Выручишь по-братски?

Саня. Когда приходится держать базар и нужно грамотно залечить тему, продемонстрировать правдивость утверждения, выиграть в споре, убедить шоблу в своей правоте, говорят: «Я о-твечаю.» Произносят именно так: с ударением на первый слог, сильно выделяя звук «о». Это акцентирует фразу в предложении, подчеркивает ее важность и даже некоторую сакральность. Отвечаю — это клятва. Печать подлинности пацанского слова — им скрепляются соглашения, задвигаются постановы и разруливаются базары. Отвечая за что-либо, пацан подписывается за это словом («слово пацана»), зубом («зуб даю»), честью («бля буду») и вообще всем. Проотвечаться страшно. В особенности на стреле, когда сторона противника доказывает твою неправоту, а свои пацаны, что тянут за тебя мазу и впрягаются, публично признают тебя неправым. Это означает фактическое банкротство: потеря пацанских регалий, доверия корешей и положения на районе. Виновных наказывают свои же, и мы уже прекрасно знаем, как, но восстановить прежний почет трудно, ваще почти невозможно, поэтому, когда Плафон мне только что «о-твечал», что он ниче такого Андрюхе не предлагал, я ему поверил, потому что он слово дал.        Зная Андрюху, я могу предположить, что ему могло в какой-то момент показаться мало, и он стрельнул эту хуйню. Мне надо будет с ним поговорить. И если Плафон мне спиздел, то я его жопу на район поставлю, отвечаю. Теперь уже я.        Я тогда Андрюху еле домой приволок, невменяемого, он ваще не отдуплял, где находится, чето бормотал, цеплялся за меня, и ваще не знаю, как смог оставить его одного. Хуй знает, как его родаки не проснулись на такой шум, но я его сразу отвел в ванную, засунул под воду, но сожрал он реально какую-то забористую дрянь, сук, и ему эта ванная была, как мертвому припарка. Его трясло, тошнило, и он базарил сам с собой или хуй знает еще с кем-то, невидимым мне, но я даж не слушал, мне было важно, чтоб он не откинулся, бля, и Плафона я тогда материл и реально хотел убить. Да я и ща ему бы прописал, но странно это будет в глазах пацанов выглядеть, за Андрюху, как за бабу вписываюсь, бля.        Этот утырок еще и Рэмбо все растрепал, но тот, на мое удивление, ваще себя по-другому повел со мной, и, когда Плафон, наконец, свалил с женькиной хаты, он ко мне обратился:        — Сань, влез ты уже в это, по самое не балуй.        — Знаю, но поздняк заднюю давать, я уже под эту хуйню подписался. Меня так просто не отпустят.        — Я те говорил, мы с пацанами поможем, хули ты выебываешься?        — Не надо мне помогать, бля, сам свои проблемы решу, — отвечаю ему резко.        — Сань. Травка — еще ладно, полбеды, но этой хуйни на нашем районе как можно меньше должно быть. Плафон уже знает, что я знаю. И мне ща надо лицо держать перед пацанами, — он как-то обреченно это сказал, что я сразу, сук, неладное почуял.        — И че, сдашь меня?        — Я че, бля, крыса, чтоль? Своих не сдаю. Еще раз такое пизданешь, я те в кабину настучу.        Чет я на стрессе ваще базар не фильтрую, сук.        — Я это… Извиняй, Жек, — чешу башку и спрашиваю: — И че будешь делать?        Женька сразу не отвечает, но через минуту говорит:        — Подумаю.        Он встает и валит на балкон, а я не иду за ним. Мне надо дома появиться, а то мамка с Яриком уже за пару дней забыли, как я выгляжу, бля, я все эти дни у Рэмбо гасился, за Андрюху переживал, ждал, пока он мне отзвонит или отпишет, чтобы, если че, по-бырику к нему подскочить. Но Андрюха мне ток сегодня утром написал, что все нормально у него, но чет мне его сообщение каким-то дежурным показалось, как будто он на отъебись это сделал.        Не нравится мне это, но заебывать я его тоже не хочу. Чет у него опять происходит, бля, а я, походу, ничем помочь не могу. Бесполезным себя чувствую, пиздец. Поднимаюсь и валю домой, по пути захожу в магаз — надо жрачки домой прикупить — и уже на выходе вижу Андрюхины любимые вафли и понимаю, что я охуеть как соскучился по нему за эти два дня, поэтому, уже возле дома, все-таки открываю телефон и пишу ему еще раз, надеюсь, что хоть сегодня он мне ответит.        «я тебе тут ништяков купил. когда занести могу?»        Отправляю и, помимо того, что чувствую себя бесполезным, так теперь еще и навязчивым, бля. Нельзя так, наверное, но я ниче не могу с собой поделать, я и так терпел дохуя, сколько еще можно-то?        Возле падика вижу нашего дворника, Колю, и он, наконец, мне вручает ключи от крыши. Ебать, я уже и не надеялся.        — Ты там смотри, дверь заедает иногда, с ней повозиться надо, — говорит он мне. — И без фокусов только, лады?        — Не вопрос, дядь Коль, все пучком будет. Мне это… для дела нужно.        — Девушке свидание решил устроить? — подмигивает.        — Не, там другое. Но ваш варик мне тож нравится, че. Подумаю, — отвечаю я и жму ему руку на прощание.        Заваливаюсь домой, но, сук, моих никого нет, поэтому я чешу в свою комнату и уже без раздумий хватаю гитару, косячок и плед, чтоб жопе мягко было, и даже ниче не перекусывая, поднимаюсь на последний этаж.        С дверью реально залупа какая-то, но я, повозившись с полчаса, все-таки ее побеждаю, выхожу на крышу и охуеваю. Ебать тут красиво. Сук, мы на третьем этаже живем и с наших окон ваще не такой видон, а тут прям реально охуенно красиво. Вид на Москву просто заебатый, и, стоя на краю, мне пиздец как хочется, чтобы Андрюха это тоже увидел, бля. Мысля мелькает его сюда позвать потом, но ща я здесь пока для другой цели, епт.        После того концерта я понял, как Андрюхе нравится его эта группа, поэтому покумекал и решил, что я все же возьму в руки гитару и исполню че-нить для него. Хотя, че пиздеть, сначала я хотел чет сам написать, но потом подумал, что это будет перебор, да и вряд ли бы я справился с этим за такое короткое время — до его днюхи осталось всего ничего, а я реально дохуя времени не играл. Мне бы сначала вспомнить, бля, как это делается ваще.        Забиваю косяк, вдыхаю, и, бля, жизнь сразу ярче становится, хотя, когда Андрюха рядом, мне даж травки не надо, чтобы мир для меня ярче был и настроение было охуенным. Песню я выбрал, на мой взгляд, такую, чтобы ему было понятно, че я к нему чувствую ваще. Я уже решил, что признаюсь ему, хули я, как долбан, хожу вокруг да около. Мне Андрюха целиком нужен, а не только для ебли. Знаю, канеш, что рисково это, но я, бля, отношений с ним хочу нормальных, а не этой поеботы, и даже если он мне откажет, то я, как и говорил, все равно рядом буду, но вот так, как ща у нас, я больше не вынесу. Я изначально знал, что не для меня такой формат, епт, но тогда не думал, что влюбиться смогу в пацана. Че мы дальше делать будем, я хуй знает, но вот этой бессмысленной ебли, которая ни к чему не приводит, я не хочу.        