You-know-I-know

***

— Куда потащил сразу два? — пробормотал Юнги тихо, почти на выдохе, выражая взглядом одновременно несогласие и просьбу поставить чемоданы на пол. Он так долго ждал Чимина, позволившего себе после душа взять всё время мира, чтобы привести себя в порядок, что даже когда тот уже был готов выходить, он всё еще сидел прикованным к креслу. Чимин умел сделать себя таким ослепительным, что все фанаты в аэропорту (куда они сейчас собирались) просто теряли дар речи. А Юнги всегда был первой «жертвой» этой неотразимости, так как превращения происходили у него на глазах. Его фраза, которую он намеренно сделал чуть грубой, была адресована скорее самому себе — нужно было побороть минуту слабости и выбраться из-под груза этого очарования. — Лёгкие же… — возразил Чимин, с удивлением оглянувшись, и, в качестве доказательства, показал, что может удержать каждый одним пальцем. — Это обманчивая лёгкость, ты маленький и тебе нужно беречь твои тонкие косточки. Юнги, наконец, встал, размял затёкшие от долго сидения ноги и, хитро посмотрев на Чимина, улыбнулся: — Ты сегодня быстро, я даже фильм не успел досмотреть. — Красота требует жертв. — Вообще-то, чья красота, того и жертвы. Но не в нашем случае, да? — Досмотришь свой фильм в следующий раз. — Дело не в нём, тем более фильм был так себе. За тобой было интересней наблюдать. — Что-то я даже не знаю, обидеться мне или нет — меня сравнили с неинтересным фильмом, — улыбнулся Чимин. — Ты же знаешь, что тебя трудно с чем-то сравнивать. — Я несравненный? — Кто это тут у нас соскучился по комплиментам? В его хриплом голосе было столько гипнотического притяжения, что Чимин, вспомнив, что до сих пор стоит с чемоданами в руках, быстро разжал пальцы и они шлёпнулись об пол — ему срочно понадобилось освободить руки. Он подошёл к Юнги и положил их на его широкие плечи: — Я соскучился. Продолжай… — уже неважно было, что ему скажут, он просто хотел заставить звучать этот голос, но на близком расстоянии. — Что ты хочешь услышать? — Просто продолжи свою мысль… Чимин почувствовал, как по нему пробежали мурашки от того, как говорил Юнги — он любил ушами, и эти спокойные, тёплые интонации всегда действовали на него безотказно. Но Юнги, вместо того, чтобы добавить что-то к уже сказанному, просто смотрел на Чимина и на его губах стала медленно появляться улыбка. — Что? — Чимин уже ничего не понимал. — Ты заметил? — Заметил, что ты какой-то загадочный. Почему ты улыбаешься? — Я уже не помню, когда мы с тобой так стояли — мы либо сидим рядом, либо лежим, или вообще находимся поодаль друг от друга… А тем временем мой малыш вырос. — Нет, просто у моих туфель подошва толстая. — Смотри, у меня толще. — Юнги приподнял ногу, демонстрируя свою обувь. — Ты вырос и стал заметно выше меня… Не ожидал, что я буду смотреть на тебя снизу вверх… — То есть, я уже не маленький и могу носить два чемодана. Чимин подвел итог разговору, заметив, что Юнги всё ещё витает в облаках. — Тебе не нужно носить два чемодана в любом случае. — Да одна моя гиря весит больше, чем твой чемодан. — Гирю ты поднимаешь в правильной позе и нагрузка идёт только на нужную мышцу. А чемоданы тянут твои плечи и позвоночник вниз. И так как мужчины растут до двадцати пяти лет, я очень тебя прошу не таскать тяжести. Когда ты станешь маленьким седым старичком, ты мне скажешь спасибо. Юнги произносил одну фразу за другой, но выглядел так, словно его мысли витали где-то далеко. — А когда ты меня носишь? — Своя ноша не тянет. — Твои косточки не нужно беречь? — У меня