышет. Вижу, что он тихо злится на меня, но пока спокойный, как танк. И опять молчит и вертит в руках бумажку, за которую я кучу бабок отвалил, сук. — Че ты, как баба, бля, себя ведешь?! — пытаюсь добиться от него хотя бы чего-то вразумительного, но он опять несет какую-то пургу. — Ну мне же надо соответствовать твоим вкусам, стандартам и всей этой херне… — он смотрит на меня с такой обидой в глазах, а я не въезжаю еще больше. — Каким вкусам? Каким стандартам, бля? Ты че ваще? — Тебе же бабы больше нравятся. — Бля… Андрюх, ты мне можешь прямо сказать, че за хуйня происходит? — Я вообще ничего не хочу тебе говорить, Сань, — он встает и подходит к холодильнику. Я жду, что он скажет чет еще, но он достает оттуда банку газировки, а меня это, бля, вконец выводит из себя. В два шага подлетаю к Андрюхе и беру его за ворот футболки. Мне так охота ему прописать, но я держусь, а он нагло спрашивает прямо мне в лицо: — Что, ударить не можешь? А че так? — Ты ебнулся чтоль? Обкурился? — принюхиваюсь, но запаха шмали не чувствую. — Ты меня спецом выводишь или че? — Ты — сука, Сань. Я в тебе разочарован. — Че, нахуй? Повтори, бля, че сказал? — Я думал, у тебя понятия, и все такое. Думал ты честный, нормальный пацан. А ты блядью оказался. — За базар ответишь? — шиплю ему прямо в лицо, бля. — Или так и будешь дальше порожняк гнать? — Мы не на улице. С гопников своих спрашивай, а я не такой, чтобы за базар отвечать. Руки убери от меня, а то сукой от тебя прет, тошнит уже. В нос я ему даю через секунду, и Андрюха впечатывается в холодильник, а банка газировки по звуку падает на пол. Ответка мне прилетает мгновенно, но я стою на месте, хотя прописал он мне прямо в челюсть, сука, и кулак мой уже метит ему под дых, но он ловко уворачивается и налетает на меня, как бешеный, и орет мне в лицо: — Понравилось с ней, да?! — он снова бьет мне в нос, но я хватаю его за руки и держу, жду пока успокоится, сук. — Отпусти, блять! Я отпускаю его, но он хватает меня за ворот рубашки и трясет, а я ваще в непонятках, нахуй. — Как ты ее драл? Так же, как и меня? Или по-другому? В жопу попробовал со мной, а с ней поперся для других ощущений, да?! Теперь уже я молчу и не знаю, че сказать, я нихуя, бля, не понимаю, про кого он говорит. Жду, пока он выскажется, сук, может тогда хоть чет пойму ваще. — Хули ты молчишь? Я понимаю, пизды захотелось, но ты мог бы мне сразу сказать, как есть! Да, я хотел выслушать все, что он скажет, но не выдерживаю: — Че ты, бля, несешь, епт? Ты ебнулся чтоль совсем? — Я тебе поверил, Сань. Поверил, что ты не такой. А ты — просто блядь последняя. Хотя бы сейчас наберись смелости и признайся, что… Но мне крышу срывает от его слов и я отталкиваю его к противоположной стене кухни. Сука, вот ща ваще берега малой попутал, бля. Подхожу к нему и вижу, как он злится на меня, вижу, как хочет ударить, вижу, что хочет еще чет мне сказать обидное, и я не хочу это слышать, нахуй. Не хочу. И он такой, падла, красивый, когда злится: грудь его вздымается от частых вдохов, губы пересохли, на лице ссадина от моего удара, и я чет не в тему вспоминаю, как он так же загнанно дышал тогда, когда я дрочил ему перед зеркалом. И вместо того, чтобы еще раз зарядить ему, я со всей силы прижимаю его к стене и врываюсь в его губы своими, испытывая при этом дикую смесь злости и желания, бля. Он сразу же отвечает мне, а я запускаю пальцы ему в волосы. Эта тварь стонет мне в губы, и пытается вырваться, но я понимаю, что он выебывается, потому что, если бы реально не хотел этого, он бы применил всю свою силу, и я бы это почувствовал. Но, сука, это