Наверное, это пиздец как эгоистично с моей стороны, но, сук, я на идеальность не претендую, я такой какой есть, хули, и вряд ли поменяюсь. Хотя насчет учебы и работы я реально задумался серьезно, в школе начал появляться, и смотрю на объявления о работе, хотя мне пока еще нет восемнадцати и меня нигде не берут, но это недолго такая петрушка продлится. Еще месяц и можно будет грузчиком ебашить, или еще где, где моя сила пригодится. А с наркотой, и правда, надо завязывать, Рэмбо прав, хули.        Я должен Андрюхе соответствовать и бабки зарабатывать нормально, а не бояться, что меня примут и закроют, если не за наркоту, так за драку. Да и если вдруг начнем нормальные отношения мутить, то с пацанами мне надо поменьше зависать, а то спалят и надают пизды, бля, за пидорство. А то на словах я ровный и по понятиям живу, но, как уже говорил, сам их в итоге и нарушаю, поэтому среди правильных пацантрэ мне уже будет не место. Как там говорят «на словах ты Лев Толстой, а на деле хуй простой».        Пацан — отнюдь не Гамлет: вопроса «быть или не быть?» для него не существует. Он просто есть, помимо вашей воли, как торчащий из дверного косяка ржавый гвоздь, о который вы из года в год рвете очередную пару штанов, а выдернуть его не доходят руки. Гвоздь в какой-то степени определяет и ваше бытие: если б не он, вы бы, возможно, и не задумывались о покупке новых брюк. Так же и пацан: являясь неродственной вам сущностью, он добавляет лишнее условие в мировоззренческую картину вашего мира.        Пацан — это точка, в которой преломляется представление о мире и себе. Пацан — он также и не Чернышевский: «что делать?» — эт не про него. Рефлексировать он не умеет, ток если под травой, да и никакой он не особенный человек, а самый обыкновенный уличный пес. Без лишней помпы, он просто бьет в торец — резко и лапидарно. При условии, конечно, что торец принадлежит более слабому индивиду. Впрочем, объект агрессии может и превосходить пацана по физическим показателям. Однако, не имея существенного опыта общения с пацаном, бедняга, пусть на три головы выше и вдвое шире в плечах, попадает в искусно сооруженный пацаном словесный капкан, и оказывается притянутым за базар. Неслучайно простака, на языке гопников, сравнивают с крупным копытным: лось, олень или конь. Это тот самый случай, когда телесная мощь меркнет перед тонким искусством риторики. Ведь грамотно залечить тему, доказать лоху, что он не прав, внушить чувство вины и задавить базаром — искусство, постигаемое на районе с младых ногтей.        Пацан — он, скорее, такой Герцен районного масштаба. С той лишь разницей, что на вопрос «кто виноват?» у него всегда имеется четкий ответ. Неправым, по версии пацана, всегда признается собеседник. Не прав? Значит, встрял ты, пацанчик. А там, где встрял, гляди востро, в той позиции и лохом недолго оказаться.        Собственно, пацана заботит и ведет по жизни одна единственная дилемма: пацан или лох? Это главенствующий тезис, руководящий исследовательским инстинктом уличного хулигана. Это, если хотите, жизненная программа в самом ее лаконичном виде. Если верить культурной традиции, в каждом из нас борются два начала: высшее и низшее. Одно стремится жить по понятиям, другое вечно тому препятствует и понятий не соблюдает. Поэтому уличный пацан всегда и везде первым делом стремится разглядеть в незнакомце его главенствующую ипостась.        Лох — это форма абсолютного небытия. Существо низшего ранга. Антиматерия пацанского мира. Определить лоха легко. Такой всегда ведет себя соответствующе: начинает паниковать, жаться, брыкаться. К пацану же на кривой кобыле не подъедешь.        На языке блатного мира, для коего пацан столь же близок, сколь и далек, само слово «пацан» обозначает вора или человека, живущего по воровским законам. Как мы уже знаем, понятия для обычного гопника — вещь достаточно условная. Примечательно, что слово «пацан» или «поц» происходит из идиша, на котором оно когда-то означало, а может, и означает до сих пор, половой член. В понятии «пацан», таким образом, заложена особая физиологическая миссия: это сильное, активное и дерзкое начало. В отличие от того же лоха — слабого и безвольного. Так и эта старая пацанская поговорка про Толстого и хуй обретает новый смысл.        А я уже давно и много раз пацанские понятия нарушал, а если в постоянные отношения с мужиком вступлю, то это все, конец. Я сам уже не смогу причислять себя к правильным, не по совести это будет, а я честный, бля, и дальше так продолжать не смогу.        Авторитетом я никогда быть не стремился, я себя даже и к блатным не причислял, просто двигался ровно, да и все, зарабатывал авторитет среди своих, подписывался под любой движ и ебашил чертей направо и налево. Но ща понимаю, что я уже опустился почти на самый низ, там где петухи, только еще не опущенные пока, но не могу гарантировать, что скоро это не изменится. Так что, по масти, я теперь даже сам себе боюсь признаться к кому отношусь.        В пацанском мире кастовость является основой социального баланса. Поэтому и по сию пору в районах можно услышать в свой адрес: «Ты какой масти?». Это такой побудительный интеррогатив, взывающий к социальному самоопределению собеседника. В самом широком смысле, масть — это каста. В пацанском обществе, суровом и жестоком, социальная принадлежность является определяющим фактором существования индивида. Социальный контраст — базовый принцип, заложенный в основание пацанской картины мира. Социум, согласно этому принципу, построен из разрозненных групп, различия между коими настолько велики, что практически исключают всякую ассимиляцию.        Ранжирование по мастям повелось известно откуда — с зоны. В воровской жизни, равно как и жаргоне, понятие масти занимает одну из ключевых позиций. Так именуют и криминальное сообщество — братву — и общность воров одного профиля, и саму воровскую специальность.        Масть — это также универсальный термин для обозначения воровской судьбы, удачи, фатума, фарта. Держать масть — значит верховодить в воровском сообществе, следить за поддержанием порядка и исполнением пацанских законов, судить по справедливости.        