кости помощнее. Посмотри на своё плечико и на моё. — Но я потяжелее чемодана, это факт. — Я даже не знаю, мне обидеться или нет, ты сравнил себя с чемо… — Так… Что с тобой? Ты какой-то зачарованный. — Мне же не нужно тебе объяснять кто этому причина? — Юнги отстранился, окинул Чимина взглядом, поднял оба больших пальца вверх, а затем тихо похлопал в ладоши. — Ого, ты поставил мне целых два лайка и устроил овацию? Польщён. По-моему, ты снова в меня влюбился. — Ага, похоже на то. Его взгляд по-прежнему был сосредоточенным, а руки поправляли волосы Чимина, хотя они и так лежали безупречно. — Как мне тебя расколдовать, чтобы мы смогли выйти из комнаты? Юнги встрепенулся и наигранно возмутился: — Ещё чего, может быть я хочу продлить это состояние? — А-аа… Я понял… Ты бы хотел видеть меня не с двумя чемоданами — фи, какая проза, а парящим над землёй… -… да, и чтобы в твоей парящей грации читалась не гармония, а что-то опасное, тревожное, сводящее с ума. Ты вдохновляешь и притягиваешь, подталкивая к запретным желаниям. В этом весь ты — Муза, охваченная демонами. У Чимина застряли слова в горле — он был слишком удивлён, чтобы говорить. Несколько секунд постоял неподвижно, всматриваясь в глаза Юнги и пытаясь понять — шутит тот или говорит серьёзно. А потом собрался с мыслями и тихо произнёс: — Юнги… Попахивает лёгким мазохизмом… — Это неважно. Ты вообще отдаёшь себе отчёт в том, какой ты охуенный? Нереальный. Таких в природе не бывает. Мне иногда кажется, что я просто не смогу вынести тебя, ты слишком… Ты — слишком. Это конец фразы. Я утром просыпаюсь рядом с человеком, а потом он куда-то исчезает и я вижу такого тебя… Чимин затаил дыхание, а потом склонил голову чуть набок, прикоснулся к губам Юнги и провёл по ним языком. Выпрямившись, произнёс: — Сладкие… твои слова как тангулу, Шуга. По-моему, это ты хочешь свести меня с ума… Что вдруг на тебя нашло? — Чимин. Чимин на меня «нашёл» и заворожил. Или я надышался одним воздухом с тобой. Ты сам как тангулу, только наоброт. Там холодная оболочка ломается и во рту остаётся тающая карамель с сочной спелой ягодой. А ты… я теперь понимаю, почему зрители иногда плачут, глядя на тебя. В тебя влюбляешься, а трогать нельзя… — Тебе можно. И даже нужно, а то я завяну. — Иногда страшно, я боюсь тебя сломать, ты такой воздушный. Или ослепительный, как сейчас. — Юнги, ты преувеличиваешь, я обычный человек и хожу ногами по земле, а то, что ты сейчас описал, это роль. Она нравится людям, и я от неё кайфую. Скажу больше, даже не отрицай — тот, кого люди видят на сцене и тот, кто стоит сейчас передо мной — это тоже два абсолютно разных человека. Я могу тебе рассказать, как я это вижу. Когда мы с тобой одни, ты как инжир — тёплый, нежный и уютный. А выйдя на сцену, становишься как гранат — твёрдая оболочка, панцирь, голыми руками не откроешь, нужно приложить усилие, чтобы добраться до того, что под ним. А там — клад, награда — плоды, похожие одновременно на капли крови и на красивые камни. В тебе столько силы и страсти, что никаким музам и демонам их не побороть… Теперь настала очередь Юнги застыть, слушая внезапные откровения Чимина. — И эту награду — кровь и драгоценности — ты раздаёшь через твою музыку и твой голос. Они сводят меня с ума. Ты способен заколдовать ими кого угодно. Кто этого не понимает, это чаще злые или равнодушные люди, они, чтобы забрать то, что внутри, постараются твою броню сломать. А для тех, кто умеет чувствовать и сопереживать, для них ты уже открыт, как оголённый нерв. И плоды твоей работы сами идут