You-know-I-know

***

Чимин сладко потянулся и, не вспомнив, с какой стороны их огромной кровати он уснул, похлопал вокруг себя ладошками в поисках Юнги. Нащупав (слева, как всегда), повернулся к нему и увидел, что тот ещё крепко спит. Подложив руку под голову, устроился поудобнее и другой рукой решительно сдвинул одеяло с его спины, надеясь, что это его разбудит. Но Юнги не шелохнулся. Тогда он принялся выводить на его спине узоры — поглаживая и легко пощипывая кожу, ощущая под пальцами упругие мышцы и с удовольствием задерживаясь на них. «Мой Юнги… Так спокойно спит… Мой…» Юнги лежал на животе, обняв подушку, и его обнажённая спина полностью принадлежала этим неторопливым ласкам. — Который час? — прогудел он сонным голосом, когда Чимин стал чуть настойчивей, перейдя от поглаживаний к похлопываниям. — Восемь. Завтрак до десяти, мы уезжаем в девять тридцать, так что у нас есть часик на сборы. Если я уйду, ты не уснёшь? Юнги не ответил, продолжая неподвижно лежать, как будто досматривал последний сон. В комнате было тихо и Чимин слышал его ровное дыхание, заглушаемое редкими хлопками дверей в коридоре гостиницы и довольно ощутимым, проникающим сквозь плотно закрытые окна, гулом огромного города. Им удалось поспать около пяти часов и хотелось потянуть время ещё немного, оставаясь в постели, но впереди загруженный день и пора вставать. — Бэби, я побежал, встретимся во время завтрака? — Чимин на словах излучал бодрость, будто уже собирался вставать, но сдвинулся с места лишь для того, чтобы потеснее прижаться к Юнги. А тот, в знак протеста — его перестали гладить — лениво повёл плечами и прохрипел: — Нет… — Что «нет»? — Верни руку на место. — Хахха, какое ещё место? — Вон туда, видишь полосочка, от шеи к… этой… как её… к пояснице и ниже. — Котик просит ласки? — Да. Чимин приподнялся, дотянулся до середины спины и звонко поцеловал: — Полосочка. Шлёпнул по попе: — И ниже. Просыпайся… — Я уже проснутый. — Но ещё не встатый. — Вау, ты так быстро схватил нюанс? — Чего? — Я употребил мемное словечко, — Юнги был еще под влиянием сна и говорил медленно, — а ты тут же сделал то же самое, но с другим словом… Интересно, что похожие формы слов прижились в речи — сытый, мытый, укрытый, а это — нет. В Юнги заговорил рэпер–словесник. — А ведь как точно оно передаёт то, что я сейчас чувствую. «Проснувшийся» звучит сухо, как в медицинском протоколе. А «проснутый» — я тёпленький, весь заласканный, нахожусь между сном и бодрствованием. Чимин слушал эту длинную тираду, не перебивая, и его потряхивало от беззвучного смеха. — Если ты способен составлять такие сложные предложения и смог выговорить слово «бодрствование», значит я смело могу тебя оставить — ты точно уже не уснёшь. Давай, посмотри на меня и я побежал. — Сейчас. Вот. Уже. Глаза открыл. Привет, любовь моя… — Ой… что это ещё такое? Звучит как-то без страсти, будто мы прожили уже лет тридцать вместе. — Вот! — Юнги приподнял голову, моментально стряхнув с себя сонливость, — видишь? У тебя потрясающее чувство слова. — В последнее время я не очень хорошо понимаю, где ты говоришь серьёзно, а где стебёшься. — Да какой стёб, я уже говорил тебе, что если ты начнёшь писать песни, в них будут эмоции главными, а не сам текст. — У тебя это получается само собой, а мне сложно, я не умею. — Зато, когда ты исполняешь песню, ты передаешь её с такой точностью, что… — Что? — Что-то я испугался… Боюсь представить «Lie», как ты её будешь исполнять. — Я тоже боюсь, вдруг не получится? Она сложно мне даётся, а запись уже скоро. Но звучит она очень красиво. — Сосредоточься на том, что ты вложил в неё, а не на том, что может пойти не так. Позволь телу и голосу делать своё дело. Чимин улыбнулся и его глаза превратились в две милые дужки. — Такой милый. Куда ты так рано собрался? Можно же ещё