Высшая масть в преступном мире — черная. К ней принадлежат авторитеты. Не случайно эмблемами высшего эшелона воровской власти служат трефовый или пиковый туз или черный же кот — символы, которые нередко накалывают себе воры в законе. На крытой авторитеты или правильные пацаны стараются выражать свою принадлежность к высшей касте и средствами гардероба, всеми правдами и неправдами, перекрашивая стандартную синюю арестантскую робу в черный цвет.        Ступенью ниже черной масти располагается масть синяя — мужики. Это трудяги. В отличие от правильных пацанов, они гнут спину на производстве и носят обычную синюю робу. Некоторые классификаторы выделяют в отдельную масть так называемых козлов. Козлы или красные — это заключенные, активно сотрудничающие с администрацией колонии и докладывающие обо всех и вся гражданину начальнику или куму. Иными словами, ссучившиеся. Иерархически, красные занимают место между синими и серыми, однако существуют тюрьмы, власть в которых полностью сосредоточена в руках козлов. В нормальных же обществах, где масть держат правильные пацаны, слово «козел» является табу, его запрещено произносить вслух. А еще есть шерстяные — обыкновенные шестерки, выдающие себя за авторитетов безо всяких на то оснований. Они тоже не в особом почете у честной братвы и способны сбить с толку лишь простака.        В самом низу преступной иерархии находятся чушки. Часто это люди слабохарактерные и безвольные, или же чересчур интеллигентные и неспособные постоять за себя. Они носят серые обноски, поэтому их еще называют серой мастью. Чушки — это нижняя ступень, но есть еще петухи, иначе — опущенные, обиженные или пидоры. Петухи — это, что называется, ниже некуда. Формально они не имеют отношения ни к мастям, ни к воровскому сообществу, существуя, как бы вовне, и являя собой совершенно особую касту — неприкасаемых. С ними нельзя здороваться, к их вещам строго воспрещается прикасаться, и нарушение этого нехитрого правила, даже маститому вору, грозит разжалованием в петухи, место которых возле параши. И вот здесь теперь мое место. Вот, где я в скором времени буду находиться, поэтому не место мне среди ровных четких пацанов.        Знал ли я, что такое со мной произойдет? Еще пару месяцев назад я бы убил за такой базар. Присел бы, конечно, но убил, отвечаю. Но сейчас все по-другому, и если бы я тогда знал, к чему все приведет, отказался бы я от Андрюхи? Нихуя. Не отказался бы. Потому что он мне дороже репутации, пацанской уличной жизни, травы и вообще всего, что для меня еще недавно было самым важным.        Люблю я покурить один, канеш, когда никто по мозгам не долбит и не нужно никуда спешить, епт. Я даж когда у Женьки курю, то мне как-то неудобняк, мне всегда кажется, что я его гостеприимством пользуюсь, и он меня частенько этим подъебывает, хотя я знаю, что эт ваще не так, но все равно червячок какой-то меня подгрызает. А ща прям с кайфом косячок подлечиваю и тяну, чтоб вставило, хотя мне уже хорошо, как раз настроение доброе, епт.        Смотрю вниз и вижу Колю, который все еще у падика и чето трет с той бесячей старухой, которая меня ненавидит. Так охота запустить в нее чем-то, но я рисковать не буду, мне это место еще нужно — дома я этим заниматься не смогу, перед Яриком стыдно, хотя он все равно узнает, я ж при всех исполнять буду.        Главное, чтоб никто не допер, че я в эту песню вложить решил, главное, чтобы допер именно Андрюха. Я планирую ваще прямо тогда же ему во всем и признаться, и отношения предложить, наедине, канеш, не при всех. Из наших пацанов там вряд ли кто-то будет, поэтому за такое палево я не переживаю, но все равно не хочется это выносить — эт только между нами с ним должно оставаться.        Я сначала думал ему чет для хоккея приобрести, но потом понял, что не шарю я нихуя, да и не знаю, че ему нужно, а спрашивать не буду, а то догадается и сюрприза не будет. А потом после концерта я сразу это решение принял, думаю ему понравится, хотя петь я ваще не умею, но играть могу, хули. Эт ваще от души все, поэтому надеюсь, что строго меня он судить не будет.        Я раньше боялся на людях играть, стремался, пиздец, и, наверное, поэтому тогда и перестал заниматься, мне стыдно было, но ради Андрюхи, я уже говорил, я готов на это пойти. Хочу, чтобы ему понравился мой подарок.        Косяк мой закончился, но я чет все равно в думках. Хоть я уже и решился на этот шаг, все равно очко играет, что он меня пошлет, бля, и не будет у меня больше возможности его обнимать, а про целовать я ваще молчу. А еще я стремаюсь, как Ярику об этом потом скажу, да и мамке. Бля, ебаный рот, вот это моя жизнь поменялась, нах.        Но я не жалею, честно, мне с ним хорошо даже так, без отношений. Он мозгоеб, канеш, тот еще, но мне это в нем пиздец нравится, с таким точно не соскучишься, бля, он как ураган, и только я знаю, как его успокоить можно. Вижу, что он меня, походу, ревнует, и это дает мне крохотную надежду на то, что я ему, хотя бы децл, нравлюсь, а уж если это так, то я все сделаю, чтоб он только со мной был. Не знаю, с хуя ли он решил, что я от него к бабе переметнусь, но я отвечаю, что ни одна, даже самая пиздатая, телка с ним не сравнится. И дело даже не в его узкой заднице, и не в том, что он вытворяет своим ртом — это все можно от кого угодно получить — а в том, что я его люблю и мне никто не интересен. Я даж не знаю, с какого момента это началось, потому что ща мне кажется, что я Андрюху всегда любил, просто, в силу всех этих понятий уличной дворовой жизни, я об этом никогда не задумывался, и не замечал даже, что он мне давно нравился. И если б я раньше отдуплился, то не было бы у него всех этих мужиков до меня, не было бы случайных связей и клубов, не разбил бы ему сердце тот мудак, который от него укатил в закат, бля, и оставил одного. Это только моя вина, что я был долбоебом, и раньше к нему не подкатил.        Я, бля, спою ему песню и во всем признаюсь, а еще, наверное, приглашу его сюда, чтобы он тоже увидел всю эту красоту. Я ваще не романтик ни разу, но хочу его поцеловать здесь, и чтоб рядом никого, и чтоб закат над Москвой, и его любимые сладости вместе жрать. Хочу, чтоб мы даже всю ночь тут просидели ток вдвоем и пошли все нахуй ваще, пускай там сами внизу варятся в своем этом гомофобном обществе, бля.        Надо, сук, все продумать. Хочу ему доказать, что я не хуйня какая-то, чтобы он видел меня не только гопником с района и тупым качком, а еще и нормальным пацаном, который ради него готов горы свернуть, бля. А я готов, честно. И устроить свидание эт ваще как два пальца обоссать, над только погуглить, как это делается, и все пучком будет. Я хочу, чтобы ему понравилось.        Поэтому я сижу ща здесь, накуриваюсь в тишине, любуюсь Москвой, учу ту песню, которую хочу для Андрюхи исполнить, и мозгую у себя в башке наше свидание. Люблю я его, бля. Ниче тут уже не поделаешь, сук.              