в руки… В душу… — Ты никогда не говорил мне таких слов. — Но я всегда думаю об этом, с тех самых пор, как мы встретились. Теперь ты знаешь. — Я… знаю… В дверь постучали и они посмотрели на неё с удивлением, как будто не ожидали, что там, с другой стороны, тоже есть люди. — Кто там? — Ваш ангел-хранитель. Хосок приоткрыл дверь и сделал осуждающее выражение лица: — Не, ну ты посмотри на них! Вы вообще собираетесь куда-нибудь сегодня лететь? Или вас приклеили к полу? Пощёлкал пальцами перед их лицами, заметив, что они на него не реагируют. — Самолет… Тур… БТС… Вот это всё вам говорит о чем-нибудь? Чимин с Юнги переглянулись, взяли свои чемоданы и направились к выходу. — Рюкзак возьмём? — вдруг вспомнил Чимин. — Мы едем всего на пару дней, может не стоит? И у меня уже есть небольшой план. — Окей, как скажешь. Они прошли мимо Хосока, всё еще под впечатлением от своего разговора, а тот стоял, как дерево, удивляясь их безмятежности — словно вокруг всё исчезло и нет ничего важнее их тихого диалога. — Хосок-хён, «самолет-тур-БТС», ты вообще собираешься лететь с нами? — Чимин улыбнулся, глядя на неподвижного хёна. — А, то есть это я теперь опаздываю? Я с вами когда-нибудь сойду с ума. Чимин засмеялся и обнял его, а Юнги громко хмыкнул: — Добро пожаловать в клуб, мы уже сошли, немножко. — Немножко? Я вас уже боюсь. В следующий раз я попрошу Намджуна сходить за вами. — Хосок, нет, нам нужен лидер с ясной головой. — А я уже списанный материал и меня можно не жалеть, да? — Нет, у тебя на нас уже крепкий иммунитет и ты вне опасности. Хосок сдвинулся с места и, ускоряя шаг, обогнал их со словами: — Ничего не знаю про иммунитет, скорее вы — моё наказание. Главное — за что? Я никому ничего плохого не сделал. И он начал спускаться по лестнице, легко пропуская ступеньки, как будто пытался убежать от чего-то, что ему угрожало. Уже перед выходом до него долетели слова Чимина: — Мы тебя любим, хён… Он выскочил на крыльцо и, зайдя в машину, произнёс, качая головой: — Ох, уж эти двое… — Они идут? — Плывут, в своей нирване… Полюбуйтесь на них… Словно не замечая шести пар глаз, устремлённых на них, они медленно спустились с крыльца и так же медленно, без всякой суеты, поставили чемоданы в багажный отсек. Первым в минивэн зашёл Юнги, сел на свободное место у прохода, дождался, когда подойдёт Чимин, сдвинулся к окну и едва Чимин сел рядом, положил руку ему на колено. Все это произошло при полном молчании мемберов и главного менеджера, которые, казалось, попали под воздействие их ауры. Когда водитель захлопнул дверцу багажника, все вздрогнули. Джин первым прервал молчание и повернулся к мемберам, сидевшим позади него: — Я — впечатлён. Предлагаю сделать то же самое на сцене. Представьте — мы, в сценических костюмах, что-нибудь такое шикарное, просторное и воздушное — развевается при каждом шаге и от потоков воздуха. Его голос утонул в шуме включённого зажигания и заведённого двигателя. Он выдержал паузу, и когда машина тронулась с места, продолжил: — Выходим на сцену и не идём, а шествуем. Проходим от авансцены к её узкой части, которая ведёт к центру площадки, пре-о-до-лева-ем, очень медленно, я бы даже сказал, помпезно, всё это расстояние, выходим на одну линию и останавливаемся. Это должно выглядеть монументально. Все ждут, что будет дальше, а мы не спешим, загадочные и отстранённые. Ну, вот как мы только что все видели. — Он махнул головой в сторону опоздавших. — Надо запомнить, — сказал Тэхён. — У нас нет таких костюмов, но я уже вижу эту сценку. Первыми идут три брата