Восемь фаз луны

В глазах Виктора отражается бездыханное тело Виктории Ливенштайн. Она выглядит так красиво, словно кукла, которой поигрались и затем не аккуратно бросили на траву. Предыдущая смерть, произошедшая на его глазах, была другой. В ней не было и тени той красоты, налет которой все еще остается у Виктории. Ее кожа еще не лишилась остатков жизни, но по-прежнему выглядит более насыщенной, чем кожа самого Виктора. Вдох. Он не может отвести взгляда в сторону, как бы сильно не старался — безуспешно. Его манит эта безмятежность, застынувшая навсегда на лице юной мисс Ливенштайн. Выдох. Вокруг давящая тишина, настолько плотная, что трава, раздуваемая вечерним ветром, звучит подобно дробному выстрелу. Роберт стоит напротив Виктора. Желваки на его лице дрожат от напряжения. Его лицо искажено гневом, смесью из страха, боли и отчаяния. В руке профитроль, случайно зацепленный с ближнего стола перед тем как уйти в лабиринт. Тот, который он не успел надкусить, в отличии от своей невесты. Если так будет правильно выразиться, касательно девушки, которая не успела ей стать, как ее жизнь оборвалась. Он не трогает Виктора руками, но неожиданно делает шаг к нему и резко, настойчиво протягивает ему пирожное. Карамельные нити блестят в свете фонарного столба, облипляя профитроль, словно паутина. — Ну? Хочешь есть? — процедил он сквозь зубы, держа десерт прямо перед лицом Виктора. Он сохраняет прежнее положение, не сделав ни единого шага и даже не моргнув. Только чуть сильнее сжимает челюсть, удерживая внутри всё, что нельзя показать. В нем нет той энергии, которая могла бы воспротивиться порыву молодого Фламеля. Виктор опустошен настолько сильно, что даже если ему в лицо плюнут, то он не проявит ни единой эмоции. К счастью, этот цирк прерывается. — Довольно! — тихо, но резко произносит Сиенна Фламель, прерывая шоу устроенное Робертом. Она оказывается рядом с ними в несколько шагов, и тянет Роберта за локоть, заставляя убрать руку от лица камердинера. Профитроль падает на землю, расколовшись в траве. Роберт медленно делает пару шагов назад, словно теряя опору под ногами. Виктор прикрывает глаза, пытаясь унять поднимающееся внутри раздражение. Пытаясь найти логику в действии Роберта. Но он терпит неудачу. Стоит раскрыть глаза, как их взгляды с молодым господином пересекаются впервые с момента обнаруженоя шестеренки часов. Роберт смотрит так, словно готовиться вынести приговор, не разбираясь. Основываясь на увиденном, потому что все факты на лицо. Потому что за несколько лет странствований в одиночестве он привыкает полагаться только на себя, на увиденное собственными глазами. Виктор же молчаливо выдерживает этот металлический тяжелый взгляд. Закусывает внутреннюю сторону щеки до боли, способной забрать все внимание на себя. Отвлечь. Разносятся быстрые шаги, не семенящие, а размашистые. По ветливатой тропинке к ним приближался семейный врач, исправно составляющий компанию Виктору несколько лет. Тот, кто видел самое отвратительное проявление болезни. Эммануэль — высокий, красивый, с уверенными движениями. На его безупречно завязанном галстуке можно рассмотреть серебряную булавку, переливающуюся на свету. За ним, чуть в стороне, шел еще один мужчина. Молодой, с внимательным лицом, на котором читалась неподдельная серьезность. Словно он приступил к работе сразу после телефонного звонка. Заранее представил обстоятельства и причину происшествия. Виктор узнает его не сразу, но когда он приближается, то в голове имя Чанселлор Юэнс загорается подобно лампочке. Они с Виктором были ровесниками и самое важное друзьями и это усиливало напряжение. ‘Куда еще хуже?’ — проносится в голове камердинера. Судьба испытывает его. Толкает навстречу с теми, с кем думал никогда больше не пересечется. Не при таких обстоятельствах, не тогда, когда первым подозреваемым является сам Виктор. Его прошлое следует за ним по пятам, словно Роберт — тот, кто привез его с собой из дальних стран. Тех, в которых Виктору лишь предстояло оказаться… — Доброй ночи, мое имя Чанселлор Юэнс, — голос режет слух, подобно тому, как мясник рубит мясо. — Я прибыл сразу как получил ваш звонок, комиссар, — молодой человек кивает в знак приветствия Роберту II Фламелю. Ни у кого не возникает сомнений касательно того будет ли добыта истина случившегося, поскольку сам Роберт II вызывает детектива. Вслед за его словами начинается действие. То, которое становится отправной точкой. То, возвращаясь к которому некоторое время спустя, кому-то станет стыдно, а кто-то лишь убедиться в правильности своих действий. Семейный доктор — Эммануэль присаживается, склоняясь над телом Виктории Ливентштайн. Его руки быстро и без лишних слов проверяют пульс, отгибают веко и после дотрагиваются до охладевших пальцев. Вся красота юной девушки в этот момент кажется чужой и жесткой — как у безупречной статуи. — Она мертва, — спокойно, констатируя факт, произносит он и поднимается на ноги. Чанселлор в свою очередь замечает нечто блестящее в траве, ту самую шестеренку, которая могла принадлежать лишь двум людям в этом огромном богатом поместье, стены которого пышут историей. Молодой детектив присаживается на корточки, щурится, словно пытается разглядеть незаметное обычное человеческому глазу. Он аккуратно двумя пальцами берет ее, осматривает на свету, не торопясь. — Часы? — спрашивает он вполголоса, но так, что все слышат. В ответ раздается лишь рокот сверчков. Чанселлор поднимается. Его короткий, быстрый взгляд скользит сначала по Роберту, а затем по Виктору. Виктор замечает холодный, цепкий взгляд, в котором нет ни страха, ни уважения. — Кого видели с ней последним? Молчание прерывается всхлипом Робина, который отчаянно хватается за подол платья Сибил. Чанселлор выдерживает паузу и, словно мягко, но неумолимо нажимая: — В следующие несколько часов я буду задавать много вопросов. И лучше отвечать сразу. Рано или поздно я доберусь до истины, так что не будем тратить время впустую. Он осматривает стоящих, прежде чем замечает бледное лицо Виктора. — Сэр Виктор, — две семьи и прислуга тут же поворачивают голову на камердинера, удивленно смотря на того, стоит детективу обратиться к Виктору, — Вы будете первым. И его голос, спокойный и вежливый, почему-то отпечатывается в сознании страшнее любого крика. Детектив переводит свой взгляд на Роберта II, словно интересуясь кто именно владелец поместья. Мужчина стреляет глазами в сторону своего сына. — Сэр Роберт? — он дожидается едва заметного кивка, — Куда мы можем пройти для допроса? Молодой хозяин поместья хмурится. Он осматривает место смерти еще раз, останавливаясь на месте обнаружения шестеренки. Ему приходится сдерживать себя, чтобы не достать собственные часы и проверить не выпала ли его. Словно под подозрение попадает сам. Словно не может доверять ни единому человеку в радиусе 40 гектар. — Пройдемте за мной, — Роберт выходит по ветвистой тропе из лабиринта цветочного сада, не оборачиваясь. Он прекрасно знает, что за ним и без того проследовал детектив и резко ставший немногословным Виктор. Что, разумеется, не столько напрягало, сколько приносило удовольствие. Прислуге стоит молчать. — Никто не покидает территорию до моего разрешения. Ни один гость, ни один слуга. Это ясно? — Чанселлор обращается к присутствующим, прежде чем следует за хозяином поместья. В саду остается доктор, констатирующий время смерти. Именно он остается вместе с родителями Виктории Ливенштайн, которые словно завороженные уставились на тело дочери. Их окружает прислуга Фламелей, которая старается увести с места происшествия, не позволяя вмешиваться в работу. Роберт II Фламель и Сиенна переглядываются, прежде чем Сиенна кивает Сибил, чтобы та увела Робина как можно дальше от лабиринта. Сама же Сиенна облизывает