***

       Андрей.        После той хуйни, которую я сожрал, я в себя еще пару дней приходил, но абсолютно точно понял для себя, что больше я такого жрать не буду никогда, нахуй. Не смогу словами описать, что я пережил, и никогда, просто, сука, ни за что в жизни, я не притронусь к наркоте. Я несколько дней в себя приходил, чувствовал себя просто отвратительно. Меня тошнило, знобило и глючило, даже после того, как отпустило уже. Я больше такого не хочу, и никому, даже самому злейшему врагу, я не пожелаю испытать таких же ощущений.        Мне скоро в КХЛ играть, это профессиональный хоккей, мать вашу, там такого не простят, и я просто просру свою единственную возможность, просру свою мечту, к которой шел, можно сказать, всю свою жизнь. Там не то что за травку, там даже за алкоголь ебут так, что мало не кажется никому.        Родаки, вроде, ничего не поняли, они тогда рано на работу ушли и их сутки не было дома. Я оклемался и еле пришел в себя, Сане отписал, что все со мной хорошо, и он, конечно, захотел сразу примчаться, Робин Гуд, блин, но я отмазался. Мне было стыдно за то, как я себя вел, и за то, как я выгляжу, а выглядел я помято, мягко говоря. Я догадываюсь, точнее, я знаю, что он расстроился, что мы не увидимся, мы этот день вообще планировали просто провести в постели, но я все испортил.        Хотя, если учесть то, что я понял накануне вечером, я бы, наверное, с ним не захотел видеться, даже если бы не обдолбался, как последняя тварь. Потому что я не знаю, что мне теперь делать и как себя вести с ним. Мне почему-то кажется, что я тогда что-то ему сказал — что-то такое, что ни за что не сказал бы на трезвую голову, и от того, что я понятия не имею, было это или нет, мне еще больше стыдно перед ним. Может, он уже все знает? Может, я сказал, что влюблен, и что боюсь его потерять? И теперь он просто ищет возможность, чтобы поговорить и сказать, что его такой расклад не устраивает?        Мне страшно с ним видеться, уже прошла неделя, а я продолжаю искать отмазки, чтобы с ним не встречаться. Ухожу на учебу рано утром, потом тренировка, плюс ко всему сбор документов для перехода в КХЛ, там тоже свои заебы, и я специально задерживаюсь допоздна, чтобы не столкнуться с ним возле дома, но каждый раз думаю, что он просто будет сидеть и ждать меня около подъезда.        И вот сейчас, спустя неделю моих отмазок, я вижу его сидящим на скамейке возле моего дома. Уже совсем тепло, начало мая, на улице без пяти минут лето, днем вообще жара, а Саня все равно в куртке. Вижу его и внутри аж все замирает. Я действительно в него влюблен, идиот. А Санька такой милый, думает, что я еще его не заметил издалека — он задумчиво курит свои сигареты, вертит в руках телефон, как будто решается позвонить, но не звонит. Он о чем-то усердно думает, и меня снова сковывает страх, что он мысленно подбирает слова, чтобы бросить меня, и, если это так, мне нужно постараться вести себя невозмутимо, постараться не показать, как сильно я этого боюсь.        Ладони потеют мгновенно, но я решительно иду в его сторону. Если это случится сейчас, то лучше не тянуть, хватит уже прятаться. Я себя показал не с лучшей стороны и за это время подготовился к самому худшему.        Подхожу к нему, чувствую, как я напряжен, губы сжаты, и лицо, видимо, злое, я не знаю, но вижу, как Саня смотрит на меня и сразу же спрашивает:        — Андрюх, у тя чет произошло?        — Ничего. Все в порядке, — отвечаю ему, и задаю вопрос, на который так не хочу слышать ответа: — Ты чего здесь?        — Я это… Тебя ждал.        — Зачем?        Как будто бы, блять, я не знаю ответа. «Чтобы расстаться», вот, что он скажет сейчас.        — Хотел тебя пригласить… Время вместе провести. И поговорить.        — Сань, говори, как есть, не нужно меня готовить. Зачем это все? — он меня злит, неужели нельзя сказать сразу?        — Андрюш. Я это… Бля. Приготовил для тебя кое-что. Хочу, чтобы ты это увидел.        Не понимаю, о чем он.        — Показывай сейчас. Мне…        — Это свидание, — говорит он очень тихо, но я все равно слышу, и эти два слова вообще не вяжутся с тем, к чему я готовился.        — Чего? — не верю я тому, что услышал.        — На свидание тебя позвать хотел, — он смущается, я вижу, а у меня даже нет слов, чтобы ответить. Такого я от него вообще никогда не ожидал услышать.        — Я не знаю… — начинаю, но Саня перебивает:        — Давай ты свои важные дела на потом оставишь. Я всю неделю терпел, Андрюш. Я соскучился. Хотя бы ненадолго, — он подходит ближе, чтобы обнять меня, но я отхожу на пол-шага дальше. Не хочу, чтобы нас кто-то увидел. Не хочу, чтобы его видели со мной.        — Не надо, Саш. Увидеть могут. Он тут же меняется в лице, видимо, я его этим жестом обидел, и говорит:        — Я буду тебя тут ждать.        Мне все еще стыдно перед ним, но он меня не бросил, не сказал ничего плохого, даже наоборот, поэтому я соглашаюсь.        — Дай мне полчаса, мне нужно перекусить. Я после тренировки.        — Я это… Приготовил уже все. Знал, что голодным будешь, — он краснеет, а я еле держусь, чтобы не наплевать на всех и не наброситься на него с объятиями прямо сейчас.        — Хорошо. Тогда переоденусь и вещи закину. Я быстро, — бросаю ему и забегаю в подъезд. Сердце колотится, а я не знаю, от чего — то ли от того, что наше расставание отсрочилось, то ли от того, что я его увидел, то ли потому, что он пригласил меня на свидание. Залетаю домой, бросаю сумку и бегу еще раз в душ. Мне надо быть свежим. Это свидание, блин. Свидание с Сашкой. Я такой идиот, что позволяю этому происходить, но я счастлив. Вот сейчас, прямо сейчас, чувствую себя окрыленным. Хочу к нему, хочу обнимать его. И у меня мало времени, твою мать.        Я всю неделю шкерился и боялся услышать от него что-то плохое, и сам не хотел ему ничего говорить, но сейчас я передумал. Я расскажу ему про КХЛ. Знаю, что это его расстроит, но я хочу, чтобы он знал правду. Ему нужно знать все и он сам решит, как ему с этим поступить. У меня в Москве осталось совсем мало времени, и даже, если он решит закончить все, то я это вряд ли уже увижу или узнаю. По крайней мере, у нас будет еще одно свидание.        Выхожу из дома и меня аж трясет, я тоже соскучился по нему и мне жутко интересно, что он придумал для нас. Сашка ждет меня там же, и я вижу, что он тоже нервничает.        — Идем, — говорит он мне и молча двигает в сторону своего дома.        — И куда мы идем?        — Увидишь, — отвечает он и ускоряется, а я еле за ним успеваю.        Мы заходим в его подъезд, и я понимаю, что он, походу, ведет меня к себе домой, но это, блин, плохая идея. Его мама хоть и работает всегда допоздна, но все равно вернется вечером, а Ярик точно уже должен быть дома. Или он его попросил уйти? И как он это объяснил, интересно?        — Сань… — говорю я, но вижу, что он вызывает лифт.        — Андрюш. Не волнуйся. Мы не ко мне идем.        Я вообще ничего не понимаю, но иду за ним. Двери лифта закрываются и Саня тут же обнимает меня. Я жмусь к нему, вдыхаю запах его куртки, которая пропахла сигаретами, и чувствую, как он дрожит. Неужели при двадцати трех градусах на улице ему холодно?        Лифт быстро заносит нас на последний этаж, и я начинаю понимать, куда он меня ведет. Я обожаю высоту, а то, что он решил устроить нам свидание на крыше, еще больше меня окрыляет. Я всегда хотел добыть себе ключи от крыши, но мне не удавалось, а потом я забил. Я и так живу на девятом. Это не семнадцатый, конечно, но тоже ничего.        Санька возится с дверью, а я уже хочу восхититься всему этому, хочу спросить, как он это провернул, но мы, наконец, выходим наверх, и я настолько охуеваю от того, что вижу, что слова мои тупо застревают на выходе.        Вечером тут и так нереально красиво, но Саня заморочился, и теперь здесь не просто нереально красиво, тут на самом деле восхитительно — он где-то нашел что-то типа гирлянд, или похожее на них, и протянул это по всей крыше, а почти на самом краю, где самый обалденный вид на город, он постелил какой-то плед, как на пикнике делают.        — Сань… Это все ты сделал? — шепотом спрашиваю и смотрю на то, как он скромно жмется у входа, опустив голову.        — Я это… Хотел чет типа романтики устроить… Но если те не нравится, то я уберу ща. Ты ток скажи.        — Ты с ума сошел, Саш? Это, блять, охуенно!        Я тут же подхожу к краю и вижу, что он тут еще и еды какой-то приготовил. Я жутко голодный, поэтому сразу лезу в пакет, и вижу, что он испек тот самый пирог, который я когда-то пробовал у них дома, и который так безуспешно пытался приготовить сам. Оборачиваюсь, чтобы позвать Саню, но чувствую, что он стоит сзади, и смотрит на мое восхищенное лицо.        — Эт я для тебя готовил. Знал, что ты его любишь. И это… Там еще сладкое есть, но его лучше после пирога. Не знаю, понравится тебе или нет, но…        — Сань. Спасибо, что устроил все это для меня. Ты самый лучший, — говорю ему это и целую, наконец. Целую так, как до этого не целовал. Потому что, тогда я его просто хотел, и все мои поцелуи были наполнены желанием потрахаться. А сейчас все по-другому. Сейчас я целую его, потому что влюблен. Сейчас я целую его нежно, глажу его лицо, хочу в нем раствориться, черт возьми. Хочу, чтобы он был рядом, вот такой смущенный и милый. Хочу, чтобы он был моим. Всегда моим.        — Андрюш… Я пиздец как соскучился, но тебе это… Поесть надо, — он отрывает меня от себя. — Садись.        Я не хочу его отпускать, но, чего скрывать, жрать я хочу пиздецки, поэтому сажусь рядом с ним и отламываю кусок пирога. Прямо руками, не дожидаясь, пока Саня решит в кои-то веки побыть культурным и отрезать его для меня.        — Бля, если б я знал, что ты настолько голодный, то не стал бы тут на поцелуйчики и всю хуйню время тратить, епт.        — Сань, это охуенно… — я запихиваюсь пирогом, и понимаю, что он вкуснее даже, чем тот, который я ел у него дома. — Я ничего вкуснее в своей жизни не ел… Как ты…?        — У меня пока нет бабок на ресторан, но, когда заработаю, тогда ты поймешь, что эт ваще далеко не самая вкусная хуйня, которую сожрать можно.        Хочу сказать ему, что ебал я в рот все эти рестораны, и что мне важно только то, что это он приготовил сам. Для меня. Мне важно только то, что он делает. Но рот у меня забит и я просто поглощаю молча всю эту вкуснятину, или, как их называет Саня, — ништяки, — и смотрю на город, который уже зажегся огнями.        Машины снуют по Садовому кольцу, некоторые толпятся в пробках, людей отсюда вообще не видно — так высоко мы забрались — воздух тут совсем другой, не такой, как внизу. Тут как-то по-особенному пахнет, именно городом, я даже не знаю, как описать этот запах. Над нами только птицы и самолеты, но тех вообще не видно, поэтому выше нас с Саней сейчас, похоже, только несколько высоток, башни бизнес-центров и Останкино.        Погода очень теплая, ветра нет, и я слышу только звук редких машин, застрявших в пробке, которым уже не терпится проехать, и они сигналят, чтобы их пропустили. Как будто это когда-нибудь срабатывало.        Мне невероятно хорошо здесь и я рад, что Саня рядом. Он сидит молча, смотрит на город и почему-то ничего не ест.        — А ты ко мне присоединиться не хочешь? — спрашиваю.        — Я это… Перекусил уже. Когда готовил. Да и не голодный я.        Он все равно почему-то смущается, но я не хочу, чтобы Саня чувствовал себя некомфортно и где-то глубоко чувствую вину, что решил сегодня ему рассказать об отъезде. Черт, вот вообще, конечно, не вовремя я.        Я сажусь к нему вплотную и кладу голову ему на плечо. Мне хочется его касаться. И если руки и рот у меня заняты жрачкой, то хотя бы так я смогу чувствовать его тепло. Он обнимает меня одной рукой и прижимает к себе.        — Я рад, что тебе понравилось, — говорит он спустя какое-то время. — Не знал, как ты отнесешься к такому, поэтому переживал.        — Почему? — мне и правда интересно.        — Думал ты это… Угорать с меня будешь. По-бабски это как-то… Я хуй знает…        — Я бы никогда не стал такого делать, — мне обидно, что он так про меня думает. Я согласен, что вот это все, вообще не в его стиле, но я просто не знал, что он такой романтик, поэтому сначала я был просто удивлен.        — Даже если бы подумал, что это перебор? — спрашивает он, но не в шутку, как это могло показаться. Он серьезно переживает, блин.        — Саш… — поднимаю глаза и смотрю на него. Боже, какой он… — Саш. Мне важно все, что ты для меня делаешь. Хоть бабочками тут все обклей или единорогами. Мне будет приятно. Потому что это делал ты. И делал для меня.        Вижу, как ему важно было это услышать, и то, как изменился его взгляд — с полностью напряженного он стал каким-то нежным и… влюбленным. Мне кажется или это на самом деле так? Нет, я не могу ошибаться, это точно тот самый взгляд.        