Выручишь по-братски?

Саня. Попадос, попадалово или, как его еще иногда называют, попандопулос — низший в иерархии демон нижнего мира. Основная функциональная задача попандоса — нарушить пацану ништяк любым возможным способом. В пацанском метаязыке попандос обозначает мягкую форму выражения безнадеги. Относительно мягкая, канеш, сравнимо с другой, несравнимо более жесткой и бесповоротной, известной нам под термином пиздец. Слово попандос созвучно с двумя столпами русской разговорной речи, одинаково красочно передающими трудноразрешимость проблемы: суровым «попал» и эвфемистичным «попа». Попасть в попу можно известно чем. Помятуя, что честь ровного пацана сосредоточена именно в заднем проходе, несложно догадаться, что подобный расклад весьма нежелателен. Но в жопу мне пока еще не вставили, поэтому то, что у меня ща в жизни происходит, еще пока не может полностью считаться пиздецом, хотя стремительно к этому приближается. Я конкретно встрял в Андрюху и с каждым днем встреваю все сильнее. Я попал. Я всегда думал, что все эти чувства и прочая хуйня — это, тип, радость должно приносить, но чет радости у меня мало, в основном, я загоняюсь. Особенно, когда Андрюхи рядом нет. Мы с ним ща стали реже встречаться из-за его родаков, но после той его игры, он позвал меня с собой на концерт его любимой группы — я, канеш, особо за них не шарю, так, слышал пару их песен, когда Ярик играл, и на этом мои познания заканчивались. Но сегодня, на концерте, мне чет даже понравилось, хотя я почти все время только и делал, что на Андрюху смотрел и прижимался к нему настолько близко, насколько мог. Там куча народа было, и мне как-то чет стремно было его обнимать на глазах у всех, и, тем более, целовать, но хотелось просто пиздецки. А ща мы идем к метро, и Андрюха такой воодушевленный и красивый, а я иду и улыбаюсь, как еблан, и радуюсь хотя бы тому, что могу видеть, как он счастлив. Он что-то рассказывает мне о том, как впервые на такой концерт поперся с батей, когда был мелким, а я пытаюсь его слушать, но мысли улетают куда-то, бля, я просто хочу его обнять уже поскорее, но пока нет у меня такой возможности. На улице уже не так холодно, как было зимой, но я все равно мерзну, и стараюсь вида не подавать, мне всегда было стыдно из-за этого — я такой, тип, весь из себя большой и сильный, но никогда нормально согреться не могу, епт. Не то, что Андрюха. Он всегда горячий. И в жизни, и в постели. Вспоминаю все наши разы, когда мы вместе были, и аж башка у меня кружится, бля. У меня ни с одной девкой такого не было, и я никогда б не подумал, что испытаю такое именно с ним. — О чем задумался? — спрашивает меня Андрюха, когда, наконец, заканчивает болтать о своих Сплинах. — Да так… О тебе, — отвечаю и чет смущаюсь почему-то. Мне всегда сложно было вот так о чувствах каких-то говорить. — О том, как я тебя своими разговорами заебал? — он идет со мной рядом, и я замечаю, точнее, мне кажется, что он чем-то расстроен. — Мне нравится тебя слушать. И ты меня не заебал, — отвечаю так серьезно, как могу. — Тогда о чем? Не хочу говорить, что вспоминал нашу еблю, а то подумает еще, что я только из-за этого с ним. — Думал, как мне с тобой хорошо. И что все сложилось, тип, как надо. По-другому быть не могло даж… Чет хуйню какую-то высрал, бля, долбоеб, ща Андрюха будет с меня ржать, стопудово. Но он просто говорит: — Я тоже об этом думал. Я замолкаю. Не знаю, че ему на это ответить. Хочу, чтобы он сам рассказал, сам продолжил. Я вижу, что он сказать чет хочет, но Андрюха молчит, и я вдруг чувствую, как наши пальцы слегка соприкасаются при ходьбе. Бля, так хочется за руку его взять, но мы на улице, тут кругом люди, а мы в ебаной Москве. Здесь так нельзя, сук. И я чет думаю, что это ебать как несправедливо. Хули вон та баба со своим мужиком может за руку идти, а я со своим — не могу? Хуйня это какая-то, так не должно быть, епт. Я ващет Андрюху люблю, и че в этом может быть плохого? Я даж, когда еще пидором не был, всегда считал, что у всех чувства могут быть, даже у заднеприводных. Я их всегда понимал как-то. Хотя, че пиздеть, я сам думал, что при всех это показывать неправильно, тип, неприлично. И вот я, бля, ща на месте таких вот пидоров, на которых никто смотреть не хочет. Заебись, че. Вон оно как с другой стороны бывает, сук. Но против общества не попрешь, тут одно мое изменившееся мнение ваще нихуя не решит, епт. Решаю сменить тему и спрашиваю: — Ты все их песни знаешь? — Конечно. Некоторые пою даже. — Я слышал, — говорю я и вспоминаю тот вечер, когда он пел под гитару Ярика, а потом ебался на кухне с тем ушлепком. — Когда? — он поворачивается и смотрит на меня. — Ты че, не помнишь? — удивляюсь. — Чето не помню, чтобы пел при тебе когда-то. — Это тогда было… Ну… Когда твой пацан тот приходил еще. Сук, не хочу ваще про это говорить, но, бля, я че виноват, что такая безобидная тема могла вот в это перейти? — Точно. Было такое. Но я думал, ты даже не слушал тогда. Ты же сидел и в телефон пялил. — Угу. Бля, чет ваще не туда тема свернула, и я с самого начала не хотел об этом говорить, но Андрюха зацепился за то, че мне ваще уже не важно давно: — Ты же по Маринке убивался. Я помню. Я молчу и не знаю, че отвечать ща. Если скажу, что нет, то спиздну, а если подтвержу это, то он опять загоняться начнет. Бля, мои яйца ща натурально между молотом и наковальней, поэтому я прост ничего не отвечаю и делаю вид, что, сук, закончен этот галимый разговор. — Сейчас что-то изменилось? — опять спрашивает он. — Ты про Маринку? — он кивает и смотрит на меня. — Изменилось. Отвечаю сухо, не хочу, бля, об