полежать. Я пить хочу. — Юнги, окончательно проснувшись, перескакивал с мысли на мысль. Чимин протянул ему бутылку, но передумал и сначала сам сделал три больших глотка. — Держи. У нас уже немного времени, пойду, приведу себя в порядок. Ну и… на завтрак выйду из своей комнаты, а не из твоей. — Не уходи… — Когда-нибудь мы сможем выйти из номера вместе, не задумываясь, как будто так и должно быть. И никому не придёт в голову, что это неправильно. Но… это будет означать, что мы уже умерли и живём в раю… — Думаешь, это возможно, но не в нашей жизни? — Да, и сейчас мне — нам — нужно делать вид, что мы не виделись со вчерашнего вечера. Юнги промолчал, а Чимин сжал губы и покачал головой, подтверждая эти мысли. Потом резко, почти нервно, вздохнул, будто отогнал их от себя, полежал немного и пошел в душ, где оставил вчера свою одежду. Через минуту Юнги услышал его смех. — Чимин? Тот вернулся уже одетым, держа в руке что-то свёрнутое в плотный комочек. — Помнишь, мы с мемберами как-то играли в «Правду или действие»? Там был вопрос: выходил ли ты на улицу без нижнего белья? Тогда я подумал, какой бы могла быть ситуация? Например, чтобы линия белья не выделялась под облегающим вечерним платьем — как вариант, да? Или любовник, убегая от мужа — нет времени одеться. Или природные катаклизмы — метеорит упал на дом, а ты принимал ванну. Теперь у меня есть свой случай из жизни, хахах, — он помахал комочком в руке, — не хочу надевать вчерашние, потому что когда раздевался, не подумал и бросил их на пол. Теперь пойду с трусами в руке через два этажа. Хха-хах-ха. Прикинь, встречу сейчас кого-нибудь из стаффа или менеджера? — Не обязательно же показывать всем что у тебя в руке. Извини, хах-хаха, свои не предлагаю. Хотя, у меня есть новые. Хочешь? — Не-ет. Теперь у меня будет возможность сказать в игре правду и избежать какое-нибудь дурацкое действие, типа прокукарекать пять раз. Всё, любовь моя, я побежал, жду тебя на завтраке. — «Любовь моя», — засмеялся Юнги и притянул Чимина к себе, а тот с серьёзным видом, не спеша, поцеловал его в обе щеки. — Ты бы ещё в лоб меня поцеловал! Это уже совсем за гранью — не тридцать лет вместе, а полвека, как два престарелых супруга, один из которых тяжело болен. Что это за целомудренные чмоки? Мы что, окружены несовершеннолетними внуками и нам нужно соблюдать приличия? — Юнги смеялся, но ему даже не пришлось делать вид, что он возмущён. — О-о, проснулся! Чимин сразу же растерял всю свою серьёзность и с нескрываемым удовольствием смотрел на эмоционального Юнги. — Ты первый начал, забыл? — Нет, не забыл, только не заметил, когда правила обновились. Или тебе можно так говорить? — Конечно! Мне всё можно! Например — это. Он наклонился и втянул Юнги в поцелуй — короткий, но очень страстный. — Ну вот, другое дело. — Так, или мы сейчас же разбегаемся, или на нас снова нашлют Хосока… — Не надо… Он начнет всех уговаривать, чтобы мы месяц посуду мыли. — Хихи, а он может — у него на нас зуб. Через сколько минут встречаемся? — Тридцать — сорок нормально? — Да, этого вполне хватит. — Ты же не пойдёшь снова в душ? — Нет, мы ночью десять раз мылись. После репетиции схожу. — Ну… не десять, но да, душ не простаивал. Чимин прищурился, делая вид, что подсчитывает в уме, сколько раз у них было за ночь. — Не считай! Сколько было — все наши. — Прав, как всегда! Давай наденем что-нибудь парное? — Давай, я взял с мозаичным принтом. Ни разу ещё не надевали. Они в чемодане, выбирай, что хочешь — рубашку или майку. — Рубашку, я к ней брюки надену и туфли, а ты — в маечке и джинсах. Красота. Чимин взял рубашку и отправился в свой номер, а Юнги, выждав несколько секунд, написал ему: Смотри, трусишки не вырони…

Иди ты…