Меня бросает в жар, я забываю про пирог, про гирлянды и про охуенный вид на Москву. Я забываю про то, что мне скоро уезжать. Забываю про своих бывших. Про все на свете забываю, клянусь, и просто позволяю Сашке поцеловать меня. Он гладит меня по спине, опускает руку вниз, а я уже снимаю с него куртку. Я не позволю ему замерзнуть — со мной ему больше никогда не будет холодно.        — Сань… Я хочу… — Я тоже, Андрюш. Всегда… Только тебя, — отвечает он сквозь поцелуи, и укладывает меня на эту мягкую херню, которую он тут заранее расстелил. Вот же извращенец, он заранее хотел этого? Даже если и так, то я ему благодарен, что нам не придется делать это на холодном твердом полу крыши.        Саня аккуратно раздевает меня, а я его, и сейчас все это происходит не так, как было раньше. Раньше мы набрасывались друг на друга, как изголодавшиеся, не думая ни о чем, только бы поскорее кончить. Но сейчас я чувствую, что все по-другому. Потому что я отдаюсь ему, будучи влюбленным в него, и если мне не показалось, то он тоже чувствует ко мне что-то похожее. Я хочу, чтобы он тоже меня любил, хотя он сто раз говорил, что не гей, и вряд ли смог бы влюбиться в парня. Но это не мешает мне хотеть этого. Хотеть до дрожи в коленях и до помутнения в глазах. Я придурок, мы оба придурки, но если мы влюблены, то нам можно это простить.        Я уже полностью раздетый, под ним, и теперь я могу сказать, что и такое в моей жизни впервые. Я еще никогда не занимался сексом на крыше. Мне никогда не делали свидания на крыше. Меня никто и никогда не целовал так, как целует Саня. Меня никто так бережно не касался, как он.        Я так возбужден и взволнован, что думаю о какой-то херне, а Саня, тем временем, уже откуда-то достал смазку, и я чувствую его холодные пальцы у себя между ног. Прохладный ветер добавляет остроты ощущениям, и я просто плыву от того, как он нежен со мной.        — Андрюш, я… Прости, что не дал тебе доесть, я просто…        — Санечка, я не хочу есть. Я хочу тебя.        Он понимает меня сразу же, его взгляд меняется, и я вижу, какой он теперь. Это тот Сашка, который смущался еще час назад, приглашая меня на свидание, который краснел тут, стоя на крыше, а теперь входит в меня пальцами и медленно дрочит мой член. Этот Сашка всегда знает, что сделать, чтобы мне было хорошо. Он всегда знал, что сделать, чтобы я влюбился. Я — тот, который бежал от чувств и отношений, — влюбился, и готов уже сам предложить ему отношения.        — Какой ты красивый, Андрюш… Ты замечательный, я так… Я… Хочу, чтобы тебе было хорошо только со мной…        Он трахает меня пальцами, но я уже хочу большего. Хватит, Саня, хватит меня мучить.        — Я уже готов, Сань… Иди ко мне…        Приподнимаюсь на локтях, чтобы утянуть его в поцелуй, но он не дает мне этого сделать — он вытаскивает из меня пальцы и просто накрывает меня собой, целует сам, грубо терзает мои губы, целует мою шею, он знает, что я плыву, когда он так делает, потому что через секунду он уже во мне, я чувствую, как он проталкивается в меня — медленно, аккуратно, так, как умеет, чтобы не сделать мне больно, да и сейчас я не хочу, чтобы мне было больно, я хочу, чтобы он брал меня с любовью, хочу, чтобы он показал мне все, что чувствует, хочу знать, что я не ошибся, когда решил, что он испытывает ко мне то же, что и я к нему. Мне не хватает дыхания, я хочу сказать ему, как он мне нужен, но все, что вырывается из меня, это только тихие стоны удовольствия и сбитое дыхание.        Сашка уже полностью во мне — он трахает меня так медленно, и почти выходит до конца, чтобы потом вогнать в меня снова. Я обхватываю его ногами, буквально вжимаюсь в него, не хочу, чтобы он двигался, но в то же время и хочу, потому что то, что он делает сейчас — это охуительно прекрасно.        Подставляю ему свою шею, губы, плечи, и он видит это, целует там, где я хочу, чтобы он меня целовал, гладит там, где мне этого хочется, трахает так, как я всегда хотел, чтобы он меня трахнул. Господи, да он идеален, я уже никуда и никогда его не отпущу, только если он сам не захочет.        — Тебе нравится так, Андрюш?        Я хочу ему сказать, что мне теперь нравится так, как будет нравиться ему, но говорю другое:        — Да, Санечка, да… Ты такой… Ты лучший, Саш… Лучший…        Мне так сейчас хорошо, и я царапаю ему спину, стараюсь не сделать больно, но все равно цепляюсь за него, хватаю его за его упругую крепкую задницу, направляю его в себя, и он снова меня понимает, двигается во мне уже быстрее, и опять так, как тогда, в душе. Сашка берет нужный угол, и ритмично вбивается туда, а я уже, сука, почти что кричу, и он, походу, понимает, что делает все правильно.        — Какой же ты громкий, Андрюш… Обожаю, когда ты такой…        Я вижу Санины руки возле своей головы, вижу, какой он сильный, чувствую его каждой клеточкой своего тела, прошу, чтобы он не останавливался, шепчу ему в губы, как мне с ним хорошо, как сильно он мне нравится, а он смотрит мне в глаза, и я вижу, что он ловит каждый мой звук, каждое мое движение, каждое мое слово.        — Саш, Санечка… Я… Мне…        Не успеваю сказать, как люблю его, запрокидываю голову и взрываюсь за секунду, кончаю так сильно и громко, что мне кажется, что теперь меня слышит вообще вся Москва, но мне снова плевать на все. Я изливаюсь себе на живот, и кончаю долго, охуенно долго, держусь за санины руки, еле дышу, не могу даже пошевелиться, а потом чувствую, как Сашка ускоряется и слышу его тихий голос:        — Хочу кончить тебе в рот… Можно?        Киваю и Сашка выходит из меня, и через пару секунд я уже вижу, как он надрачивает себе прямо над моим лицом. Открываю рот так, чтобы он смог вогнать мне свой член полностью, но Сашка делает по-своему. Вижу, как он смотрит на меня, гладит мое лицо, давит большим пальцем, чтобы я держал рот открытым, а потом просовывает одну лишь головку и с громким стоном заполняет меня.        Я ощущаю его горячую сперму у себя на языке, глотаю быстро, но ее так много, что я просто не успеваю, а он кончает и кончает, и я чувствую, как она течет по моим губам. Сашка не отводит от меня взгляда, тяжело дышит и смотрит на меня с таким обожанием, что если бы не его член у меня во рту, я бы уже сам его поцеловал, клянусь. Он, наконец, заканчивает, и вместо того, чтобы просто вытащить его из моего рта, он медленно двигается, совсем чуть-чуть толкается, и я понимаю, вижу, как сильно он хочет продлить это, поэтому вожу языком по его головке, хотя знаю, как это ощущается сразу после оргазма, и Саня уже не выдерживает и вытаскивает его.        