этом с ним говорить, мне на Маринку похуй давно уже, ваще до такой пизды, что он себе даж представить не может, бля. Андрюха все же замолкает и я выдыхаю. Мне хотелось сначала сказать ему все это, а потом я вспомнил, как он тогда мне ответил: «мне все равно». Поэтому не делаю этого. Все равно — значит, не важно. А на вопрос я ответил и так. Но он, походу, не успокоился. — Ты ее разлюбил? Бля, ебать, че ему эта Маринка уперлась? — Андрюш, — я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. — Зачем мы ваще об этом говорим? — Я просто спросил. Мне спросить уже, что ли, нельзя? — отвечает он с каким-то вызовом, что ли, хуй пойми, и отводит взгляд. — На меня посмотри, — беру его за подбородок и заглядываю ему в глаза. — Я не хочу о ней говорить. Никогда. Ты меня понял? Наклоняюсь, чтобы губ его коснуться, потому что охуеть как давно этого хочу, но он отворачивается. — Сань, тут люди… — Мне похуй, пускай у них хоть повылазит, — беру его лицо двумя руками и все же целую его. — Это не мой район. А если кто че скажет, я мордой в землю уложу, бля. Он все-таки отвечает на мой поцелуй, и моя крыша снова едет далеко и надолго. Он целует меня на улице, полной прохожих, — уже темно, но я все равно, бля, будто на виду. И, если раньше я на такое никогда бы не пошел, то сейчас я наоборот хочу, чтобы все видели, что Андрюха — мой. Я хочу кричать об этом на весь мир, отвечаю. Я держу его крепко и близко к себе, не хочу отпускать — он такой горячий, а ветер, сук, пробирается мне под куртку, и меня трясет, то ли от нервяка, то ли от его поцелуев. — Саш… Тебе холодно? — спрашивает Андрюха, отрываясь от моих губ. — Я это… Ток чутка подмерз, но ща согреюсь. Ты ж рядом, че… — Пойдем уже в метро, — говорит он и берет меня за руку. А мне похуй, что на нас все пялились, и бабка какая-то лупит охуевшим взглядом в нашу сторону. Мне похуй на все. В этом ебаном мире есть только мы вдвоем с Андрюхой, а все остальное — ебись оно конем. Мы заходим в метро и прыгаем на эскалатор. Он стоит на одну ступеньку выше меня, но мы почти одного роста ща, и я смотрю на него, а он смотрит на меня. Выглядим, стопудово, как долбаны какие-то, сук, но я так влюблен в него, что не замечаю никого и ничего вокруг. Я притягиваю его к себе и наши лица ща буквально в сантиметре друг от друга. — Андрюш… — замираю, смотрю на его губы, и продолжаю то, что давно хотел сказать: — Я рад, что ты со мной… Хочу снова поцеловать его, но замечаю, что Андрюха смотрит куда-то в сторону таким несчастным взглядом, и я поворачиваюсь, чтоб посмотреть туда же, куда смотрит он. На соседнем эскалаторе, который едет так же, как и мы — вниз — стоит какой-то пацан, а я смотрю на него, и у меня, бля, душа падает куда-то в пустоту. На секунду мне кажется, что это тот рублевский малец, но понимаю, что это не он. Просто пацанчик очень на него похож, просто пиздец, а я поворачиваюсь обратно и вижу, как Андрюха до сих пор смотрит на него, и в глазах его столько боли, страха и всякой остальной хуйни, что мне становится физически плохо, и я опускаю голову, чтобы не видеть его лица. Сук, я придурок, бля, когда уже перестану на чет надеяться? Ебаный насос. Стою, смотрю вниз на его обувь, а Андрюха кладет руку мне на плечо и тихо спрашивает: — Сань? Что случилось? — Ничего. Все нормально, башка чет заболела резко. — Ты прости, что сразу не ответил тебе, я просто задумался, — я снова смотрю на него, а он добавляет: — Я тоже рад, что… — Андрюш. Не говори ничего. Я все понимаю. Не хочу заставлять его говорить то, чего на самом деле нет. Я ж знаю, что он просто из вежливости это. — Саш, я… Но я не хочу слушать его оправданий и не хочу, чтобы он смотрел на того пацана, поэтому хватаю его за руку и тяну по эскалатору вниз. Мы задеваем стоящих людей, но я не останавливаюсь, и чувствую, как Андрюха еле успевает за мной. Я так злюсь, ебать, просто пиздец. Злюсь на себя, что я такой тупой кусок дебила, что не могу его из башки выбросить. Что готов за ним по пятам ходить и навязывать свою ненужную компанию, бля. Но, сук, все равно понимаю, что не смогу никогда от него отказаться уже. Я там чет про попадос говорил, так вот, это как раз он. Стопудовый и бесповоротный попадос. Мы едем в метро молча — оно все еще битком набитое, несмотря на позднее время. Андрюха о чем-то усердно думает, я прям вижу; а я стою и пялюсь на наше отражение и вижу себя, и таким я ща лохом жалким себе кажусь, что хочется уебать в табло самому себе. Надо будет отхуярить какого-то черта, надо гнев свой ебучий выплеснуть, иначе я башкой тронусь, бля буду. Из метро вываливаемся на холодную улицу, и я понимаю, что ща дождь ебаный ливанет. Надо, сук, домой уже двигать, но пилить отсюда минут двадцать примерно, и мы двигаемся в сторону дома. Андрюха до сих пор молчит, чет там кумекает, походу, а я его не трогаю, думаю чет о своем, о том, как на днях какого-то черта залетного прессануть хотел на районе, и подвалил к нему с вопросом: «К чему стремишься?» Вопрос этот — простое средство отличить соратника от чужака, четкого пацана от черта из мутной воды. В общем, вывести собеседника на чистую воду. Фраза «К чему стремишься?» созвучна и во многих случаях синонимична известным вопросительным формам, типа: «Ты с какого района?», «Ты кто по жизни?», «Кого знаешь?», однако более укоренена в понятиях. Корень этого вопроса, как и многое в пацанской тематике, произрастает из зоновских обычаев, хотя, мы-то с вами понимаем, что пацан — это далеко не всегда экс-зэк. Чаще бывает совсем наоборот. Несмотря на все заверения, типа «да я зону топтал» и «да я на малолетке чалился», пацан