Ким — локоть к локтю, печатая шаг, начиная с одной ноги — синхронность наше всё. А за нами — Чоны, Хосок и Чонгук, на расстоянии, чтобы подчеркнуть ощущение пространства… И закрывают шествие Мин-мини, в состоянии транса — им даже репетировать не нужно. Главное, чтобы Чимин не начал смеяться. — А какой бы это мог быть трек, чтобы мы шли в такт его музыки? — Чонгук призадумался. — Решим тогда, когда у нас будут эти костюмы… Я хочу удлинённый жакет сильно ниже колен, серо-голубого цвета, и белоснежную рубашку с воланами вокруг шеи, из струящейся ткани, чтобы она вот так… — он помахал руками в воздухе, изображая, как ткань должна летать. — И мы все одеты в близкие по тону костюмы, но разного кроя, под стиль каждого… Да. И может быть, к тому времени мы напишем что-нибудь подходящее, чтобы этот выход получился потрясающим. — Я думал, вы будете ругаться, а вы сценарий к концерту начали писать. Чимин улыбнулся и, поглядывая на мемберов, лёг спиной на Юнги, а тот обнял его с такой поспешностью, будто дышать без этого не мог. — В следующий раз мы уедем без вас, будете ловить такси и догонять нас. — Джин вспомнил, что он старший и решил призвать их к совести. — В благодарность за такую идею могли бы и простить нас за опоздание. — Чимин не сдавался, — если бы мы пришли вовремя, возможно вы бы никогда не придумали то, о чем сейчас так увлечённо рассказывали. — Может, ты и прав. Благодарю за идею. — В голосе Джина звучало что-то игривое — он никогда не умел злиться на своих младших. — Идея отличная, я прям заслушался, — сказал Намджун. — Но… ладно — Чимин, он всегда приходит последним, но теперь мы и Юнги теряем. Может их надо как-то наказать? — Пусть посуду моют всю неделю. Все с энтузиазмом поддержали Хосока, а Чимин пожал плечами: — Я и так это постоянно делаю. Нашли чем напугать. И сами же попросите Юнги приготовить вам что-нибудь вкусненькое. Согласится ли он? — Идея с холодильником и чайником мне нравится всё больше. — Юнги с видом заговорщика посмотрел на Чимина. — Согласен, я помню — горячая лапша между ор… — он осёкся, увидев как Юнги пытается помешать ему договорить последнее слово в предложении и они засмеялись. — Вот! Вы слышали? — воскликнул Хосок, — Они же сейчас говорили по-корейски? Но вы хоть что-то поняли? Скажите, что вы тоже не поняли, я же не сошёл с ума? — Наверное, это их шифр. — Предположил Чонгук. — Никакого шифра. Холодильник это холодильник. А чайник — чайник. — А лапша — это лапша? — Совершенно верно, — в один голос ответили оба. В машине воцарилось молчание и каждый задумался о своём. Намджун сидел, сдвинув брови, но мягкая улыбка выдавала его — он не сердился, а сделал это замечание лишь для проформы, помня о своей роли лидера, но тут же махнул рукой и надел наушники, показывая всем видом, чтобы они особо не заморачивались. Он понимал, что их несобранность не является ни дерзостью, ни неуважением. Это было проявлением их творческой натуры. Все семеро не подчинялись привычным правилам — на этом всё держалось. Их странное и непредсказуемое поведение всегда шло рука об руку с неординарностью. Выход за рамки обыденного казался на первый взгляд беспорядком, но именно в этом хаосе рождались ценные идеи. Тот, кто не боится нарушать привычные границы, способен создавать то, чему обычные правила никогда бы не позволили родиться, и непримиримость к банальному открывала перед ними новые пути, позволяя смотреть на мир иначе — смелее и свободнее. Их бунтарский дух и гений были неразделимы — одно подпитывало другое, и именно в этом он видел