Я сглатываю остатки, которые он заставил меня из него буквально выдоить, но Сашка все равно не хочет заканчивать — он водит своим членом по моему лицу, слегка постукивая им по губам, а я ловлю его, мне тоже не хочется это заканчивать, мне нравится то, какой он сейчас. Мне становится слегка прохладно, сперма уже остыла на мне, но я не двигаюсь. Я хочу, чтобы он делал то, что ему нравится. Хочу, чтобы ему нравилось только со мной.        Сашка наклоняется и целует меня — глубоко и долго, я знаю, что ему нравится целовать меня после минета, особенно, когда он кончал мне в рот, поэтому я не просто позволяю ему вылизывать мои губы, но и сам кусаю его за язык — пускай знает, что не только он тут может процессом рулить, я тоже та еще сучка.        — Андрюш, ты… Господи, ты охуенный… Я не знаю, как я раньше жил без тебя…        Эти его слова меня пробирают до дрожи, я хочу сказать ему все, что чувствую, но я помню, что мне нужно сказать не только это. Нам нужно нормально поговорить. Поэтому я говорю:        — Я сладкого хочу, Сань. Особенно после секса.        Он быстро поднимается, достает салфетки и молча вытирает меня, и хотя я мог сделать все сам, я позволяю ему и это. Мне нравится, что он обо мне заботится.        Мы одеваемся в тишине и я вижу, как он снова смущается. Ну что за человек такой? Только что мне хуем по лицу водил и в рот накончал, что я чуть не захлебнулся, а теперь сидит и краснеет передо мной. Как же мне в нем это нравится, просто пиздец.        — Тут чай в термосе и печенья. Ну и вафли тоже. И если ты не против, то я тоже с тобой. Проголодался чет…        На улице уже совсем стемнело, а мы сидим вдвоем под пледом, наебавшиеся, счастливые, по крайней мере, я себя таким чувствую, но думаю, что и Санька тоже, и пьем чай из одного термоса, потому что он не подумал принести второй.        — Ничего страшного, Сань. Я думаю, переживу. Пить с тобой из одной посуды переживу точно. Твоих жидкостей во мне намного больше побывало, чем того, что я сейчас рискую слизать с этой посудины, — я ржу, а он улыбается мне и говорит:        — Не напоминай, а то я ща еще раз тебя выебу.        — Я не против, Саш. Мы сидим еще какое-то время в тишине, как вдруг у меня созревает вопрос, и я тут же спрашиваю: — Почему ты решил привести меня именно сюда? Ты знал, что я люблю высоту? — Я догадывался… Да и прост хотел, чтоб ты тоже эту красоту увидел, хотелось разделить это с тобой… Я правда никогда бы не подумал, что он такой романтик, и кстати, интересно, что он вообще делал на крыше, когда один сюда приходил? — Сань… Ты сюда покурить приходишь, да? — этот вариант мне пришел в голову самым первым. — Я это… Люблю один побыть… Поэтому иногда сюда прихожу, чтоб не заебывал никто. Ну и покурить, да. — Мне очень нравится это место. Для меня еще никто и никогда такого не делал, Саш, — смотрю на его профиль и хочу опять его поцеловать, но не двигаюсь. Мне нравится на него смотреть. Он сначала долго молчит, а потом отвечает: — Ну хоть в чем-то я у тя первым буду. — Ты не только в этом первый, Сань. И это чистая правда. То, что я к нему чувствую, происходит со мной в первый раз. Именно поэтому я тогда так испугался. Именно поэтому не мог понять, что это. Потому что такие чувства совсем не похожи на то, что я испытывал до него. — Я рад это слышать, — говорит он. Мы опять сидим в тишине, но тишина эта не напряженная, как у нас часто было, а какая-то уютная, и я пью теплый чай, прижавшись к нему, и не хочу, чтобы это заканчивалось. Хочется сидеть с ним рядом до утра, и рассвет встретить. Никогда не видел рассвета над Москвой. Раньше, когда я под утро домой из клубов возвращался, или после очередного случайного секса, я видел, как светает на улице, но никогда особо не обращал на это внимание, хотя возможностей у меня было дофига. Не задумывался я, как это может быть красиво, а сейчас я хочу это увидеть. И больше всего мне хочется увидеть это с ним. — Как днюху собираешься отмечать? — вдруг спрашивает Санька. — Не знаю, с Олежей чето подумаем. — А, точняк, у вас же в один день… — Либо у него, либо у меня соберемся. Ты же придешь? — Приду. Куда я денусь, Андрюш. — Подарок мне уже приготовил? — спрашиваю и с хитрой улыбкой смотрю на него. — Я это… В процессе еще. Но ваще приготовил, канеш, — он почему-то стесняется, а мне жутко интересно становится, что он такого придумал для меня. Меня обычно спрашивают, что бы я хотел в подарок получить, ну или бабки дарят, не заморачиваются особо. Но я уверен, что Саня не такой. Он не будет спрашивать меня, чего я хочу. Он знает меня лучше. И он все решит сам. Вспоминаю, что у него тоже скоро день рождения, сразу через месяц после меня, и расстраиваюсь, потому что меня уже здесь не будет. Я буду далеко отсюда. Но я что-нибудь придумаю для него, обещаю. Я тоже хочу его порадовать. В голову почему-то приходят картинки из моего детства, и я вдруг хочу с ним этим поделиться. — Свой первый день рождения, который я помню, были мои семь лет. Почему-то до этого из своего детства я вообще ничего не помню, — я улыбаюсь и смотрю на снующие внизу машины. — Папа мне тогда велик подарил, а я сразу же на него сел и поехал. И уебался через пару метров. Разбил себе колени и чуть руку не сломал. Ревел тогда сильно, и долго на велик не садился. Боялся, что снова упаду и мне так же больно будет. Этот велик потом еще несколько лет у нас на балконе стоял, пока я из него не вырос. — Так и не научился чтоль? — спрашивает Саня. — Научился. Позже. Потом уже не так страшно было, но когда малой был, прям помню, как боялся даже подойти к этому велику. Ненавидел его от всей души, не понимал, что железяка эта вообще ни при чем. Папа мне говорил, что это просто опыт, и мне нужно упасть пару раз, чтобы научиться, но я его не слушал. Все равно боялся. — Я это… Ниче такого травмирующего те дарить не буду, Андрюш, — он успокаивающе меня обнимает, и я ему верю. Я теперь знаю, что рядом с ним мне ничего не страшно. — Верю, Сань. Тебе я верю. — А я свои днюхи особо не отмечал даж. Помню только, что батя приносил какой-то торт каждый раз, когда с работы возвращался, и мы все вместе чай пили. Это вот и был весь мой праздник. Но я тогда все равно счастливым был. — Детям много не нужно, я это теперь понял. Они по-другому на мир смотрят. А потом уже, конечно, все сложнее становится. — Мы сами все усложняем, Андрюх. Слишком дохуя думаем всего. А эт неправильно. Я задумываюсь над его словами и ничего не отвечаю ему. Знаю, что он прав. Чем взрослее, тем больше тревог, мыслей и проблем, которые мы себе сами создаем, блин. А я вообще любитель себя накрутить, конечно. Но такой у меня характер, ничего поделать не могу, оно само как-то так получается.        