Пленённый тобою

      Кажется, прошла целая вечность с того момента, как Мамору ударил мальчика по голове. На месте, куда прилетел удар, образовалась шишка и синяк, скрытый под чёрными волосами.       Мужчина вытащил его из машины довольно аккуратно, нёс на руках, словно молодую новоиспечённую жену, с которой только что обменялся кольцами. Казалось, вокруг должны стоять люди, бросать рис, кричать и радоваться. Жене не дают коснуться ногами земли и заносят в дом так же на руках, а дальше — по лестнице, прямо в спальню. Идиллия, которую показывают в кино.       Но Мамору не положил юношу нежно на чистые простыни, а посадил на пол у стены напротив двери, рядом с батареей, всё у той же старой и грязной кровати, повидавшей множество жертв.       Он связал чужие руки между собой, стянув запястья и больно зажимая кожу. От его кистей к батарее протянул цепь длиной в метр, а следом связал и ноги. Они оказались ещё тоньше, чем он думал. Когда впервые приподнял штанину и увидел щиколотки вблизи — замер. Белые, тонкие, кожа словно прозрачная. Он пощупал её пальцами, немного надавливая на выступающую косточку.       Шли часы.       И помимо четырёх часов, что они ехали, прошло ещё минимум три, прежде чем Казухико очнулся. Всё это время он был в комнате один.       Голова кружилась. Ему не удавалось сразу сфокусироваться, а в теле словно не было сил. Запястья болели, а место, где верёвка сжимала кожу, уже покраснело и скоро должно было превратиться в один большой синяк.       В комнате пахло отвратительно. Запах сразу ударил в нос и наполнил всё тело. Казалось удивительным, что он не разбудил Казухико раньше.       Сидя на полу, мальчик видел, что кровать полна засохших тёмных пятен — чёрных, бордовых, коричневых. Уже и не скажешь, что матрас когда-то был белым.       Пахло тухлым мясом. Смрад, словно от помойки. Запах смерти и разложения — такой, что хотелось срочно выбежать из комнаты.       Окна были крепко закрыты, а старый тюль не мешал солнечным лучам проникать внутрь.       Дышать было нечем, и омега закашлял. Он осмотрел свои руки, ноги, лязгнул цепью, когда попытался отодвинуться, чтобы увидеть её длину и понять, как далеко сможет отползти. Недалеко. Но он не кричал, не звал на помощь и не пытался подозвать похитителя.       Внутри смешались разные эмоции. Было страшно, но в то же время — словно нет, будто такого исхода он всегда и ожидал от своей жизни. Подставы. Если ты идёшь по чёрной полосе, живёшь на ней, то не можешь с неё свернуть. Дерьмо обязательно случится. Но почему сейчас? Почему он?       С другой стороны, он чувствовал злость — за похищение, за удары, которые получил.       Щека болела, как и голова.       Что может быть нужно этому мужику от него? Он ведь не может ничего предложить.       Мальчик рылся в памяти, пытаясь найти ответ. Но Мамору знал, где он работает и живёт, должен был понимать, что денег тут нет, выкуп платить никто не станет, если похититель его потребует.       Но кто знает, что нужно маньякам? Может, он обижен из-за отказа?       Мамору находился на первом этаже большого дома, сидя на старом диване в гостиной, неподалёку от входа. Он ничего не делал все эти часы — просто смотрел в никуда и наслаждался тишиной, которой порой так не хватает в большом городе. Он услышал лязг цепи, понял, что мальчик очнулся, но не спешил подниматься к нему.       Всё, что он теперь делал, было с ним в первый раз. И из-за этого он часто уходил в размышления. Нельзя было вести себя импульсивно, разрушить всё, к чему он так долго шёл. Но к чему он будет идти теперь?       Никто до Казухико не заслуживал внимания. Ни единая душа, что бывала здесь. В них Мамору не видел людей, не видел личностей, тем более достойных жить. Всё, чего он хотел, — удовлетворить свои демонические прихоти, а потом избавиться от уродливых тел.       