лишь пытается пустить пыль в глаза, поднять свои авторитет и заставить себя уважать. Ведь с достоинством отсидеть — значит заработать пожизненную уважуху, чего пацан по обыкновению лишен. Вопрос «К чему стремишься?» — это пиар своей несостоявшейся в полной мере авторитетности, попытка нравоучительно, как бы с позиции громадного жизненного опыта, взглянуть на низкопробное существо и определить, кто это — жертва для развода или все-таки близкий по духу чувак. В чем же смысл вопроса? А вот в чем. Пацан, представая перед вами существом умудренным — в своем понимании — и имеющим право судить, спрашивает вас с позиции этакого уличного апостола, в чем ваше жизненное кредо. Ты внатуре определись, кто ты — тварь дрожащяя или право имеешь. По пацанским законам живешь или по чертовским. К воровскому тяготеешь или к людскому. Стремиться к воровскому — значит соблюдать законы уголовного мира. Это такой неписаный кодекс, именуемый понятиями — конституция воров, блатарей и, как следствие, причисляющих себя к ним пацанов. В переводе на дворовый язык, стремиться к воровскому — значит, быть пацаном, занимать место в уличной иерархии и жить по законам криминального сообщества. В мире воровском существует четкая иерархическая лестница, на верхушке ее находятся авторитеты, ниже — блатные, еще ниже — мелкая шушера. Стоит оговориться, что привычный нам пацан с района, который любит потереть за жизнь, за пацанов, всякое людское понятие по привычке переводит на воровское, и бьет рожу интеллигенту за косой взгляд. Такой пацачок в представлении воров — обычный беспредельщик. Беспредельщики, собственно, и не живут по-воровскому, хотя готовы утверждать обратное с пеной у рта. Понятиями, например, строго воспрещается забирать последнее и, уж тем более, — бить при этом по лицу. А такой чувачок грешит именно этим, хотя на каждом углу кричит, что живет по понятиям. Понятия для пацана — зачастую просто щит, которым удобно прикрыть свою трусость. Людское, согласно обычаям тех же воров — это вовсе не так уж плохо. Живут по-людскому обычные граждане и, если не переходят черту допустимого, могут сосуществовать с адептами воровского вполне себе мирно. Стремиться к людскому — значит быть обывателем, трудягой, мужиком. Пацану, согласно тем же понятиям, трудиться западло. Трудится мужик, и спрос с него невелик. Четкий пацан живет на вольных хлебах, но уважает тех, кто гнет спину, и спрашивать с мужика не может. Устроившись на работу, индивид, пускай в прошлом и куролесивший на районе, теряет связь с жизнью улицы и живет по законам людским. Ведь по-людскому — это честно, открыто, без камня за пазухой. Воровское, как говорят, происходят от людского, потому что честность, как бы странно это не звучало, — главная ценность в криминальной среде. Однако помимо людских и воровских понятий существуют также мусорские и гадские. По-мусорски живут, понятное дело, опера и иже с ними. Однако и уличный пацан может поступить как мусор, если станет шмонать жертву на предмет ценностей. За такое на районе обычно наказывают. Гадскими понятиями живут люди из касты неприкасаемых. В представлении правильных пацанов таковые и людьми-то не являются. Это индивиды злостно провинившиеся, грубо нарушившие воровские законы, а также обиженнные, опущенные и прочие. Для пацана, повторюсь, законы, даже воровские, — вещь до известной степени условная. Порой пацанчик углубляется в понятия, чтобы придать базару солидности, выглядеть мужественней, внушить жертве страх. Словом, с корыстной целью. Нередко можно наблюдать пацанов, которые вопреки законам работают охранниками где-нибудь на рынке, а в свободное время пытаются затусоваться с братвой, считая себя реально четкими. Они пьют водку из горла и задирают прохожих, втирают несчастным что-нибудь за понятия, тут же эти самые понятия и нарушая. И я представил, что вот этот самый вопрос «К чему стремишься?» задан в мой адрес. К чему я стремлюсь в своей жизни? Если отбросить ваще все понятия и прочую шелуху? Раньше я бы ответил, как ровный пацан: «К успеху иду, ебана!», но это зачастую просто слова, а ща я задумался, что если я хочу быть достойным Андрюхи, если хочу быть с ним, то мне надо чет менять в этой жизни. Начинать жить по-людскому и отваливаться от уличной жизни. На прошлой неделе у нас в соседнем районе чувака в драке на глушняк уложили, и я тогда подумал, что вполне мог бы быть на его месте. И на месте того, кто завалил, и на месте того, кого приложили, хотя второй вариант, наверное, маловероятен, но первый тоже ваще не радует, епт. Че я ваще дальше-то делать буду, если даже школу закончу? Я ниче не умею и ни к чему, сук, не стремлюсь. На вольных хлебах жить и наркоту толкать я долго не смогу, да и закрыть могут влегкую. Пацаны меня, канеш, на зоне греть будут, а вот Андрюха тут один останется. Без меня. Че я ему дать могу? Ничего, бля, не могу. А таскаться за ним всю жизнь просто так я тоже не смогу. Мне доказать надо и себе, и ему, что я чет стою в этой жизни. Верчу всю эту поеботу в своей башке, Андрюха все так же молча идет рядом, но спустя несколько минут он спрашивает: — Сань, а травки у тебя еще можно купить? — Че, бля? — я охуеваю резко. — Хочу травы покурить. Мне щас нужно. Очень, — он идет рядом, сложив руки в карманы, и смотрит себе под ноги. — Не надо те курить, Андрюх, — отвечаю. Не говорю ему, что у меня с собой всегда пара косяков есть. На всякий пожарный. — Сань. Я у тебя не разрешения спрашивал, а траву. Если не хочешь продавать, так и скажи. Я найду сам. — И где искать будешь? — раздраженно спрашиваю. — Тебе разница есть? — он