В тишине мы думаем каждый о своем еще какое-то время, когда Санька решает заговорить:        — Андрюш, я это… Спросить хотел…        — О чем?        — Ту хуйню, которую ты у Рэмбо на хате тогда сожрал… Ты у Плафона попросил?        Блин, не хотел я с ним это обсуждать, хотя знал, что придется.        — Я не знаю, кто это был. Но он ко мне на балкон заходил. Сказал, что это новое что-то, и что от этого получше будет. А я не знал, че это, и сразу всю сожрал…        — Ты у него сам попросил? — спрашивает он и молчит, смотрит на меня строго.        — Я ниче у него не просил. Он сам предложил.        — Вот сука, — отвечает он, и я вижу, как он сжал кулаки.        — Ты же сам их продаешь?        Саня молчит, а я добавляю:        — Не думал, что ты уже и на них перешел.        — Я те говорил, что толкаю колеса.        — Ничего ты мне не говорил.        — Говорил. Когда ты меня про клуб спрашивал. Я сказал, что ни с кем там не знакомился, а продавал. Ты че, ваще не слушал, чтоль?        Блять, а вот теперь я чето такое припоминаю. Охуеть, я тогда, видимо, настолько хотел знать о Сане и его мужиках в клубах, что даже не придал значения его словам. Они, блин, мимо моих ушей пролетели. Не хочу признаваться, что лоханулся, поэтому возвращаюсь к теме с его другом.        — Сань… Не надо ему ничего делать.        — Ты про Плафона? — я киваю. — Он мне клялся, что ты сам у него эту дрянь просил. Я, бля, его угандошу, ушлепка.        — Саш, посмотри на меня, — поворачиваю его лицо к себе и вижу, какой он злой сейчас. — Если ты что-то ему сделаешь, твои пацаны могут не так все понять. Точнее, они как раз все поймут, так как надо. Ибо, с чего тебе вдруг ему предъявлять, если мы просто друзья? Ладно, если бы это был Ярик. А я то к тебе каким боком, чтобы за меня так вписываться? — вижу, что не убедил его, и добавляю: — Я сам дебил, что сожрал это. Он в меня эту хуйню не запихивал…        — Еще б он чето в тебя запихивал. Я б его тогда точно закопал, бля.        Он так мило ревнует меня. Мне приятно, блин.        — Сань. Пожалуйста. Я сам хотел этого и сам принял. Не нужно. Очень тебя прошу.        — Сук, обломал ты мне кайф, бля. Но ладно, хуй с ним. Я потом все равно повод найду ему навалять, — я глажу его по руке, и он спрашивает: — Нахуя ты ваще это жрал?        Я молчу, потому что не знаю, что говорить, но потом все-таки отвечаю:        — Стрессанул просто чутка, мысли накатили хуевые, хотелось расслабиться…        — И че за мысли? — тревожно как-то Саня спрашивает.        — Да просто переживал из-за игр, из-за учебы, да и вообще… — мне надо сказать ему. Сейчас. Вот тот подходящий момент, когда я должен сказать ему правду. — Сань, мне надо тебе кое-что сказать. Важное. Только не злись и не расстраивайся, пожалуйста.        Я переживаю и чувствую, как у меня руки трясутся, поэтому забираю их от Сани и прячу, чтобы он не видел, как я нервничаю.        — Чет важное, значит… Я понял. Ты уверен, что стоит сейчас? — спрашивает он, и я слышу холод в его голосе.        — Сань, я просто…        — Андрюш. Мне сейчас очень хорошо, да и тебе тоже, наверное. Поэтому, давай не будем портить хотя бы этот вечер. Пожалуйста, — он говорит так тихо и таким несчастным голосом, что мне хочется его обнять и успокоить. Но мне нужно сначала решиться и сказать все, как есть.        — Саш, мне нужно. Я хочу сказать, что…        — Я тебя прошу, Андрюш. Не надо. Я не хочу ничего знать. Давай просто проведем этот вечер вместе, как и планировали.        Вижу его лицо и понимаю, что, действительно, сейчас могу испортить наше охуенно классное свидание, а ведь он так стрался, готовил это все, хотел сделать мне приятно, а я ему такие новости приготовил. Он прав, я скажу ему завтра. Я должен сказать ему все до того, как уеду.        — Хорошо, Саш, — отвечаю я и снова кладу голову ему на плечо.        Сашка молча гладит меня по спине, а я смотрю на небо и вижу, как зажигаются звезды. Хочу, чтобы одна упала прямо сейчас, а я успел загадать одно-единственное желание — чтобы мы никогда не расставались. Вообще никогда. Даже, если будем ссориться, кричать друг на друга, даже, если подумаем и решим, что не подходим друг другу. Я знаю, что это неправильно, но все равно хочу, чтобы мы всегда были вместе. Блин, я тут удивлялся Сане и его свиданию, но сам я, походу, тот еще романтик. Никогда бы не подумал, что такие мысли придут ко мне в голову, черт возьми.        Хочу спросить его, увидимся ли мы завтра, но Саня вдруг заговаривает:        — Я это… Учебой занялся… И с наркотой решил завязать. Работу себе ищу, присматриваю варианты… Короче, буду менять все в своей жизни, а то хуйней занимаюсь какой-то… Я семье нужен, здесь, рядом с ними, а не на зоне где-нибудь. Повезло еще, что ваще не посадили.        Санька начинает рассказывать мне о своих планах на жизнь, и я очень радуюсь за него, правда. Ему давно нужно было уже об этом задуматься, он ведь может намного больше, чем траву и колеса на районе толкать. Радуюсь за него, но тут же понимаю, что я со своим переездом ему всю малину порчу. Он тут только учиться начал, работу ищет, да и к тому же, я дебил, совсем забыл, что ему нужно брату и матери помогать. Куда ему со мной ехать? Не поедет он никуда. Тем более, ради меня.        Настроение мое падает за секунду, и я вроде радуюсь за Саню, а у самого пиздец на душе опять творится. Не в тему сейчас ему мои откровения, вообще не в кассу, как мой отец говорит. Черт, хорошо, что не сказал ему все сегодня, действительно, испортил бы все настроение нам обоим, а так, по крайней мере, оно будет хуевым только у меня.        — Саш, я рад за тебя. Ты молодец, что решился на это. Что за работу хоть ищешь?        — Смотрю разное, Андрюх… В основном, тяжелое чет таскать, я ж только это умею. Может, куда-то и устроюсь, хули. На двух или на трех работах буду въебывать, главное, чтобы бабки платили, остальное все ваще хуйня. Я ж сильный, епт.        Он прав, все верно. Саня сильный и справится тут со всем, я вот вообще в нем не сомневаюсь ни на грамм. Он будет охуенным мужем, Ярик был тогда прав, его брат — идеальный мужик. Найдет себе тут девчонку, женится, и все заебись у него будет.        Прижимаюсь к Сашке, слушаю его тихий голос и снова смотрю в небо, но теперь я придумал уже другое желание. Сейчас я хочу загадать, чтобы у Сани все получилось так, как он задумал. Это все, чего я хочу. И мне большего не надо.