Но как быть с тем, кого не хочешь убивать? Кто имеет ценность? Зачем он здесь на самом деле? Какого исхода ждёт Мамору? Ответов на эти вопросы не было, а подобные размышления подбешивали. Не стоит забегать вперёд.       Заметил ли кто-то, как он выводил мальчика из общежития? Мог ли кто-то в этот момент смотреть в окно, курить и наблюдать, как в ночи странная парочка не спеша огибает дом, двигаясь к машине? Смогли бы свидетели их описать?       Может, их и нет, но его машина не могла не привлечь внимание. Дорогая, красивая, всегда чистая, да ещё и такого серебряного оттенка, словно сияющая. Ей явно не место среди старых построек и нищих жителей.       Продать её?       Вряд ли хорошей идеей будет поменять её на что-то менее заметное. Зачем?       «Собрался менять тачку из-за одной птички? Или из-за страха попасться в руки закона?» — подумал он и приподнял голову, услышав новый лязг. Мысли тут же улетучились. Какая теперь разница? Он сделал то, что сделал, и уже не мог изменить своего решения. Он месяцами ждал этого дня, этого часа.       И вот теперь — Казухико здесь. На втором этаже.       Снизу, стоя у входа или сидя на диване, было хорошо видно второй этаж: перила, а за ними — двери в комнаты, которые были закрыты.       Мамору хмыкнул себе под нос. Что теперь? Ведь плана никогда и не было. Похищенных омег он не хотел оставлять в живых. С ними было так просто.       — Это комната для гостей, — негромко сказал альфа, когда зашёл в маленькую грязную комнату. — Ты среди них почётный, хах.       Его зловещая улыбка не сходила с лица. Он будто держался за свой старый привычный образ, который видели омеги перед смертью: образ безжалостного маньяка, больного извращенца, бесчувственного социопата, не испытывающего жалости и пугающего одним своим видом. Но перед Казухико ему не хотелось быть монстром. Он пока и сам не знал, каким хотел бы быть, но явно не тем, кто скидывает задушенных юношей в колодец. Но так ли просто оголить свою сущность перед другим человеком, да и надо ли это вообще? Остался ли за этим образом Человек?       Мальчик молчал. Он всё ещё не понимал, чего от него хотят, и просто сидел на попе, не касаясь стены. В нём не бушевали страх и тревога, как у тех, кто был тут до него. Оттого он чувствовал себя куда спокойнее.       — Болит? — Мамору подошёл ближе, присел напротив и отодвинул чёрные пряди, скрывавшие синяк на щеке. — Надо было сразу слушаться — и этого бы не случилось.       — Не трогай меня, — рявкнул омега и повернул голову в сторону, чтобы волосы снова упали на лицо. Но мужчина вновь их убрал, теперь уже за ухо, а большим пальцем слегка провёл по синяку. Вокруг небольшой раны вся кожа была багрово-синяя.       — У тебя очень тонкая кожа. Видно каждую вену. Так по всему телу? — Двигаться было особо некуда, так что мальчишка стерпел лёгкое поглаживание, хотя продолжал смотреть в сторону.       С щеки Мамору перенёс руку к острому подбородку и приподнял чужую голову, чтобы рассмотреть шею. Всего один раз он схватился за неё, один раз сжал пальцы, лишая возможности дышать, но этого хватило, чтобы по бокам остались следы от надавливания. Словно произведение искусства. Ему доставляло удовольствие вспоминать этот миг, несмотря на риск случайно прихлопнуть птичку ещё в общежитии.       Если бы парень тогда не послушался — стал бы он на самом деле его убивать? Хотел ли он именно этого? Обрадовался бы, если бы это случилось, или стал бы себя винить? Вряд ли. Мамору не знал, что такое чувство вины, но расстроился бы точно.       Когда он находился так близко, шум мыслей усиливался. В голове всплывали сны и воспоминания о фантазиях. О тонкой шее, о тонких косточках, о глазах, похожих на неживые, кукольные, и лишённых чувств и блеска сами по себе, по своей природе.       