Через несколько минут в общий чат пришло сообщение от главного менеджера: «Парни, доброе утро. Собираемся в ресторане через 15 минут, завтракаем, потом интервью — прогулка с видом на город — обед — репетиция — лёгкий ужин — концерт — вылет домой.» Юнги подскочил так быстро, будто уже опаздывал, хотя времени на сборы было предостаточно. Умылся чуть тёплой водой, что помогло стереть остатки сна, почистил зубы и оделся. Осмотрел себя в зеркале и, вспомнив, что рубашка у Чимина белая, решил надеть белые джинсы. Добавил к образу небольшие серьги-гвоздики и неспеша отправился в ресторан. Чимин уже был там. Он сидел за узким овальным столом между Намджуном и Джином и что-то изучал в своём телефоне. Перед ним стояла чашка с дымящимся молочным чаем, без которого ни один житель Макао не начинал свой день, и две яичные тарталетки — мечтал о них ещё дома, когда перед отъездом просматривал что из местной еды нужно обязательно попробовать. Он мельком глянул на Юнги, оторвавшись от экрана телефона и бросил: — Доброе утро. Приветствие прозвучало так сдержанно, будто оно было обращено не к кому-то из мемберов, а незнакомому официанту, принесшему меню. Чимин не смог сдержать смех. Сделав вид, что смеется над чем-то увиденным в телефоне, тут же его закрыл, положил экраном вниз и принялся за чай. Юнги не показывая вида, что понял причину смеха, взял тарелку и отправился за горячей лапшой и вонтонами. После бурной ночи хотелось сытной мясной еды и побольше специй. Когда он вернулся за стол, Чимин заглянул ему в тарелку и потянулся за пельмешком, но тут же передумал и отдернул руку. Юнги, чтобы скрыть неловкость, предложил ему сам: — Бери, я специально взял много, зная, как ты любишь есть из моих тарелок, в них еда почему-то всегда вкуснее. — Хочешь тогда тарталетку, я тоже взял одну лишнюю. Чимин пододвинул свою тарелку к Юнги, обошёл стол и сел рядом. Он не мог по-другому — едва он оказался в своём пустом и необжитом номере, увидел чемодан, стоящий у порога, к которому так и не притронулся, неразобранную постель — все бувально кричало о том, что его вырвали из чего-то важного. Зачем он здесь? Утренние ощущения оказались сильнее осторожности, а тело, после недавней близости, реагировало быстрее, чем он мог себя контролировать. Поэтому, когда они снова увиделись, самым естественным было снова оказаться рядом. Начать с того места, где их прервали. Он не хотел сдерживаться и действовал вопреки правилам, позволяя себе эту минутную слабость, над которой внешнее всё равно всегда брало верх. Юнги излучал уверенность, всем своим видом показывая, что в действиях Чимина всё правильно: «хочет — делает, а если кто не согласен, обращайтесь ко мне.» Чимин, уловив эту поддержку, вдруг совсем расслабился, отчего стал походить на воробушка, купающегося в этой уверенности — маленького, но защищённого. Юнги поставил тарелки с лапшой и вонтонами ближе к Чимину и они дружно застучали белыми фарфоровыми ложками, с завидным аппетитом отправляя в рот вкуснейшие пельмени и запивая их бульоном. Хосок, пряча за чашкой кофе улыбку, переводил взгляд с одного на другого с читаемым выражением лица: «я всё вижу, я всё понимаю.» От его внимания не ускользнуло то, как они были одеты — Чимин в белой рубашке и темных брюках, а Юнги в темной майке и белых джинсах. Они выглядели как два брата, которых любящая мама одела в разную одежду, но с одинаковым рисунком — мозаичная россыпь была одной и той же. На совпадение не было похоже, скорее всего они это продумали заранее — не сегодня утром, а ещё до поездки. На них было приятно смотреть — их притяжение было почти осязаемым, но желание подразнить оказалось сильнее, и Хосок поддался ему. — Делиться это хорошо, и сесть рядом можно, почему бы и нет… Вполне невинная фраза, но Юнги находит его ботинок под столом и легонько пинает, делая молчаливое предупреждение: «Не начинай». — А мне тарталетку не предложишь? — Не унимается