не так. Я хочу его. Сейчас. Не знаю, что заставило его нести всю эту хуйню, но мы разберемся с этим после. Сейчас я хочу нагнуть этого маленького сучонка прямо здесь, на этой кухне, посреди всего, что он тут устроил. Срываю с него футболку, а он пытается расстегнуть ебучие пуговицы на моей рубашке, но это все так медленно, а я уже не могу себя сдерживать, бля, поэтому я просто снимаю ее через голову. Что-то мелкое отлетает в стороны, но мне похуй. Я хочу взять его. Этот мелкий выблядок взбесил меня, обозвал блядью, но блядь тут только одна, и это — Андрюха. Это он стонет от моих грубых прикосновений к его члену, и я, не долго думая, стягиваю с него оставшуюся одежду. Поворачиваю Андрюху лицом к стене и в спешке расстегиваю джинсы. Еле справляюсь с молнией, а мой хер уже просто выпрыгивает, но я не собираюсь церемониться, бля. Сплевываю на пальцы, а он уже стоит прогнувшись и ждет, пока я ему вставлю. Оглаживаю пальцами вход и шепчу ему на ухо: — Какая же ты поблядушка… И кто тут еще из нас блядь, а? Кто, сука? — Сейчас — мы оба. Это ты трахнулся на стороне. Ты — такая же блядь, как и я, — он тоже отвечает мне шепотом, а я замираю, пытаюсь чет сложить в своем возбужденном мозгу, но все мысли плывут, поэтому я вгоняю ему резко, но не до конца, хотя стараюсь держаться, чтобы не сделать больно, но эта тварь меня так бесит, что я еле могу себя контролировать. — Ей ты так же вставлял? У нее там так же узко или я все-таки лучше? — шепчет он. — Заткнись, сука, завали… — рычу от злости и от желания засадить ему на полную, но проталкиваюсь медленно — сегодня он себя не готовил, и от этой тесноты меня уносит нахуй. — Блять, ты такой тугой, охуеть… — Расскажи мне, как ты ее трахал… — Я сказал заткнись, нахуй, или я сам тебя заткну. Вхожу в него уже полностью и понимаю, что не зря сдавал ебучие анализы. Как же это, бля, охуенно. Совсем другие ощущения — я чувствую тесный, обжигающий жар его тела, и начинаю двигаться в нем уже быстрее. Я пиздец как хочу его, сука. Невероятно сильно. — Ненавижу тебя, Сань… Андрюха стонет подо мной и продолжает говорить мне что-то еще, но мне так похуй на все это, отвечаю, я просто хочу, чтобы он забыл обо всей хуйне, хочу вытрахать из него всю душу, бля, поэтому беру его одной рукой за волосы и вжимаю лицом в стену, чтобы он заткнулся, наконец, и перестал нести хуйню о том, что я кого-то где-то ебал. Из-за того, что я выше него, мне приходится подбирать удобный угол, но я нахожу его, и вместо слов о ненависти, я слышу теперь только его громкие стоны, и засаживаю жестко и резко, так, что он еле держится на ногах. — Сейчас тоже меня ненавидишь? Ожидаю еще каких-то обидных слов в свой адрес, но он только мычит, изредка вскрикивая громче, но я не могу различить, бля, ничего из его слов, хотя на слова это мало похоже. Андрюха уже не сдерживает себя и скулит, держась одной рукой за стену, и я замечаю, как вторую он опустил вниз, но я не дам ему того, чего он хочет. Не после того, что он мне наговорил. — Убери руку. Сначала кончу я. Ожидаю сопротивления, но он послушно делает, что я говорю, а я продолжаю втрахивать его в стену и кайфую от того, какой он, сука, покорный. — Походу, мне досталась послушная блядь. Умничка… Кончишь, когда я скажу. Я все так же держу его за волосы, чтобы он не ерзал, но мне уже дико неудобно драть его в такой позе, поэтому я резко разворачиваю его к себе и поднимаю на руки, подхватывая под колени и прижимая его спину к стене. — Крепче держись, — говорю ему и он обхватывает меня за шею. Сука, мы так близко друг к другу, что я могу полностью рассмотреть