истинную сущность каждого. Он мог это понять, так как сам был одним из них. И если на него находило творческое вдохновение или ему хотелось задержаться на каком-то приятном моменте, чтобы почувствовать себя живым, он тоже скорее бы разбил эти рамки, чем подстроился под них. Искра вдохновения приходит всегда неожиданно, как вспышка, её нельзя вызвать усилием воли или, если она уже появилась, заставить ждать. Иногда она задерживается, иногда ускользает быстро и безвозвратно. Для неё нет правильного места и времени — её нужно хватать и фиксировать на бумаге или диктофоне в тот момент, когда она тебя настигнет. Именно в таких мгновениях они находили силы, чтобы продолжать двигаться дальше, оставаясь собой. И то, как Джин, вместо того, чтобы сделать им замечание, нарисовал картину выхода на сцену, а Тэхён мгновенно подхватил и даже дал развитие этой мизансцене, добавив красок и фактур, это лишь подтверждало. Как бы это не показалось странным — существование этого творческого беспорядка, который для непосвящённого человека был сродни безалаберности и беспечности, в сочетании с железной дисциплиной, давало удивительный эффект. Когда дело касалось работы — выхода на сцену или на пол тренировочного зала, уроков вокала или записи в студии, их лица становились серьёзными, движения выверенными, хаос превращался в точный механизм, где каждый служил той цели, ради которой они однажды собрались. И в этом была их, ни с кем несравнимая магия — творческая свобода подчинялась строгому ритму и порядку — без этого они бы просто рассыпались и ни одна идея не смогла бы выжить. Менеджер сидел спиной к ним, рядом с водителем, и думал почти о том же. Он улыбался, поглядывая на часы. Вместо того, чтобы нервничать из-за опозданий и подгонять парней, что создало бы ненужное давление, которого в их жизни и так было предостаточно, можно использовать небольшую уловку и приглашать их к машине на полчаса раньше, чем нужно на самом деле. И сейчас, когда они уже мчались в сторону аэропорта, даже пробки на дорогах не смогли бы им помешать — времени было предостаточно. Прислушиваясь к их разговору, он лишний раз убедился, что работает с неординарными людьми, а значит и подходить к ним следует иначе — гибко, с пониманием, терпением и любовью. Это не было простым опозданием, это было тем, что помогало им ощутить себя настоящими — одна из редких возможностей при их сумашедшем графике — прислушаться к себе и к тому, кто рядом. Одним словом — чувствовать. Кто знает, что сейчас происходило с Чимином и Юнги, когда к ним неожиданно ворвался Хосок? Он вспомнил, как перед полётом в Норвегию застал их посреди толпы в зале вылетов, полностью поглощёнными какой-то своей идеей, забывших о времени и цели, и которая позже станет, как оказалось, песней. И если спугнуть этот момент, то он просто может исчезнуть и больше никогда не вернуться. И хотя парней явно прервали — по их сосредоточенным лицам было видно, что это было что-то важное, сделал это не он, а Хосок — один из них. Его вмешательство всегда принималось без возражений, без нервных встрясок, в отличие от того, если бы это сделал кто-то из стаффа. Поэтому уже давно он оставил право за парнями решать самим такие проблемы, их даже не нужно было об этом просить, они вели себя как братья, а значит и реакция на вмешательство была соответствующей. Да, парни опоздали, но не самолёт, а к первой временной отметке, ещё безопасной. И то, как их встретили мемберы, то, как все сразу же заговорили о чём-то другом, не срывая недовольства на Юнги и Чимине, то