нижнюю губу и еще раз оглядывает место происшествия, останавливаясь на безмятежном лице Виктории. Сад постепенно вновь наполнился голосами, тихо перешептывающимися Тео и Анной. Родители представителей знатных семей молчаливо стоят на расстоянии вытянутой руки. Хрупкая надежда на союз с оглушительным треском раскалывается. Несколькими минутами позднее, когда Роберт проходит в дом, на подъезде к поместью доносятся звуки приближающейся полиции. Благодаря близкому расположению к черте города, им не приходится находиться наедине с мертвой долго. Трое молодых мужчин заходят в комнату двумя дверьми дальше кабинета на первом этаже, оказываясь там, куда обычно гостям вход воспрещен. Это небольшая продолговатая комната, окна которой выходят на псарню. Сквозь плотно задернутые занавески просачиваются тонкие полоски света, делящие старый потертый ковер на полоски. Виктор включает свет, благодаря чему комната становится освещена тусклым светом. Под пристальным наблюдением Роберта он обходит дубовый овальный стул, отодвигает стул и садится. Его действия резкие. — Не ломай мою мебель, — холодно произносит хозяин дома. Сам устраивается на кресле в углу комнаты и в одном из нижних ящиков комода среди прочего он находит пачку сигарет. Роберт подвигает к себе старый позолоченный подсвечник с углублением, которое можно использовать в качестве пепельницы. Его нервы обострены. И в том, как он открывает пачку и зажимает сигарету, едва не ломая ее у самого основания, отчетливо прослеживается настроение Фламеля. Роберт игнорирует присутствие детектива, устремляя взгляд на Виктора. Он, в свою очередь, внимательно смотрит за молодым детективом. За тем как его бледная, почти прозрачная кожа, через которую заметны тонкие линии вен, окрашивается в блеклый желтый цвет от лампы. Его взгляд из-за бледных стеклянных серых глаз, проходит насквозь, заглядывая в душу. На шее Чанселлора завязан легкий серо-голубой платок, пожалуй, эта единственная деталь намекающая на возраст. Все остальное создает ощущение того, что он никогда не был молод. Чанселлор подходит ближе ко столу. Его руки собраны за спиной в замок, а движения медленные словно нарочно. Он скользит взглядом по деревянной поверхности стола, упираясь в лежащее ровно, словно по линейки, ладони Виктора. Край руков пиджака задирается, оголяет запястье. Часы. — Как давно у вас эти часы? Чанселлор уже знает ответ. Ему известно, что это фамильная ценность семьи Ладимит, которая переходит Виктору при поступлении в институт. Он знает только по той причине, что пять лет назад уже задавал данный вопрос при других обстоятельствах. Виктор не отрывает взгляда от лица детектива, отвечает ровно: — К концу лета исполнится восемь лет. — Фамильные или подарок? — И то, и другое. — Приходилось ли вам их чинить? В углу комнаты щелкает зажигалка. — Не в этом году. В последнее время были проблемы с механизмом. — Но вы не отдали их в мастерскую, так? — Да. Чанселлор отодвигает стул, плавно опускается на него и принимается доставать блокнот для записи ответов. — Где обычно хранятся ваши часы? Виктор закусывает внутреннюю сторону щеки. — Я… не снимаю их. Роберт хмыкает громко. Реакция более чем предсказуема, раздражающая. — Вы когда-нибудь их теряли? Или давали кому-то? — Нет. Чанселлор делает пометку на листке блокнота, открыв тот в середине. Его запись размашистая, нечеткая. Ручка с изогнутым наконечником скользит по листу. Виктор напрягает зрение, чтобы убедиться в собственной догадке. Ручка является предметом роскоши, тем самым, который его давний знакомый получает в подарок на день рождения от одной очень влиятельной семьи. Той, которая, по его собственным подсчетам, уже должна была перейти порог поместья. — Вам знаком часовой мастер Брезель, на улице Лан? — голос Часеллора ровный, скорее даже, мертвенно-спокойный. — Да. Он менял пружину прошлой осенью. — Механизм