Хосок, посматривая на Чимина и тут же чувствует еще один пинок, уже более точный и сильный. Со стороны могло показаться, что Юнги реагировал чересчур резко, но в его голове промелькнуло: ты сейчас лишний — и захотелось вытеснить нарушителя за границы их маленького пространства. Чимин тоже замер на секунду, потому что уже предложил её Юнги, но тут же ответил, протягивая тарелку: — Да, конечно, возьми мою. Хосок взял её, абсолютно игнорируя заполненную доверху подставку с десертами в двух метрах от него. — Спасибо. И невозмутимо вернулся к своему завтраку. Юнги делает движение телом, будто устраивается поудобнее, но на самом деле сдерживая желание подойти к Хосоку и надрать ему уши. «Разрушил такую идиллию, засранец.» Тарталетку, которая выглядела на большой тарелке слишком одинокой, они съели уже по дороге к машине. Первый кусочек откусил Юнги. Чимин тут же наклонился и, как бы случайно, коснулся губами его пальцев, а потом так же, губами, взял нежную начинку и медленно облизнулся, показывая как ему вкусно. Юнги прикоснулся к этому же месту, чуть задержался и только потом откусил от края корзиночки. Всё это происходило на глазах Хосока, и он, наблюдая за их непрямым поцелуем, засмущался, отлично понимая, для кого этот спектакль и что они бросают ему вызов: «ещё раз влезешь между нами, мы и не такое сделаем.» А те доели десерт, хитро поглядывая в его сторону, потом вытерли губы и руки одной салфеткой — чтобы уж наверняка стало понятно, насколько стёрты между ними границы и скрылись в машине. Хосок молча зашёл следом, сел подальше от них, открыл телефон и стал читать вопросы интервью, выбирая интересные. Закончив, поднял глаза и поймал на себе ироничный взгляд Чимина. Оба тут же заулыбались: один с намёком на удавшуюся месть — «ну и кто кого подколол?», второй с лёгкой неловкостью — «прости, немного перегнул палку…». Затем они отвели глаза, намереваясь больше к этой утренней проделке не возвращаться. Оба прекрасно знали, что в случае чего, Хосок встанет на их защиту первым, не раздумывая. Юнги в это время смотрел на оживлённые улицы Макао, погрузившись в мысли о том, что скоро придётся уезжать и так будет в каждом следующем городе: приехали, но почти ничего не увидели. И будут города, в которые обязательно захочется вернуться, несмотря на занятость. Посмотрел на Чимина, взял его руку в свою и снова отвернулся к окну. В их молчании ощущалось, как им хорошо быть рядом, переключаясь с беспечных шуток на серьёзный лад и настраиваясь на длинный рабочий день. Интервью прошло спокойно: вопросы из раза в раз повторялись, почти не отличаясь от прежних, но они находили что добавить нового в ответы — небольшие детали, чтобы потом было интересно читать. Каждый из семерых по очереди подхватывал разговор — кто-то отвечал развёрнуто, кто-то отшучивался, перебивал или поддерживал другого. Это вносило небольшой хаос в разговор, но так были не заметны неловкости или заминки, если кто-то не сразу мог сформулировать ответ. Когда интервью подошло к концу, их попросили задержаться и они сделали несколько снимков. Перед тем, как выйти на улицу, все привычным движением натянули маски, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Но в городе повсюду висели их афиши и группа из семерых парней в сопровождении телохранителей сразу же бросалась в глаза. На смотровую башню поднимались вместе с другими посетителями, затерявшись в общем потоке. Их узнавали — заинтересованные взгляды и имена, прозносимые почти шепотом — люди оглядывались, но никто не подходил. Это радовало — можно было просто стоять, смотреть на город и не думать как вежливо отказать в просьбе сфотографироваться, если кто-то попросит. Наверху было ветрено и Юнги встал так, чтобы порывы ветра не сильно задевали Чимина. В этом не было необходимости, но он всё ещё