почему-то злится. Я обгоняю его и преграждаю путь. Останавливаю его. — Андрюш. Те хуево? Скажи, чем мне тебе помочь? — Я уже сказал, чем. Я курить хочу, — он все еще злится на меня, и я сдаюсь. Не хочу его расстраивать, но и не хочу, чтобы он дурь курил, тоже. — И где ты курить будешь? У тя предки дома. — Не знаю. На крышу поднимусь. — Она закрыта, ты же знаешь, — мне в голову мысль бьет, и я тут же спрашиваю, но, бля, надеюсь, что не прав. — Ты че, с кем-то договорился уже? — Что? Нет, конечно. Я выдыхаю и понимаю, что если я не дам ему то, чего он хочет, этот сучонок пойдет же и будет сам где-то приключений на жопу свою красивую искать. Я знаю, какой он упертый и вредный, бля. Поэтому говорю ему: — У меня есть с собой децл… Но мы будем вместе курить. Иначе не будет. — И куда мы пойдем? К тебе? — он на меня с надеждой какой-то смотрит, и я отвечаю: — Нет. К Рэмбо. Малой его свалил куда-то в деревню на неделю, так что курнуть сможем спокойно. — Сань, я… Мне неудобно, я там не знаю никого. — Ты знаешь меня, — я беру его за руку и тащу за собой. — Мы как раз почти рядом, он к метро ближе живет. За пару минут мы доходим до дома Женьки и заходим в падик. Андрюха как-то неуверенно идет за мной, а я знаю, что не должен этого делать, не должен его накуривать, но не хочу его от себя отпускать с таким настроением. Пускай лучше при мне и со мной. Я ваще пару тяжек пыхну и все, мне надо трезвым быть, а за Андрюхой глаз да глаз нужен, в компании мужиков. Похуй, что они все ваще не пидоры, но я когда-то тож таким был, а этот блядушник все-таки смог меня соблазнить, сук. Поэтому опасаюсь я всего теперь. Слишком он красивый, бля, реально, кто хошь повестись может. Звоню в двери, Жека почти сразу открывает, окидывает нас любопытным взглядом и отходит, чтобы мы прошли. — Здаров, Сань, — протягивает он мне руку и вопросительно так на меня смотрит, а я жму его руку и говорю: — Это Андрюха. Дружбан Ярика. Нам это… Балкон твой нужен. Можно? — Бля, че б еще ты пришел, сук, — он улыбается и жмет руку Андрюхе. — Женька. У меня тут чет сегодня народу дохуя, но вы проходите, хули. Места всем хватит. Заваливаюсь в комнату, вижу наших пацанов и еще девок каких-то, и меня резко пóтом холодным прошибает, бля — возле женькиной телки сидит та баба, которая тогда хотела со мной познакомиться и номер мой у него просила. Сук, не вовремя я сюда привалил, еще и в компании Андрюхи. Чую, пиздецом запахло, ток понять бы, как его можно будет разрулить, и чем это все ваще для меня закончится.

***

Андрей. Из Саниной компании я вообще никого лично не знаю, так, видел несколько раз на районе, и обычно обходил по дуге, чтобы не доебались, но сейчас они все кажутся мне вполне себе нормальными пацанами. Ну, более-менее нормальными, насколько это возможно для гопарей. Я уже давно привык к Саниной манере общения, поэтому слух особо не режет, и меня почти здесь ничего не напрягает, кроме лица Сашки, которое какое-то странное стало, как только мы сюда пришли. Не заостряю на этом внимание, видимо, он просто стесняется быть здесь со мной, если учитывать то, чем именно мы занимались весь этот последний месяц. Конечно, он стремается, что кто-то может что-то заподозрить, но это невозможно. Для всех — мы с ним старые друзья, тем более, он представил меня, как друга его брата, поэтому наше общение ни у кого не должно вызывать подозрений. «Все в порядке, Сань» — говорю ему взглядом, но он не меняется в лице и, перекинувшись с пацанами парой фраз, кивает мне, и мы выходим на балкон. Он достает уже скрученный косяк, а я стараюсь думать о чем угодно, только не о том, что кручу в своих мозгах вот уже примерно с час. Мне надо покурить и прийти в себя. Санька отдает мне косяк, я тут же взрываю и мне моментально становится чуть легче. Я давно не курил, сам не знаю, почему, видимо, из-за того, что Сашка занимал все мое свободное время, да и мне не хотелось даже. А сейчас — хочется. Я всю неделю после игры крутил в голове, правильно ли я поступаю, что не говорю ему ничего о своем отъезде, и в итоге пришел к выводу, что все делаю правильно, но сегодня… Блять, надо еще покурить, еще… — Андрюш… — слышу тихий голос Сани рядом, и он меня аж до нутра пробирает. — Я это… Лезть не хотел, но чет переживаю за тебя. Че происходит? Блять, Саня, это все из-за тебя, твою мать. Это ты виноват. — Ничего, — отвечаю резко и грубо. Сука, он не заслуживает этого, но я не могу сейчас по-другому. Я его ненавижу за то, что он со мной сделал. — Я не хочу об этом говорить. — Ты до сих пор загоняешься по поводу…? — Сань. Не лезь. Я тебя прошу. Пожалуйста, — я прерываю его своим ответом, но сейчас я не хочу ничего говорить. Вижу, что он почти не курил, и уже просто так стоит рядом и смотрит на меня как-то печально. Не могу его видеть, поэтому говорю: — Оставь меня одного. Он мнется, но все же молча выходит, а я все курю, но меня полностью не отпускает, нихуя. Я не могу понять, как так вышло, что сегодня, когда я увидел в метро того парня, так похожего на Леху, я понял, что он мне больше не нужен. Просто за одну гребаную секунду я понял, что уже не хочу ничего с ним. Что вообще ни с кем ничего не хочу, кроме Сашки. Меня как будто пыльным мешком по голове хуйнули, и я потом думал по пути домой, что если бы передо мной стоял выбор между Лехой и Саней, я бы даже не думал. Я бы сразу Саню выбрал. Мне не нужен никто, кроме него, твою мать. Саня, Саня, пролез ты, зараза, в мою голову, и не только туда. Хотел забыться с ним, а получилось то, чего я все время так боялся, и теперь я злюсь на него. Так злюсь на него, но больше всего на себя