Он отстегнул цепь, взял мальчика под локоть и стал поднимать. Через мгновение он оттащил его на матрас и кинул на спину. Руки Хико были связаны спереди и не мешали лежать ровно, но он тут же скривился, приподняв запястья к носу. Мужчина навис сверху.       — Я не хочу тут лежать! Мне противно… Тут ужасно воняет. Пожалуйста, я готов спать на полу, только не здесь! — затараторил омега. Его тело покрылось мурашками, он жмурил глаза и старался не шевелиться лишний раз, потому что кровать была ему противна от и до.       Он не боялся нависавшего сверху огромного мужчины или того, что может с ним случиться. Его напрягала только кровать — настолько, что он не мог нормально дышать.       — Думаешь, я буду заботиться о том, чего ты хочешь? — Мамору смотрел на чужое лицо, но говорил вовсе не то, что думал. Нет, быть искренним — значило быть слабым.       — Да мне всё равно, только не здесь, пожалуйста! — Казухико посмотрел в глаза похитителя почти жалобно, и тот растерялся.       Но быстро взял себя в руки.       «Думаешь, мне не плевать на тебя? На твою жалкую жизнь? Что ты вообще тут делаешь?»       Он не стал ничего менять. Лёгкий удар по рукам заставил их опуститься от лица, а потом он схватил мальчика за горло одной рукой. Кровь снова прилила вниз. Член стал твердеть, брюки чуть оттопырились, а внутри нарастала радость и предвкушение — словно сбывалась мечта. Казухико двумя руками взялся за основание чужой кисти, слегка сжимая в ответ. Скорее инстинктивно, пытаясь не дать себя задушить, но маньяк смотрел только в его глаза, которые так же смотрели в ответ.       «Задержал дыхание и не дёргается. Догадывается, что это принесёт мне радость, и старается не дать этому случиться? Слишком спокоен для своего положения. Но я практически не сжимаю».       Альфа отпустил шею, чтобы разрезать верёвки на ногах, а затем резко стянул с мальчика штаны. Понимая, что не имеет сил сопротивляться, тот особо не махал ногами. Когда остался только в белье, прижал ноги к себе.       — Боишься? — с ухмылкой спросил альфа, хотя в чужих глазах не находил и намёка на страх. Ответа не последовало, юноша лишь отвернул голову, и волосы упали на лицо. Ну и пусть молчит. Пусть терпит, раз так хочет.       Бельё тоже было стянуто, и мальчик опустил связанные руки вниз, пытаясь прикрыть всё сокровенное. Он стал чаще дышать. Волнение резко возросло.       Девственник.       Мамору, словно на автомате, схватил стоящую на тумбе старую смазку и обильно выдавил себе в руку. Обычный лубрикант, без запаха и особых свойств, наконец-то пригодился. Мужчина прежде даже не вспоминал о нём. Так почему же сейчас?..       Следом он смазал половину своего разгорячённого органа, которому не терпелось ворваться внутрь тощего тела. Остатками провёл по сжатому анальному колечку.       Казухико, представляя, что его ждёт, замер, не издав ни звука, словно готовясь погрузиться в ад. Он совсем не знал, что делать. Понимал, что не способен постоять за себя, не сможет отбиться и сбежать. Он никогда не отличался физической силой. И желанием жить. В нём сразу проснулась жертва, выбравшая путь терпения. Потому что насилие можно перетерпеть, верно? Это казалось таким простым и знакомым решением. Всё закончится — и тогда можно будет поплакать, пожалеть себя.       Никак не подготовив омегу, альфа начал входить так. Казухико неприятно простонал, сжал зубы и напрягся всем телом. Дыхание перехватило оттого, что нечто огромное без пауз проникало всё глубже, словно в него входили трубой или бейсбольной битой. Было ужасно больно, но он терпел, как и собирался.       — Посмотри-ка, — снова с ухмылкой произнёс альфа, разводя ноги и глядя вниз, где вошёл почти до упора. Лобок и низ живота юноши немного выпирали, и Мамору провёл ладонью по этому месту, явно наслаждаясь видом. — Ты такой худой, что, когда мой член внутри, его видно снаружи.       Но мальчик не спешил любоваться этим, продолжая лежать без движения, стискивая зубы и сжимаясь внутри, доставляя тем самым особое удовольствие. Что вызывало больший дискомфорт — сам процесс или место? Было непонятно.       Первое резкое движение — и омега громко закричал, больше не в силах терпеть молча.       — Нет-нет, хватит, очень больно! Помедленнее! Прошу! Я ведь не отбиваюсь!       Мамору услышал его, поэтому, почти полностью выйдя, продолжил двигаться медленно, а потом снова схватил мальчика за горло, постепенно набирая темп. И чем быстрее он вдалбливался, тем сильнее сжимал его глотку.       Возбуждение было адским.       Наконец-то Казухико здесь, на этой кровати, в этом доме, сжатый сильной рукой. Ему практически не давали дышать, но всё-таки ослабляли хватку, когда мальчишка оказывался на грани обморока. Мужчина прекрасно знал, сколько времени требуется для этого при такой силе удушения. Опыта у него было предостаточно. А убивать его он не собирался.       Но продолжалось всё это не так уж долго. И хотя иной раз он мог истязать жертву часами, сейчас, добравшись до желаемого, он быстро кончил внутрь. Причём так, что простонал сам и замедлился. Руку с горла он тоже убрал, и Казухико громко закашлял от непривычки. Его глаза были полны слёз, но он даже не взглянул в лицо насильника, стараясь тут же уйти в себя.       — Нравится, когда он внутри? — Мамору смотрел на чужое лицо и просто не верил тому, что видел. Да, глаза омеги были мокрыми, но исключительно от боли. Казухико не тошнило, он не пытался закрыть нос, не кричал, не демонстрировал отвращения, как все те другие. Ему не было противно, и чужой яркий запах не вызывал в нём звериного ужаса. Это было так непривычно, даже будто неправильно. Но благодаря этому не хотелось убивать мальчика, а наоборот — хотелось идти дальше, сделать нечто иное. Что-то большее. Чего Мамору никогда прежде не делал.       Свою руку альфа перенёс на член юноши, обхватил и начал водить вверх-вниз. Казухико заслуживал поощрения.       — Прекрати, хватит трогать там, не надо! Ты же сделал, что хотел!       Мальчик потянул руки вниз, пытаясь убрать чужую руку, и альфа даже не мешал ему, наблюдая довольный сверху. Всё равно у него не получится. Свободной рукой мужчина убрал прилипшие чёрные волосы и увидел раскрасневшееся лицо и немного приоткрытый рот из-за глубокого дыхания. От стимуляции омега начал постанывать, прогнулся в спине, не в силах бороться с чувствами, а от каждого движения ярко ощущал внутри пульсирующий член.       — Тебя в первый раз так трогают? — подметил мужчина, сжав член сильнее и начав двигать рукой активнее. — Не стоит сопротивляться, это же просто природа. Чем больше терпишь, тем хуже тебе будет.       Но мальчик старался держаться. Думал о том, что с ним сделали и что продолжают делать. Не хотел радовать своего похитителя, но, в конце концов, и правда не смог сопротивляться стимуляции, кончив в чужую ладонь.       Слёзы текли из глаз. Он еле дышал и пытался сдерживать хныки. Трясся. Повернул голову вбок и проливал молчаливые слёзы в матрас. Всякое с ним в жизни было, но насиловали его впервые, и он не знал, что делать и куда себя деть.       Альфа вытащил свой член, отпустил чужой и отстранился. Вид омежки, который тут же принял позу эмбриона, доставлял невероятное удовольствие. Даже несмотря на то, что тот хныкал. На кровать начала выливаться сперма, спущенная внутрь и смешанная со смазкой, лишь немного разбавленная кровью. Лубрикант всё-таки помог — немного, но облегчил задачу.       — Вставай. Тебе же было противно тут лежать.       Мальчик не послушался, и мужчина схватил его за руки, поднял насильно, возвращая на пол, и по-новой обмотал цепью. А после кинул в парня его вещи, которые прежде стянул.       Сам Мамору вышел из комнаты, спустился вниз, потом на улицу до своей машины, чтобы забрать из багажника чемодан.       Можно было и правда отправиться на машине в путешествие — посмотреть на природу, на то, как цветёт сакура, побывать в новых местах. Но вместо этого мужчина привёз свои вещи сюда, словно не собираясь покидать это место ближайшие недели.       Но это не так. До магазина съездить всё-таки придётся.       Положив чемодан в гостиной, он сразу подумал об отсутствии здесь какой-либо еды и средств для длительного пребывания. Тем более для двоих. Но отсюда можно было доехать до небольшого города и прикупить всё необходимое, ибо возвращаться в Токио он не горел желанием.       Его тяжёлые шаги, когда он поднимался по лестнице, заставили Хико вздрогнуть. Мальчишка тут же утёр лицо руками, потому что не хотел, чтобы альфа видел, что он плачет. Будто слёзы означали проигрыш, слабость, которую он не хотел показывать. Но Мамору сразу всё понял, когда заметил, что лицо красное, хоть его и прятали за отросшими за эти месяцы волосами и отворачивались.       — Я уеду. Ты сидишь здесь и ждёшь. Я спрашиваю лишь один раз: если тебе что-то нужно — говори сейчас. Другого шанса не будет.       О чём он вообще? На какой ответ рассчитывал? Ждёт ли, что Казухико начнёт просить еды, воды, одежды или лекарств. Вопрос, который он задал, прозвучал будто сам собой. И возможно, на него нет правильного ответа. Но мальчик не смолчал:       — Мне надо домой, — его голос, несмотря на обстоятельства, звучал твёрдо и уверенно. Мужчина не стал комментировать его ответ и просто вышел из комнаты. Но когда почти спустился вниз, снова услышал чужой голос: — Стой! Стой!       Мамору сжал кулаки и шумно выдохнул, возвращаясь.       — Надумал?       — Пожалуйста, откройте окно… здесь нечем дышать.       Единственная просьба была исполнена. Мужчина приоткрыл окошко. Отверстие было небольшим, но помогло проветрить комнату. После этого он снова спустился, сразу же вышел на улицу, запер дверь и уехал на машине в ближайший городок.       

***

             Туалетная бумага, освежитель, сухие и влажные салфетки. Порошок для ручной стирки, небольшой тазик для этого же. Разного рода продукты: печенье, чипсы, сухарики, несколько пачек риса, водоросли, и так по кругу. Целая телега, набитая всем и сразу.       Мамору прохаживался между рядами и закидывал всё, что, по его мнению, понадобится. Всё, что не требовало заморозки, ибо в доме отсутствовала рабочая морозилка. И пристально присмотрелся, только когда доехал до отдела с постельным бельём и полотенцами. Перед глазами возникла картина того, как мальчишке плохо от запаха, как его крутит от мерзости, как противно ему было лежать там. Альфа смущал его куда меньше, чем кровать.       Прежде Мамору не задумывался ни о внешнем виде комнаты, ни о запахе, потому что лежавшие там прежде омеги не заслуживали чего-то большего. Они не люди. Ему было плевать на них. Но теперь он почему-то злился, думая о том, чтобы положить мальчишку туда снова. Словно и самому стало противно от крови тех, кто гнил в колодце. Если он снова его возьмёт — а он точно это сделает, — то условия должны стать лучше.       Он схватил пару комплектов постельного белья, несколько полотенец и направился к кассе. Сотрудник магазина слушал новости по радио, вздыхал, что даже не сразу заметил, как к нему подъехали с тележкой.       — Прошу прощения, господин, — сразу поклонился он и принялся пробивать товары. — Эх, такой ужас, правда?       — Простите? — Мамору немного поднял бровь и мягко улыбнулся, отодвигая свои мысли на задний план.       — А вы не слушаете новости? Говорят, ещё кто-то пропал.       — Ещё?       — Угу, я слушаю новости постоянно. Сейчас разыскивают двух омег, восемнадцати и девятнадцати лет. Приехали покорять Токио и тут же пропали. И они уже не первые! Говорят, их родители расклеивают объявления, ищут как могут. Такой ужас, не правда ли? Сложно быть молодым и красивым, когда вокруг полно психов.       — И что говорят в полиции? Есть подозреваемые? — Мамору смотрел на продавца встревоженно, но не за себя, а за чужие жизни. Словно ему не всё равно. Словно он сочувствует несчастным, и продавец легко на это покупался, вздыхая.       — А, это… да нет. Тел не найдено, так что предполагают, что они просто потом вернутся.       — Так, может, и правда, просто подростковый бунт такой. Сбежали от родителей и развлекаются? — Мамору посмеялся, будто не о чем переживать. Царапина на машине никуда не делась, и хотя лиц он не помнил, понимал, что речь идёт именно о тех двоих. Но они сами виноваты. Никто не заставлял их садиться в машину и ехать за город.       — Не верю я в это! За последний год я слышал несколько таких сообщений. Красивые, молодые, пропали без вести. Сначала по радио один раз скажут, а потом больше не вспоминают.       — Так, может, они просто возвращаются домой? — логично подметил альфа, и продавец задумался.       — Может, и так.       Погрузив покупки в машину, Мамору закурил и задумался. Потом ещё раз проверил багажник, осмотрел сиденья, чтобы убедиться, что нигде не завалялся лишний телефон или другая вещь, принадлежавшая похищенным омегам. Ничего не было.       Каждый раз, когда он уводил подвыпившую жертву из клуба, он выбрасывал её телефон. Каждый раз. Незаметно вытаскивал из сумочки или отвлекал, чтобы забрать из рук и избавиться. А уже потом разговоры и пьяное сознание не вспоминали о том, что телефон был при них. И никому не было дела до этих телефонов. Скорее всего, их хватали наркоманы или другие сомнительные личности, выбрасывали симки и продавали.       И только Казухико было позволено взять телефон с собой. Но не просто так.       

***

             После возвращения в дом мужчина сложил все покупки в гостиной, выпрямился и осмотрелся. Уже давно никто не жил здесь на постоянной основе, да и последний владелец был довольно одинок и скуп, отчего не проводил никакого ремонта. Только главная спальня выглядела неплохо. В ней Мамору и ночевал, когда оставался здесь.       Вода из крана шла неохотно, поначалу ржавая. Электричество работало, хотя рабочих розеток почти не было. Техника на кухне устарела. Одной плите было лет тридцать, не меньше, и то она не считалась роскошной даже в своё время. Посуда и всё, в чём можно было готовить, были такие же. Мамору пожалел, что не прикупил пару новых кастрюль и тарелок.       — Ты будешь рис? — спросил он, когда зашёл в гостевую комнату, но обнаружил, что мальчик спит на полу. Причём довольно крепко, даже не замечая, что к нему подошли.       «Видимо, нет. И что с тобой дальше делать? Оставить тут?»       Осмотревшись ещё раз, альфа подумал, что эта комната не подходит для того, чтобы Казухико оставался здесь. Было очевидно, что он не собирается убивать его, а лишь держать взаперти. Для этого он и украл его во время отпуска, привёз сюда свои вещи и накупил всего для проживания.       Мамору и сам не знал, как долго планирует это делать и что в итоге будет с Хико. Но душа была спокойна только оттого, что птичка, наконец-то, в клетке. Словно всё встало на свои места, или почти встало.       — Старый дегенерат, куда ты заныкал ключи? — Альфа шарил по тумбочкам и ящикам своей спальни, куда уже перенёс чемодан — и даже повытаскивал одежду, бросая её на покрывало.       