переживал, справится ли Чимин с концертом и новая простуда была бы очень некстати. Хосок подошёл, непринуждённо улыбаясь, словно утром между ними ничего не произошло, и похлопал Чимина по плечу: — Давай, я вас сфоткаю. Чимин протянул ему свой телефон и встал рядом с Юнги, соблюдая дистанцию — слишком много глаз следило за ними. Хитрый Хосок заметил это и громко, сопровождая слова выразительными жестами рук, попросил: — Встаньте ближе, вы не помещаетесь в кадр. И снимите маски. Они коснулись плечами и засмеялись. Чимин, оказавшись чуть позади, мягко обнял Юнги, сомкнув руки у него на груди, а тот склонил голову в его сторону и замер. Хосок, ловя момент, быстро сделал снимок, который Юнги потом ещё долго будет хранить у себя на экране блокировки. Вернув телефон Чимину, Хосок сразу отошёл чуть в сторону, делая вид, что увидел что-то интересное. Положил локти на перила и посмотрел вниз — город уже не казался тесным, наоборот, под лучами летнего солнца он выглядел очень нарядно и его шум почти не доносился на высоту 230 метров. Краем глаза заметил, как к Юнги и Чимину подошёл сначала Тэхен, потом Чонгук, затем Джин с Намджуном и, глядя на город, все выстроились в длинную шеренгу — как птички на проводах. — Хорошее место, — сказал Намджун. — Никакой суеты, как будто некуда спешить. — Да, редко такое бывает, — ответил Хосок и они снова замолкли. Менеджер, сопровождавший их в этой поездке, показал, где находится концертный зал. Верхушка шикарного здания, которую язык не поворачивался назвать крышей, находилась довольно далеко от них. Две башни украшали её, и даже со смотровой площадки было видно, как красиво оно выглядит. Они медленно сделали круг, осмотрев город со всех сторон, и отправились на обед — ресторан находился в этой же башне, на шестидесятом этаже. Зайдя в просторное помещение, они снова увидели город сквозь огромные панорамные окна. — Давайте сядем у окна, — предложил Джин. — Вид стоит того. Им предложили на выбор два стола и они подошли к тому, где смогли уместиться всемером, сев лицом к окну. Чимин подождал, пока Юнги усядется, а потом выбрал место наискосок от него, чтобы лучше видеть. Перед ними сразу же положили папки с меню. Красочные страницы из плотной бумаги помогали без перевода понять какое блюдо скрывается за названием, написанным по-китайски и по-английски: маленькие фотографии димсамов, пекинской утки, лапши и риса, десертов и напитков — покажи пальцем и тебе всё принесут. Чимин засмотрелся на фото блюд из утки и заметил, что к одному из них предлагается соус в красивой бутылочке, а на этикетке… Он засмеялся, посмотрел на Юнги и, повернув к нему меню, поставил палец около изображения бутылочки. Юнги присмотрелся и тоже беззвучно рассмеялся, закрыв глаза, будто не верил тому, что видит. Острый соус был сделан из ягод малины и перца чили. Юнги, пожав плечами, развёл руки в стороны, как бы говоря: «я просто обязан это взять». Сначала он планировал заказать свои любимые морепродукты, но теперь его выбор пал на утку — другого шанса попробовать сочетание несочетаемого может больше не представиться. Когда перед ним поставили тарелку с уткой, он удивлённо выдохнул — она походила на произведение кулинарного искусства. В центре стояла белая миска с ярким и густым соусом, в котором без труда угадывались малина и перец — цвет мелких кусочков не исчез даже после горячей обработки. Вокруг миски были выложены веером тонкие, почти прозрачные, лепёшки, рядом свежие огурцы, морковь и белая редька, нарезанные соломкой и сложенные в абстрактные рисунки. И утка: целая гора длинных брусочков, покрытых хрустящей корочкой — они будто сами просились в рот. Юнги оставалось лишь завернуть кусочек в лепёшку и окунуть их в соус. Но сначала он взял маленькую десертную ложку, погрузил ее кончик в миску и осторожно поднёс ко