злюсь. Трава меня немного расслабила, но вместо того, чтобы перестать обо всем этом думать, я наоборот позволяю себе это. Не могу понять, когда, в какой момент все поменялось? Тогда, когда я впервые его заревновал? Или еще раньше? Нет, точно не раньше, я уверен. Я же сам предложил ему секс без обязательств, сам не хотел от него ничего, кроме секса, но сам же и попался, блять. Мне нужно все закончить прямо сейчас, чтобы не увязнуть еще сильнее. Думаю о том, как я скажу ему об этом, как мы расстанемся, и мне тут же становится плохо, и я понимаю, что не смогу этого сделать. Я уже не смогу его бросить. Почему я такой кретин, почему я раньше не понял, что мне пизда? Долбоеб, просто конченый дебил. Надо было раньше думать своей башкой, а не членом и жопой. Мне нравилось с ним спать, поэтому, конечно же, я вообще ни о чем таком не думал. Да и как я мог отказаться от такого охуенного секса? Я не смог бы. Я попал еще тогда, когда впервые ему это предложил. Вот когда уже было поздно поворачивать обратно. Косяк я добил, но мне не легче. Из башки ушло все лишнее, но не Санька. Он же, блин, был не в моем вкусе. Он мне никогда не нравился. А сейчас я понимаю, что все остальные были не в моем вкусе. Никто не в моем вкусе. Кроме него. Блять, что мне теперь делать. Наверное, надо понять и признаться во всем хотя бы себе, сейчас. Гребаная Аня, сука, она была права. Хотя — нихуя. Она говорила, что Саня мне нравится. Но он мне не просто нравится. Я на него запал. Я, блять, втюхался в своего друга. Леха и мои, якобы, чувства к нему не шли ни в какое сравнение с тем, что сейчас я чувствую к Сане. Сука, я чувствую. Чувствую что-то, помимо желания трахаться. И это противоречит всем моим установкам. Саня просто вломился ко мне, разрушил все тщательно выстроенные стены и не собирается сваливать. Да я и не хочу, чтобы он сваливал. Я его сам не хочу теперь никуда отпускать. На улице ливень начался, и я вдыхаю влажный ночной воздух и пытаюсь прийти в себя. Хотя бы что-то я разложил по полочкам, хотя на этих полочках все равно лютый бардак. Надо идти домой, я не хочу пока находиться рядом с ним. Не хочу, чтобы он видел мое лицо и мою растерянность. И еще больше не хочу, чтобы он понял, что со мной происходит. Ему не нужно знать о том, что со мной. Я вижу, как он хочет мне помочь, но мне уже, блять, ничем не поможешь. Я не могу потерять свою гордость, ведь наш уговор был полностью моей инициативой, а получается, что я сам же его нарушил. Сам позволил себе влюбиться. Не могу поверить, что это так, и надеюсь, что это просто какое-то временное помутнение, как тогда, с Лехой. Может, пройдет время, и я успокоюсь? Да. Мне просто нужно время. Это все гормоны. Это не может быть правдой. Думаю обо всем этом, перевариваю, но вдруг слышу, как кто-то на балкон заходит, и уже хочу сказать Сане, что я скоро вернусь, когда понимаю, что это не он. Это какой-то пацан, мне незнакомый, с его компании — он становится рядом со мной и поджигает сигарету. Затягивается. — Че, хуево тебе чтоль? — спрашивает. — С чего ты взял? — мне интересно, неужели на моем лице все настолько теперь заметно? — Косяк у тя закончился, а ты все равно нервный какой-то. Че, Саня колесами не подогрел? — он улыбается мне. — Какими колесами? — не понимаю, о чем он. — Ну он же толкает не только траву. Хотя думает, что никто ниче не знает. Но это ток он так думает, хули. Охереть, я тоже никогда бы не подумал, что Саня уже и такое продает. Хотя, это не удивительно. Вряд ли вся его эта торговля закончилась бы на травке. Влез он, конечно, и мне это не нравится. Надо будет как-нибудь спросить у него об этом. — Держи. Те это поможет. Если забыться хочешь и из башки все выкинуть, — он протягивает мне руку и дает какую-то небольшую таблетку. — Пробовал когда-то такое? — Пробовал, — отвечаю я. Я, реально, не раз пробовал таблетки, когда по клубам шлялся, мы с Анькой закидывались похожим и могли до утра тусоваться, и ебаться под такой хуйней заебись, даже лучше, чем под травой. Но потом я перестал их юзать, и слава богу, потому что постремался, что уже не смогу потом без них. Вовремя соскочил, можно сказать. Но сейчас мне нужно перестать гонять всю эту хуйню в голове, поэтому я беру и закидываю в рот эту маленькую херню, а этот чувак смотрит на меня и спрашивает: — Ты че, бля, целую сожрал? — Ну да, а че? — Ебать, ты отчаянный. Переть сильно будет, — он выдыхает дым. — И когда начнет? — спрашиваю, чтобы знать сколько у меня есть времени, чтобы домой успеть добраться. — Эта хуета новая, через час, может, полтора начнет. — Скок я те должен? — лезу в карман за бабками, а он отвечает: — Если еще надо будет, позвони, подскочу, потом отдашь, — он диктует мне свой номер, а я записываю, на всякий случай, хотя не думаю, что мне это пригодится. Мы заваливаемся обратно в комнату, я слышу какие-то разговоры — пацаны, похоже, пьют пиво, и мне чето тоже так хочется выпить чего-то, и я решаю остаться ненадолго, время до прихода еще есть, а пока буду просто стараться держаться безразличным. Тем более, здесь слишком много лишних глаз, а я не собираюсь подставлять Саню. Бросаю на него взгляд и вижу, как к нему какая-то девка прилипла. Она что-то рассказывает ему, улыбается так, а я чувствую, что прямо сейчас готов ее на части растерзать. Прямо тут. Во мне вспыхивает сраная ревность, прямо из глубин поднимается, но я старательно делаю невозмутимый вид и падаю на свободное место на диване рядом с каким-то пацаном. Он сразу же протягивает мне бутылку пива, и я не отказываюсь. Я же ради этого здесь и остался. Пью пиво, автоматом отвечаю на чьи-то