как быстро все успокоились и занялись своими делами, говорило о том, что он поступает верно. Он понимал, что находится с ними почти круглосуточно как раз для того, чтобы никто не мешал их вдохновению, не отнимал драгоценных минут спокойствия или погружения во что-то ценное для них. Именно это делало из них артистов, а не бездушных винтиков в механизме музыкальной машины. *** В Макао они прилетели уже после обеда. Каждый новый город был очередной остановкой на длинном пути в их турне. Чемоданы, гостиничные коридоры, незнакомые улицы и новая сцена — всё это было желанным и становилось частью их гастрольной жизни. Дорога могла утомлять, но она учила их тому, что каждый город на время становится своим. И привычный ритм работы не отнимал силы, а восстанавливал их быстрее праздной лени. В этой поездке они должны были отыграть только один концерт. Это немного успокаивало — Чимин еще не полностью окреп после болезни, хотя старался этого не показывать. Но так они могли проверить, сможет ли он выдержать целую серию концертов, которые были запланированы на конец июля. После того, как они закончили репетицию и освоились на новой сцене, их отвезли в ресторан, а потом покатали на машине, чтобы показать город. Макао удивил своим видом — он, в отличие от просторных площадей Сеула, показался очень тесным. Стены домов были покрыты толстым, почти вросшим в штукатурку, слоем пыли и на многих окнах виднелись решётки. Вдоль некоторых улиц стояли отбойники. Водитель объяснил через переводчика, что они установлены для гонщиков, которые устраивали соревнования на пустых ночных улицах. А когда они проезжали мимо храма, то заметили две просторные клетки, в которых было много мелких птичек. Рядом стояла женщина, посматривая по сторонам. — Она продаёт птиц? — Поинтересовался Чонгук. — Нет, если ты дашь ей деньги, она выпустит одну на свободу. — А мы можем остановиться? — Чимин надел чёрные очки, чтобы спрятать заблестевшие от набежавших слёз глаза. — Конечно, — ответил шофёр и ловко припарковался у стен храма. Чимин и Чонгук вышли из машины и, используя свой скудный запас китайских слов, выяснили, сколько стоит выпустить одну птицу. Женщина произнесла цену, но отказалась брать корейские деньги. — Мы вернёмся сюда завтра, Чонгук, обещаю, и выпустим их всех. — Выпустим, а она поймает новых… Они вернулись в машину, понимая, что эта странная, на их взгляд, традиция уже существовала до них и будет существовать и после их отъезда домой. Настроение слегка омрачилось и они попросили отвезти их в гостиницу. Там вся линия макнэ собралась в номере Хосока и они вышли в прямой эфир, чтобы пообщаться с фанатами. Это помогло отвлечься от грустных мыслей и снова сосредоточиться на том, зачем они приехали в этот город. После эфира Хосок попросил их задержаться перед тем, как разойтись по своим номерам. Он заметил, что они расстроились из-за птиц и сказал, что понимает и разделяет их чувства. Но он хотел их попросить быть готовыми к таким моментам. — В каждом городе, а нам предстоит их увидеть очень много, могут быть обычаи и традиции, которые не вписываются в картину привычного нам мира. И если изменить ничего нельзя, как сегодня, то не нужно принимать всё близко к сердцу. Это опыт и новые знания, и они будут не только грустными. Мы с вами обязательно сделаем много приятных открытий. Чимин вернулся к себе в номер, лег на кровать, сделал селфи и отправил Юнги, сопроводив текстом: Этот охуенный парень безумно соскучился по своему такому же охуенному Юнги. Ответ пришел через несколько секунд:

Что же тогда

его держит в чёрт

знает каком номере?..

Абсолютно то же самое, я понятия не имею, в каком номере ты…

Ты можешь мне не верить,

но это день, когда

я тебя впервые увидел.

Я аж прихерел.

7?

Нет, дата…

Чимин поднял глаза к потолку, стараясь вспомнить, когда он приехал в Сеул. В общежитие он переехал 15 мая. Об этом они много раз говорили фанатам и дата запомнилась. Это либо 12.4, либо 14.4, да?

Да, 144.

Сейчас буду. Чимин быстро спустился по лестнице, вчитываясь в таблички на стенах, нашёл «124 — 154» и свернул в коридор. Дошёл почти до его середины и увидел, что дверь в номер была широко распахнута. — Приятно, когда тебя ждут с открытыми дверями. Зайдя, закрыл её на ключ и с разбегу упал на Юнги. — Привет. — Давно не виделись. — Ты не спал? — Нет. — Ты так вкусно пахнешь мандаринками. — Чимин уткнулся носом в шею Юнги и глубоко вдохнул. — Да, здесь гель для душа апельсиновый. — Ты весь голый, — рука Чимина скользнула под одеяло и прошлась вдоль тела Юнги, — и горячий. Всё, как я люблю. Юнги чмокнул его в макушку. — Советую тебе сделать тоже самое. Тело отдыхает. — Сейчас вернусь. Чимин зашёл в душ, бысто разделся и с удовольствием встал под хлещущие струи. Он очень устал от долгого перелёта и трёхчасовой репетиции и вода приятно расслабила. Быстро намылился гелем, пройдясь по каждому закоулочку тела, тщательно ополоснулся, взял небольшое сухое полотенце, вытерся и накинул на себя банный халат и матерчатые тапочки. — У тебя есть вторая зубная щетка? — Да, там на верхней полке есть несколько новых. — Нашёл. Минуты через три вернулся в комнату, лёг рядом с Юнги и шепнул: — Твоя мандаринка пришла. — Ну вот, теперь я могу спокойно уснуть. — Да, конечно, засыпай, бэби, если сможешь. Чимин потянулся через Юнги к настольной лампе, делая вид, что собирается её выключить, но не успел к ней даже прикоснуться, как его подхватили и подмяли под себя. — Ишь ты, какой сговорчивый. — Юнги поправил волосы Чимина, убирая их с глаз. — Ты сейчас будешь делать всё, что я попрошу? — Таким голосом не просят. Это уже звучит как приказ. — Не-ет… Только добровольно. Никакого давления. — Хорошо, но при одном условии. — Не принимается. Никакого давления с обеих сторон. Чимин медленно погладил широкое плечо Юнги, скользнул по шее к лицу, провёл пальцем по дугам его бровей, словно повторяя их изгиб, и спустился к острым скулам. — Ты у меня такой… Мужчина… В тебе столько корейского, я не могу… Образец, корейский эталон. — Про эталон не уверен, но я — кореец, да, этого у меня не отнять. Чимин засмеялся: — С тобой невозможно серьёзно разговаривать. — Утром ты так не думал. — Утром на нас что-то нашло. — Да. — Окей. Расскажешь про свои планы? Юнги не сразу сообразил, что тот имел ввиду. — Планы? — Мы не взяли рюкзак, что за планы у тебя были? — А, вот сейчас и узнаешь. Тебе не холодно? После захода солнца на город спустилась прохлада и он не хотел, чтобы Чимин снова заболел. Юнги взял пульт и нажал пару раз на плюсик, чтобы в комнате стало теплее. — Я хотел предложить тебе небольшую игру. — Сексуальную? — Эротическую. — И что нужно делать? — Тебе — лежать и наслаждаться. А мне сделать так, чтобы к концу игры мы точно знали, ягодка ты или острый перчик. — Я — перчик. Ххахха, давай, мне интересно увидеть, как ты проиграешь этот спор. Чимин приподнялся и буквально засыпал Юнги вопросами: — А как мы будем это делать, какие правила, кто победитель и как мы это узнаем? Юнги приложил палец к его губам и низким голосом ответил: — Тс-сс… Обожаю твоё ненасытное любопытство. В этой игре нет правил, победителей тоже нет, вернее, их двое. Но результат будет и я обязательно тебе его сообщу. — Это как тест? А по каким критериям? — Если я тебе расскажу, как я это определю, ты сконцентрируешься на этом и игра закончится, не начавшись. Так что не проси, ничего объяснять я тебе не буду. Это моя игра, мои условия, но ты в ней главное лицо. Пока Юнги это говорил, он высвободил руки Чимина из рукавов халата, остановился на пару секунд, чтобы поцеловать плечо, такое манящее, что грех было этим не воспользоваться. Мягким движением