Комната была большая и приличная, с широкой кроватью, мягким матрасом и неплохой мебелью. Где-то тут была спрятана старая связка ключей от разных комнат дома, которые прежний хозяин позапирал. Прежде этот дом принадлежал его дяде.       В целом эта территория с особняком всегда принадлежала их семье. Когда-то богатый именитый род жил здесь большим составом, вместе с прислугой. Члены семьи передавали имение детям, а те — своим. Эта земля служила домом предкам Мамору сотни лет, подвергалась реконструкциям и перестройкам. После Второй мировой войны, когда в дом приехал англичанин-омега, которого прадед Мамору взял в младшие мужья, дом перестроили в последний раз.       Прадед так любил нового мужа, что был готов на всё, отчего отринул привычный японский стиль, чем гневал родственников. Но поскольку был главой клана, никто открыто не возражал. Постепенно дом пустел. В нём оставалось всё меньше прислуги и родственников. Кто-то переехал в другие страны, и в конце концов здесь остался лишь дядя, у которого не было ни жены, ни детей, а также его младшие брат и сестра с мужем и их новорождённый ребёнок — Мамору.       Дядя ненавидел свою семью. Был скупым и агрессивным, а больше всего презирал сестру, которая хоть и была младшей, но унаследовала всё состояние, включая дом. В ней виднелись черты англичанки, как впоследствии и в её сыне, который тоже имел пшеничные волосы.       Потом родители Мамору погибли в аварии, всё наследство перешло к дяде, а средний брат уехал в Корею и завёл там семью. Но, помимо наследства, на плечи старшего легла и забота о племяннике.       Когда дядя хотел уже сдать мальчишку в приют, узнал, что сестра успела составить завещание, так чувствовала, что что-то может случиться. Она знала, что брат не жалует её единственного сына. В завещании было чётко прописано: если дядя не будет опекуном мальчика, то лишится всего.       Попытки разобраться с адвокатом привели только к тому, что дядя согласился. В конце концов, это просто ребёнок, которого он отправил учиться в частную школу с проживанием и весь год не видел. Лишь на каникулах Мамору возвращался домой.       Старый скупердяй уволил оставшуюся прислугу, забросил уход за домом и садом, трясся над каждой копейкой. Сам ничего не покупал и никому ничего не давал, хотя банковский счёт семьи был баснословным. Жадность делала своё дело.       Комнаты он запирал исключительно из ненависти к мальчишке. Мамору понравилась библиотека? Запереть! Хотел приехать на каникулы с друзьями? Гостевые комнаты запереть!       Светловолосый мальчик напоминал ему не только мать, нелюбимую сестрицу, но и то, что когда-то в дом пустили бриташку, который устанавливал свои порядки. Будто проклятие! Ведь именно после этого семья начала распадаться и разъезжаться.       С дядей Мамору жил в вечных ссорах, ненавидел его в ответ. Терпел от него побои, проклятья, оскорбления и унижения. Но мальчику повезло: дядя был заядлым курильщиком и умер от рака, как раз когда Мамору стал совершеннолетним.       Всё наследство и дом законно перешли мальчишке, потому что второй дядя, который был средним ребенком, когда-то написал отказ от наследства перед своим переездом в Корею. Получив деньги, Мамору тут же съехал в Токио, не собираясь тратить время на старый дом. Хотел начать жить заново и ни в чём себе не отказывать.       Но теперь, желая отпереть старые двери, он рылся в комнате в поисках ключей.       — Ну наконец-то!       Они нашлись в старой коробке под кроватью. Внутри были также фотографии, письма, какие-то украшения. Хлам, который должен служить воспоминаниями, но на который Мамору было плевать. Он не собирался разглядывать всю эту чушь и тратить время на неуместную ностальгию.