вопросы, Саня уже, походу, рассказал, что я спортом занимаюсь. Я отвечаю чето про хоккей, про игры, и всякое такое, но потом тема уходит, и я замолкаю. Мне сейчас не хочется с ними пиздеть, я просто хочу понять, какого хрена та баба никак от Сани не отлипнет. Я периодически бросаю на них взгляд, но надолго не задерживаюсь, но все равно краем глаза слежу за всем, что происходит. Та девка чето щебечет, и я замечаю, как она кладет руку Сане на колено, а он, вместо того, чтобы ее убрать, просто сидит и ничего не делает. Жар ебашит мне по голове, и, несмотря на то, что я покурил, закинулся и выпил, мне вообще не легче нихрена. Я сижу и от ревности на части разрываюсь. Мне хочется вскочить и увести Саню отсюда, но он болтает с этой девкой и с Женькой, а я понимаю, что даже если сейчас просто уйду, то оставлю его здесь одного. Вместе с этой девкой. На чужой квартире. Она с Саней же может потом просто пойти и уединиться где-то, я сам так делал кучу раз. Мне нельзя его оставлять, но забрать тоже будет палево, и мне остается просто сидеть и смотреть на то, как Саню лапает какая-то сука. Мне в голову приходит идея, и я лезу за телефоном. Дрожащими руками я открываю сообщения и пишу ему: «Это твоя знакомая?»        Саня: нет.        И это все? Охуеть просто. Но я не собираюсь это терпеть.        «Скажи, чтобы убрала от тебя свои руки»        Саня: успокойся, Андрюш. Саня: у нее парень есть.        «Уже спросил у нее?»        Саня: я не спрашивал. она сама сказала.        Вижу, как она заглядывает к нему в телефон, но Саня наконец-то от нее отодвигается. Ее разочарованное лицо доставляет мне неизмеримое удовольствие, а я злорадствую и пишу ему:        «Она к тебе клеится»        Саня: ты ревнуешь?        «Я не ревную»        Отправляю с уверенностью, а потом добавляю:        «Пойдем уже отсюда, Сань»        Саня: мне надо с Женькой перетереть. Саня: а от него его баба никак не отлипнет.        «Я тогда ухожу один»        Пишу ему это и сам не верю в то, что пишу. Я никуда не уйду без него, хотя меня скоро вставит, я уже чувствую знакомые забытые ощущения, но боюсь, что Саня ответит мне, что не против, и мне реально придется уйти прямо сейчас, но он отвечает:        Саня: жди меня, уйдем вместе. Саня: хочу убедиться, что ты пойдешь домой.        Контролировать меня решил? Саня, ты меня плохо знаешь.        «Я сам решаю, куда и когда мне идти»        Саня: Андрюш. прекрати.        «Я еще ничего не начинал, чтобы прекращать»        Блять, мне кажется, что он просто издевается надо мной, и никакого разговора с Рэмбо у него быть не должно. Он просто хочет, чтобы я сидел здесь, как на привязи, и смотрел на то, как его бабы обхаживают.        Саня: боюсь представить, что будет когда ты начнешь.        «Номер ей уже успел дать?» «Пока меня не было»        Саня: успокойся.        «Я спокоен» «Мы пришли сюда покурить, и я давно закончил»        Саня мне больше не отвечает, а я злюсь на него еще больше. Вся эта гоп-компания, и эта душная квартира меня дико раздражают, но больше всего меня раздражает Саня и мои чувства к нему. Я ведь уеду и мы все равно расстанемся, так зачем мне это все? Будет то же самое, что было у меня с тем первым парнем. Расстояние все разрушит, даже, если мы вдруг решим остаться вместе, он тут быстро найдет себе кого-то — я всего на десять минут оставил его одного, а к нему уже баба прилипла. Что будет, когда я уеду в другой город?        Он знает, какая я блядь, знает о моей репутации и моих похождениях, поэтому никогда не согласится быть со мной, если даже я все же когда-нибудь наберусь смелости и признаюсь ему, что влюблен.        Мне страшно это даже мысленно произносить, потому что я понимаю, прекрасно осознаю, что это правда. Потому что поцеловать его я хочу сильнее, чем переспать с ним. Мне крышка.        Но для Сани я гожусь только для ебли, ему нравятся мои отверстия, куда он может присунуть, когда ему захочется. Мне тоже это нравится, я не отрицаю, но теперь я хочу большего. Я хочу его целиком и полностью.        Смотрю на него и на эту девку рядом и прекрасно ее понимаю. Я бы сам отлипнуть не мог. Санька очень красивый, и это не от наркоты мне так кажется. Я знаю это, давно это заметил. У него правильные черты лица, мужественный холодный взгляд, от которого хочется сжаться, если не знать, что на самом деле он не всегда такой. Он добрый, нежный и чуткий. Заботливый и верный. А вот все противоположные по смыслу слова подходят как раз таки мне.        Сашка заслуживает другого. Хотя нет. Другую. Он обычный пацан, такой никогда не согласится на длительные серьезные отношения с парнем. Мне надо просто свалить в гребаную Казань и оставить его в покое. У нас разные пути.        Сука, вот из-за этого я не люблю курить траву. Меня иногда заносит и я начинаю ныть и жаловаться самому себе, как все плохо в моей жизни. Аж тошнит от самого себя. Сопли распустил, как долбоеб какой-то. А ща меня начнет переть и я могу натворить здесь хуйни, мне надо уже валить, но Саня уходить не собирается, блять.        Опять злюсь, раздражаюсь, и замечаю, что Саня в телефон полез. Жду сообщение, но его нет. Девка ему уже что-то почти на ухо нашептывает, а я догадываюсь, что, походу, Саня записывает ее номер.        Блять. Его уводят прямо у меня на глазах. Вижу, что он перевернул телефон, и поэтому тут же пишу ему:        «Ненавижу тебя»        Прячу телефон в карман и допиваю уже вторую бутылку пива. Рядом сидящий чувак ставит передо мной третью, а я открываю и заливаю в себя эту противную жижу. Говно они какое-то пьют, блять, хоть бы чешского уже взяли. Хотя, откуда у них возьмутся бабки на нормальное пиво.        