его лицо, прочитать, бля, буквально все его эмоции, и в полной мере понять, как ему нравится то, что я делаю. Я держу его крепко, сил у меня достаточно, и чуть приподнимаю бедра, чтобы снова войти в него. Несмотря на то, что я уже долбил его и хорошо разработал, он все еще такой же узкий, и я закрываю глаза, чтобы прочувствовать этот кайф на полную, а звуки Андрюхиного дыхания просто ебашат мне по оголенным нервам, нахуй. — Бля, как же в тебе охуенно… Ты такой… — Какой? — Ты лучший… Отвечаю, Андрюш, ты лучшее, что со мной было… — Я знаю, Санечка… Знаю. Прижимаю его к себе и трахаю его быстро и размеренно. Его член трется между наших тел, я чувствую его жар, вижу, как ему нравится все, что я делаю, бля, и от этого я еле на ногах держусь. Мне нравится, что он перестал болтать о том, какой я хуевый, я не хочу, чтобы он думал обо мне всякую херню, поэтому мои толчки становятся грубее, я вымещаю на нем всю обиду от его предыдущих слов, но Андрюха, походу, еще больше тащится от этого. Я хочу доказать ему, что я не такой. Я, бля, ни с кем не ебался и не хочу никого, кроме него. Вталкиваюсь в него, грубо целую его губы, лицо, шею, прикусываю за ухо и шепчу ему то, что ему нужно знать прямо сейчас: — Я никого… Я ни с кем, кроме тебя… Никого не хочу, Андрюш. Только тебя… Мне, бля, никто не нужен, клянусь, только ты такой… Только тебя… Влажные звуки ебли разносятся по кухне, смешиваясь с нашими громкими стонами, Андрюха держится за меня и сам пытается двигаться на мне, но я продолжаю прижимать его к стене, ограничивая почти все движения, и сам ебу его жестко, сильно, так, как хочу сам. По звукам, которые он издает, я понимаю, что все делаю охуенно правильно, и смотрю в его лицо, хочу видеть, как ему хорошо, хочу чтобы он, как и я, больше никогда никого не захотел. — Еще, Санечка, еще, только не останавливайся, прошу, еще чуть-чуть… От того, как он выстанывает мое имя, меня накрывает, я так хочу заполнить его, но не знаю, как он к этому отнесется, мы еще, бля, это не обсуждали, и я еле выговариваю: — Я хочу… Я уже почти… Он, походу, понимает меня и тихо говорит прямо мне в губы: — Давай. Прямо в меня, давай… Закрываю глаза и, наконец, взрываюсь внутри него. Резкими толчками изливаюсь прямо в его задницу и чувствую, как он сжимает меня, а я снова рычу, как в тот наш первый раз, целую его шею и ключицы. — Сука, да… Твою мать, боже, как же охеренно… У меня все еще охуеть как стоит, и я не останавливаюсь и тяжело дышу, хочу, чтобы он кончил прямо так, но ноги уже не держат, меня хватает только на то, чтобы сделать пару шагов к кухонному столу и усадить на него Андрюху, и мой член все еще в нем. — Можешь помочь себе, давай Андрюш, я хочу, чтобы ты кончил. Продолжаю медленно трахать его, разводя его ноги в стороны, и, спустя несколько моих грубых толчков и его пары движений рукой по члену, Андрюха кончает себе на живот, а я снова смотрю на его лицо, и, сука, отвечаю, что красивее ничего в своей жизни еще не видел. Он тяжело дышит, а я прижимаю его к себе и глажу по волосам, целуя его красивое лицо. — Теперь ты успокоился? — Отвали, Сань… Бля, ебаный, сука, рот, походу мало ему было. Вытаскиваю из него член, вижу, как из него течет моя сперма, и, сука, понимаю, что через пару минут я готов еще на один заход, но Андрюха встает и собирается сваливать. — Я не закончил, бля. Сюда иди, — хватаю его за руку и обнимаю. — Водные процедуры потом. Он не двигается, но меня в ответ не обнимает, и я догоняю, что он, сука, выебывается опять. И че мне, бля, делать, еще раз его трахнуть или че? — Андрюх… Ты можешь мне сказать, че