рту. Вкус малины окутал язык, а запах заполнил нос, но затем он ощутил горечь перца, которая стала постепенно раскрываться и вскоре её острота охватила всё во рту, добравшись до горла. Он окунул кусочек утки в соус и снова попробовал — с мясом малина ощущалась сильнее, а острота перца ослабла, потому что не смогла повторно обжечь уже горящее горло. Он повернулся к Чимину и сказал: — Ты должен это попробовать. Потом обратился ко всем: — Думаю, он проиграл мне спор. — Когда?! Ты мне даже не говорил ещё о результатах игры! Когда это я проиграл? — Я сам ещё не до конца понял. Иди попробуй, что скажешь? Чимин подошел к нему, взял кусочек утки, слегка провёл им по соусу, покрыв лишь небольшую часть, положил на лепешку с овощами и отправил в рот. — Ну как? — Неожиданно, но очень вкусно. Все мемберы повставали со своих мест и сделали тоже самое. — Малина? — удивился Тэхён. — Я пробовал вишню с коньяком, тоже сладко и жжет. А здесь горький перец — очень интересно. — Джин взял ещё кусочек и зачерпнул соуса чуть больше. Хосок, не церемонясь, взял два куска утки и, щедро обмокнув их в соусе, целиком отправил в рот. — Вку-у-сно. А спор, смысл спора в чём? А-й… горько как. Он поискал глазами свой бокал с водой и сначала опустил туда язык, а потом набрал полный рот воды, чтобы успокоить жжение, но это не помогло. — Ты бы ещё всю миску вылил себе в рот, — замеялся Намджун. — Юнги-хён, можно я ещё возьму? Чонгук, не дожидаясь ответа, взял лепёшку, покрыл её хорошей порцией овощей, добавил пять кусочков утки и пошел на своё место, забыв их приправить соусом. — Вообще-то я предложил попробовать соус, а не опустошить мою тарелку. Юнги с округлившимися глазами смотрел, как с его тарелки исчезает еда и не знал, заказывать ему вторую порцию или уйти на репептицию голодным. — Чонгук, хочешь ещё? — Юнги наклонился над столом, чтобы увидеть его. — Когда это я отказывался, конечно. Юнги передал ему наполовину опустевшую тарелку и позвал официанта с просьбой повторить заказ. Тот ушёл за новым блюдом, а Чимин предложил: — У меня есть курочка с рисом, поделиться с тобой? — Пойдем, я тоже с тобой поделюсь, ты же даже не распробовал соус. — Немножко все-таки успел… Посмеиваясь, они пересели на свободные места и пока ждали вторую порцию утки, быстро расправились с едой, которую заказал Чимин. — Я так и не понял, выиграл я или проиграл? — спросил Чимин, когда они вышли из ресторана и поехали на репетицию. — Ты был за малину, я — за перец. И? — Я думаю мы оба правы и неправы. — Почему? — Мы думали с тобой в разных категориях. Чимин решил больше не задавать вопросов, а просто сделал заинтересованное лицо, показывая, что он готов слушать. — Я говорил про ягоду, потому что ты так выглядел. А ты говорил про перец, потому что так себя ощущал. Когда мы начали спор, мы были в разных плоскостях. — И какой ответ? — Я вижу внешнее, а ты чувствуешь то, что у тебя внутри. И первое, и второе — это ты. — А ты разве не видишь то, что я чувствую? — Вижу. Но я вижу то, что ты показываешь. — То есть не то, что внутри? Ты видишь только фасад? Юнги улыбнулся. — Я вижу то, что ты позволяешь увидеть. — То есть я чувствовал в себе огонь, а тебе показал мягкость? — Огонь не обязательно жжёт. Он бывает мягким, согревает. Я увидел эту сторону. Твою мягкость. Это не значит, что ты был таким внутри. — А это плохо — быть внутри одним, а снаружи другим? — Нет, — сказал Юнги мягко, но уверенно. — Это естественно. То, что ты показываешь — часть тебя, и то, что ощущаешь внутри — тоже часть тебя. Одно другому не противоречит. — Значит этого спора просто могло не быть? — Конечно. Но благодаря ему у нас была одна из лучших наших ночей. Чимин прижался к нему: — Согласен. И знаешь что, называй меня как хочешь. — Любовь моя, я в самом начале сказал тебе, что выиграют двое.

***