Замечаю, что Сашка встает и выходит вслед за своим этим Рэмбо, а я еле выжидаю несколько минут и иду за ними следом. Мне надо выцепить его одного и увести отсюда. А еще высказать ему все, что я о нем думаю. Но, походу, они вышли в подъезд, чтобы покурить. Я сейчас чувствую себя каким-то ничтожным, что бегаю за ним, как эти все его ссыкливые девки, пускаю на него слюни и ревную. Этого не должно было случиться со мной. С кем угодно, только, блять, не со мной. Голова кружится, походу началось, и я прислоняюсь к стене. Мне надо в себя прийти, твою мать. Что ж меня так резко накрыло то, блять, наверное, зря я закинулся какой-то незнакомой хуйней.        Иду в ванную, чтобы умыться и привести себя в чувство, и повторяю про себя одно и то же: «Мне похуй, мне все равно, мне все равно…»        Страх наслаивается на меня как-то порционно, мне чего-то не хватает как будто, я хер знает, но я должен с этим справиться, хотя бы сейчас мне надо взять себя в руки и постараться не устроить истерику на глазах у малознакомых людей в чужой квартире. Мне хочется сбежать, спрятаться куда-нибудь, и я теперь понимаю Леху, который в панике сбежал от меня молча — тогда я его осуждал, а теперь понимаю. Ледяная вода из крана остудила мое лицо, но внутри у меня бушуют все те же чувства, и успокоить их сейчас сможет только Саня.        Слышу, как открывается входная дверь, и голоса, один из которых принадлежит Сане. Я выключаю воду и выхожу из ванной, чтобы перехватить его. Нам нужно поговорить. Не знаю, о чем, но знаю, что нужно.        Женька кивает нам, мол, все понимаю, пиздите, и уходит, а я затаскиваю Сашку в ванную и закрываю дверь.        — Андрюш, ты чего? — он смотрит на меня недоуменным взглядом, а я хватаю его и целую — грубо, жадно и со злостью. Я ненавижу его за то, что он со мной делает, но хочу, чтобы он теперь был только со мной. Я не дам каким-то девкам забрать его. — Андрюш…        — Сань, — я пытаюсь отдышаться, сердце колотится где-то в горле, а в башке туман, меня потряхивает. — Санечка…        Я не знаю, что ему говорить, и прижимаюсь к нему, как будто он сейчас просто исчезнет из моих рук, ускользнет, а я останусь ни с чем. Я понимаю, что между нами лишь договоренность, и знаю, что ему от меня нужно, поэтому, чтобы Сашка не передумал и не уперся к той девке, которая его окучивала, мне надо напомнить ему, что со мной лучше. Я же только это и умею, больше ничего.        Расстегиваю его джинсы, быстро, насколько в состоянии мои дрожащие пальцы, но он останавливает меня.        — Андрюш, пожалуйста, успокойся. Я ж вижу, что ты не в себе. Ты обкурился и не отдупляешь, че делаешь, — он держит мои руки, а я уже в бешенстве от того, что он мне отказывает. — Тут много людей. Мы не можем здесь. Я не могу.        — Ты меня больше не хочешь? — тихо спрашиваю и слышу, как дрожит мой голос. Ебать я жалкий.        — Харэ накручивать хуйню. В себя приди, — он встряхивает меня и смотрит на меня злым взглядом. — Нахуя ты накидался после травы? Башкой своей думаешь ваще?        — Это ты меня сюда привел. Я просто просил у тебя травку, так что это ты виноват, — сбрасываю с себя его руки, но он опять хватает меня и крепко удерживает на месте. — Ты делаешь мне больно.        — Сейчас ты успокоишься и я тебя домой отведу.        — И че потом? Опять сюда вернешься?        — Нахуя мне сюда возвращаться? — он смотрит на меня теперь уже растерянно.        — Я видел, что ты дал ей свой номер. Че, не терпится уже, да? — выплевываю слова ему в лицо, он такой спокойный, а я хочу вывести его из себя, хочу знать правду, черт возьми.        — Бля, Андрюх… Ты невыносимый, просто пиздец.        — Поэтому решил на бабу переключиться? Или ты специально это все?        — Андрюш, ты хуйню думаешь опять. Я не давал ей своего номера.        — Значит, мне показалось? Дурака из меня не делай! — я уже на пределе, я сейчас ему врежу и драки будет не избежать. Я хочу его ударить. Хочу сделать ему больно, чтобы не только мне так хуево было. — Сидел, флиртовал с ней, и теперь не хочешь меня.        — Я тебя всегда хочу, Андрюш.        — Ну конечно, тебе же от меня только это и надо, да?        — Сук, с тобой ссориться, это как огонь бензином тушить. Ебануться можно, бля.        Пару секунд назад мне казалось, что он ударит меня, но он просто обнимает, сгребает меня в охапку, гладит по спине и говорит:        — Она дала мне свой номер… — хочу его перебить, вырываюсь, но он продолжает: — Чтобы я передал его Ярику. Она сначала его номер выяснить хотела, но я не дал. А потом это… Кароч, она мне свой предложила, чтоб я передал ему. Если захочет, сам ей позвонит или напишет, я хуй знает, эт уже его дело.        Молчу и перевариваю все, что он сказал, но мне не верится в это ни капли. Я видел, как та девка на нем висла.        — Я тебе не верю.        — Андрюш. Я тебе никогда не врал и не буду, — он пристально смотрит в мои глаза и спрашивает: — Ты чет еще принимал? К тебе Плафон заходил, когда ты курил там. Ты чет брал у него?        — Какая тебе разница? — он меня опять бесит, а я чувствую, как меня уже накрывает. Мне нужно домой.        — Бля, я его угандошу, сук… Пошли отсюда уже.        Он выволакивает меня из ванной, я слышу какие-то голоса, но они не похожи на те, которые я слышал в комнате, они у меня в голове, сука, кто-то чето мне говорит, а я трясу башкой, чтобы избавиться от этого. Блять, мне нужно прилечь, нет, мне нужно держаться за Саню… Сука, заткнитесь все, нахуй, заткнитесь!        