ты там себе придумал? Кого я ебал и когда? Ожидаю очередной ебучей игры в молчанку, но он сразу отвечает: — Ты трахал Ирку. После меня. — Че, бля? С хуя ли я ее трахал? — Я знаю, что ты был у нее. Ярик мне сказал, что ты не ночевал дома в тот день, а ему сказал, что будешь у нее. Ебаный карась, вот это он мастер навертеть хуйни, бля. — Андрюш… Посмотри ща на меня, — говорю я и пытаюсь заглянуть в его лицо. — Я сказал, на меня посмотри, сук. Он поднимает на меня глаза, и я вижу, в каком он отчаянии. Бля, такого лица я даж у Маринки не видал. — Я не спал с ней. Ни до тебя, ни после. Собирался, канеш, но ничего не было. — Собирался? Ты после меня…? — Нет. До тебя. Точнее, бля, между тобой… — Сань, че ты несешь, а? — После первого раза, я думал… Бля, думал, что больше у нас с тобой ниче не будет, хотел отвлечься, переключиться… Загнался я, короче. Думал, с тобой побазарю, ты меня нахуй отправишь, и я пойду ее от безысходности ебать. — А хули ты от меня тогда свалил? — спрашивает он и все так же смотрит на меня, но уже другим взглядом. — Хуй знает. Мне неудобняк было. Я у Рэмбо ночевал тогда. Андрюха молчит, но через пару секунд я чувствую, как он обнимает меня, чувствую его руки на моей спине и выдыхаю. Бля, вот он психованный, сук. Наконец, он выдает: — Я хотел тебя прямо с порога нахуй послать, но ты так резко влетел на кухню, что я не успел ниче сказать. — А че прямо не спросить? Нахуй гнать, не разобравшись, бля? — Все, заткнись уже, Сань. Меня вдруг резко прошибает осознание и я спрашиваю: — Ты че, меня ревнуешь, чтоль? Андрюха отстраняется, и я опять замечаю похожий взгляд, такой какой был у него тогда, когда я ток пришел. — Хуйню не неси. Я не ревнивый вообще. Просто разозлился, что ты мне спиздел. — Я не сука, пиздеть не в моих правилах. Если бы не хотел с тобой, так и сказал бы. А я ток тебя хочу, бля буду. Андрюха отходит от меня и поднимает с пола свои вещи. — Я в душ. Из меня твоя конча по ногам льется, блять. Мне становится неловко и я замолкаю, хотя хочу сказать ему, что он ведь сам был не против, но он уже исчезает в дверях кухни, а я стою голый посреди всего этого пиздеца и понимаю, что мне еще тут убираться, бля. Но мне похуй, за такую охуенную еблю я готов пидорить андрюхину хату хоть каждый день, главное ток, чтобы он мне таких истерик больше не закатывал, а то не сдержусь, бля, и когда-нибудь его покалечу, отвечаю, а я своих слов на ветер не бросаю. Через минут сорок он возвращается из ванной и охуевает, походу, потому что я почти закончил с ебаной уборкой, и уже параллельно готовлю ему жрать. Мне, канеш, тоже по-хорошему в душ надо, но это потом, бля. У Андрюхи опять нихуя не было съедобного, но продукты кое-какие я отыскал, и решил сделать чет похожее на жаркое. Для пирога уже ниче не осталось, этот кулинар, бля, все испоганил, походу, надо будет все заново покупать, сук. — Андрюх, ты это… Не готовь больше ниче сам, лады? Если жрать припрет, так ты мне звони, я подскочу. Так хотя бы продукты не переведешь, бля. — Я на тебя злился. Так бы позвал, конечно, — отвечает он как-то виновато. — Харэ хуйней всякой башку забивать. Я если сказал чет, значит так оно и есть. А если тебе еще раз моча в голову ударит, так ты спроси лучше, хули выебываться? — Зато потрахались мы охуенно, — Андрей подходит ко мне, заглядывает в кастрюлю со жрачкой и тихо говорит: — Спасибо тебе, Сань. — За спасибо ебут красиво, — ржу я. — Че, реально? — спрашивает он и улыбается. — Так на зоне говорят, да и пацаны тоже. — Знаешь что, Сань? — Андрюха обнимает меня сзади и тихо повторяет: — Спасибо тебе еще раз.