извлёк халат из-под оголившихся бёдер, которые пока оставил без внимания, и отбросил его на банкетку у изножья кровати. — Я тебе уже говорил сегодня, что ты красивый? — Ни разу. — А? Я утром полчаса рассказывал тебе какой ты нереальный. — Да, но слово «красивый» не прозвучало же? Юнги засмеялся, а Чимин продолжил: — Ты ворчал на меня из-за того, что я не берегу свои косточки, что я слишком… яркий для твоих глаз. И сказал, что я буду маленьким седым старичком. — Ну, а пока ты сочная ягодка… — Ты сам назвал меня тангулу наоборот, — звонко возразил Чимин, — потому что я острый красный перчик — раскусишь и сгоришь! — А вот это мы сейчас и проверим… Юнги приглушил свет, наклонился над Чимином и скользящим касанием, коротко, но нежно, прихватил его губы, как сделал бы со спелой малиной, снимая её ртом с куста. Чимин улыбнулся и тут же почувствовал, как его губы снова утонули в мягком, как бархат поцелуе, но тоже всего на пару секунд, улыбка даже не успела погаснуть. Он смотрел на Юнги, а тот продолжал «подбирать ягоды» с его губ, каждый раз задерживаясь чуть дольше, но не давая ни малейшей возможности ответить. Чимин расслабился. — Мягко и сладко… Видишь, я был прав. — Что, всё? — Нет, — Юнги тихо засмеялся, — это только пробный поцелуй. — Так мы играем в поцелуи? — И как ты уже, наверное, понял, ягодные. Только что я сорвал с тебя несколько малиновых поцелуев. Хочешь ещё? Глаза Чимина заблестели. — Продолжай. Что будет следующим? Юнги снова прикоснулся к его губам и слегка сжал, будто хотел прихватить немного мякоти с уже надкушенной клубники. Повторил это касание ещё раз, и ещё, чувствуя, как Чимин мягко реагирует. — Они у тебя такие поддатливые. — Да… Кажется им нравится то, что ты с ними делаешь. — Тогда добавим немного сладости, чтобы им не казалось… Чимин провёл языком по своим губам и снова почувствовал прикосновение Юнги. На этот раз что-то снова изменилось. Поцелуй стал более насыщенным, их губы сомкнулись плотнее и крепче, внутри сразу же потеплело и ему захотелось, чтобы это продлилось чуть дольше. Юнги обхватил его губы, придавил языком и медленно прошёлся по чувствительным уголкам рта, представляя, как сорвал бы губами плоды черной смородины с небольшой веточки и прижал бы их языком к нёбу, чтобы они отдали весь свой сок. Чимин потянулся навстречу и положил руку на шею Юнги, чтобы тот не смог ускользнуть, но Юнги снова мягко отстранился. — Мой малыш такой отзывчивый. Следующий поцелуй уже не был коротким и дразнящим. Мягкость сменилась уверенностью и, почувствовав, как ему примяли сначала верхнюю губу, а затем нижнюю, Чимин сделал то же самое, намереваясь больше не отрываться от Юнги. А тот, чувствуя как он тянется к нему и начинает отвечать, поймал ищущие губы и легонько втянул их, зная как на него это подействует. И тело Чимина мгновенно отозвалось — по нему прокатилась первая теплая волна, будто к вкусу сладких ягод добавилась перчинка имбиря, щекочущая и покалывающая, но ещё не обжигающая. Пока это был всего лишь небольшой язычок пламени, который дальше будет только разгораться. Поцелуй больше не прерывается, уже непонятно кто ведёт — губы скользят, накрывают, ловят, языки переплетаются, а тела пробуждаются и начинают плавно двигаться — их касания стали более дерзкими и будоражащими. Одних поцелуев уже недостаточно, руки Чимина скользнули по спине, обняли плечи, слегка подтянули ближе к себе. Движения ускорились, дыхание стало глубже и громче, тела сжимались и расслаблялись, пульсируя. И стихия Чимина рванула. Он перевернулся на бок, а потом на живот, уложив Юнги под себя, и с жадностью, со сбивчивым дыханием обжёг его губы страстным поцелуем. Жар и нежность смешались в живом вихре, и стоны заглушили вздохи. Юнги поймал этот порыв — внутри что-то сорвалось, и он, теряя контроль, резко притянул Чимина к себе. Руки сомкнулись крепко, сжав живое, плотное тело почти до боли — он больше не думал о его хрупкости — она просто исчезла. Сейчас перед ним был не тот, кого хотелось оберегать — он стал тем, с кем можно было не сдерживаться. И Чимин, отдаваясь этой силе, прошептал: — Люби меня…

***