Мы выходим на улицу, я вдыхаю холодный воздух, мне чуть легче, а Саня меня спрашивает:        — Нахуй ты чет жрал, бля? Нахуя, Андрюш? Сук, за меня держись. У тя родаки дома?        — Дома, — отвечаю, но чувство такое, как будто у меня во рту чужой язык и это говорю не я, а кто-то другой.        — Придешь домой и сразу в душ иди, в холодный. Если че, сразу мне звони. Бля, какой же ты дебил, мать твою, сук…        Он тянет меня домой, а я понимаю, что ночь сегодня, блять, будет веселой, сука. Меня охуеть как вмазало, и, если от тех колес, что я раньше употреблял, у меня просто было куча энергии, то от этой ебалы меня просто ебашит, и накатывает какая-то паника. Мне кажется, что за нами кто-то идет, я оглядываюсь, голоса в башке не затихают, они говорят мне то, от чего я хотел избавиться, говорят мне то, что я боюсь слышать, то, что я не хочу слушать, я не хочу это слушать.        Блять, я, походу, сумку хоккейную забыл во дворце… Нет, нет, точно не забыл, я помню. Ты уверен, Андрюш? Уверен? Нет, не уверен. Я ни в чем не уверен, ни в чем. Ты себя теряешь, теряешь… Скоро совсем потеряешь, видишь, какой ты стал, видишь? Ты ничтожество, ты знаешь? Замолчи, хватит, я не хочу тебя слушать, это неправда, ты мне врешь, это неправда!        Не помню, каким хером я уже дома, у себя в коридоре… Дома? Я точно дома? «Придешь домой и сразу в душ иди…» В душ, мне нужно в душ, я хочу пить, мне плохо, плохо… Чего ты боишься? Скажи, Андрюш, чего ты боишься? Скажи, скажи… Саня… Где Саня? Он мне нужен, мне нужен Сашка… Блять, я ничего не соображаю…        Скажи, чего ты боишься? Ты же боишься… Замолчи, пожалуйста, замолчи… Кто ты? Кто здесь? Это я, я у тебя в голове. Скажи, чего ты боишься. Признайся, Андрюш. Я не боюсь, ничего не боюсь. Тебе плохо, скажи, чего боишься, и тебе будет легче. Скажи…        Господи, что со мной? Я сам с собой разговариваю, это же мой голос, я слышу сам себя, где я вообще? Мне надо лечь, где я? Нет, мне надо в душ, холодная вода, надо идти в душ. Поднимайся, вставай, поднимайся, скажи, чего ты боишься… Признайся. Признайся.        Нет, это не я, это не мой голос, это кто-то другой. Нет, это же точно я, это мой внутренний голос, этого голоса я боялся, не хотел его слышать, не хотел…        Ебать, как меня накрыло, сука, я еблан. Мне страшно, мне страшно, где Саня, где? Скажи, чего ты боишься. Я боюсь тебя. Меня? Да, тебя, тебя, я боюсь тебя, уйди, исчезни. Не хочу тебя слышать, замолчи, заткнись. Уйди…        Нужно снять с себя одежду, мне холодно, мне страшно, боже, помоги, пожалуйста, я больше не могу… Где Саня? Санечка, мне плохо без тебя, почему ты меня оставил?        Скажи, чего ты боишься… Признайся. Признаюсь. Я признаюсь тебе. Я влюблен в него, доволен? Ты слышишь? Я тебе говорю. Мне? Да, тебе… Скажи, чего ты боишься. Отстань от меня. Скажи, я помогу тебе. Поможешь? Правда? Где ты? Я здесь. Скажи, чего ты боишься…        Здесь кто-то есть, да? Или я один? Холодная вода, я ее чувствую, я в душе, да, я все правильно делаю. Так Саня сказал, он сказал мне, что… Скажи, чего ты боишься… Замолчи, умоляю! Одежда мокрая, мне холодно, я хочу быть не здесь, боже, я не хочу быть здесь. Я не хочу ничего слышать и говорить. Сколько времени прошло? День? Неделя? Месяц? Я дома? Да, да, я дома, все хорошо, я дома. Признайся. Чего ты боишься? Скажи мне, Андрюш.        Я боюсь себя, доволен? Боюсь того, что чувствую. Собирайся, уходи отсюда, убирайся, я не хочу думать твоими мыслями, это не мои мысли, они чужие. Нет, они твои, только твои. Ты его потеряешь, ты знаешь, да? Он тебя бросит, уйдет, ты же знаешь. Знаешь? Знаю. Я знаю. Я боюсь. Я не хочу, не могу. Ты не настоящий. Тебя нет, я один. Я один? Да, да, я один, у меня никого нет, я один…        Попробуй это, тебе легче станет.        Ты такое пробовал?        Пробовал.        Ты целую сожрал?        Она к тебе клеится.        Ты ревнуешь? Я ревную, да, я ревную!        Я тебе никогда не врал и не буду… Андрюш, мой громкий мальчик, ты мне так нравишься, пиздец…        Ты мне нравишься, Андрюш. Мой нежный мальчик, ты такой красивый…        Ты еще здесь? Ты здесь? Блять, я один, господи, я один. Все закончилось. Все закончилось, твою мать. Слава богу, спасибо, я один.        Меня трясет, мне холодно, какого хрена я все еще в душе? Сколько вообще времени? Ищу на полу одежду, достаю телефон, вижу кучу пропущенных, смотрю на время. Шесть утра. Ебать, меня еще довольно быстро отпустило. Хотя, какое число? Нет, все в порядке, я не выпал из жизни. Меня все еще штормит, но голосов никаких я уже не слышу. Хорошо, все хорошо. Нужно переодеться.        Хватаю одежду и вываливаюсь из ванной, еле передвигаюсь к своей комнате и падаю на кровать, укрываюсь одеялом, которым никогда не укрывался. Мне до сих пор холодно, меня лихорадит, но это лучше, чем то, что было до этого. Я клянусь, больше никогда такое не буду жрать, это пиздец, полный пиздец. До чего я дошел, ебаный рот.        Саня… Блин, он меня домой приволок в невменяемом состоянии. Надеюсь, я ничего не пизданул при нем лишнего, я вообще не помню, как я дома оказался. Нужно позвонить ему или написать, что со мной все в порядке, но я не хочу вылезать из-под одеяла. Мне нужно согреться и поспать. Сашке напишу утром. И со всем этим пиздецом, что у меня в башке творится, я разберусь позже, я обещаю.        Засыпаю, и мне снятся Сашкины руки, я слышу его голос, и мне кажется, что меня все еще прет, потому что он признается мне в любви, говорит, что он никогда меня не оставит, а еще мне кажется, что я уже когда-то это слышал. Я точно это слышал, я уверен…        Скажи, чего ты боишься…