латунный? — Да, как и внутренние шестерни. Чанселлор поднимает взгляд. Он не улыбается. Но в его глазах читается: ‘Мне уже это известно’. Молодой мужчина переворачивает лист. — Шестеренка, найденная у тела Виктории, идентична часовой. Края спила выглядят свежими. Полагаю мастер подтвердит мое предложение. Вы уверены, что не ремонтировали часы с осени? — Уверен, Чанс, — Виктор запинается и тут же поправляет себя, — Чанселлор. Роберт выпускает сноп дыма, заполняя всю комнату запахом табака, от которого камердинера морщится. Фламель не смотрит на Виктора, переводит внимание на детектива. Во взгляде нет ни намека на доверие, несмотря на то, что он прибывает по просьбе отца. Этот Чанселлор общается мягко, по мнению Роберта, так, будто встретился с давним знакомым за стаканом виски. Однако всё равно чувствуется: он ждет каждого ответа камердинера. — Странно. Такая деталь вряд ли выпала бы просто так, — в голосе Чанселлора пробегает тень сомнения, он задерживает ручку над бумагой, отводит взгляд на руки. Виктор игнорирует замечание. Плечи его не опущены, но будто становятся ниже. Вдох-выдох. Тихий, неглубокий, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Позволяющий пополнить запас кислорода еще на пару минут, отсрочить поступление углекислого газа. Ему кажется, будто эта небольшая, спрятанная от людских глаз комната, наполняется не просто табачным дымом, а запахом гари. — Сейчас мы попробуем восстановить картину произошедшего, без обвинений, — детектив произносит едва ли не тепло, что не ускользает от Роберта, — Правда - не более чем правильная последовательность событий. Молодой господин сжимает подлокотник кресла, впиваясь пальцами в обивку. Один из присутствующих в помещении играет в игру, которая приходится ему не по душе. Игра, в которой главная цель — обвести остальных вокруг пальца, вывернув в нужное русло. И, в отличии от Роберта, остальные двое прекрасно знают правила этой игры. Она является одной из любимых забав в прошлом, во времена студенчества. — Когда в последний раз вы видели Викторию до ужина? — Она была вместе с остальными гостями в цветочном саду. — А после? — Около входа в лабиринт. — Кто был рядом, когда вы ушли в сад с Робином? — Господин Роберт, — его пальцы белеют от нажима. — И где же вы находились во время заключения помолвки? — В саду вместе с Робином. Мы ловили жука. — И когда вы вернулись? — Несколько минут после заключения помолвки, после подачи главного десерта. Я вернулся с банкой в цветочный сад, и… — И оставили ребёнка одного? Виктор бросает на детектива тяжелый взгляд. Чанселлору становится некомфортно, но он держится. Нельзя допустить, чтобы у хозяина дома возникли сомнения в его профессионализме. Виктору же необходимо собраться с мыслями, не позволить себе сказать лишнего в присутствии Роберта. — Он убежал раньше. Я не заметил. Чанселлор делает короткую заметку. — Удивительно. Кажется мальчик вам доверяет, не так ли? — Я не могу дать ответ на ваш вопрос. Слышится громкое дыхание с конца комнаты, оно настолько сильное, что способно оглушить. Перебивает даже звук бешено ударяющегося о грудную клетку сердца Виктора. Он держится из последних сил от того, чтобы обессиленно не рухнуть на стол. Ему необходимо оставаться невозмутимым. — Как давно вы были знакомы с Викторией? — в его вопросе нет обвинения, скорее нечто похожее на бросание камушка в воду. Он смотрит где круги пойдут шире. — С подросткового возраста, наши семьи общались. Виктор замечает как меняется взгляд Роберта. Тот замирает на мгновенье, забывая зачем занес сигарету над подсвечником. Они встречаются взглядом, словно общаются телепатически. Но не на один из своих вопросов Роберт не получает ответа. Виктор ему не доверяет, что взаимно. — Вас удивило, что именно она стала невестой Роберта? Или вы знали о помолвке заранее? Виктор кладет пальцы поверх своего запястья, перекрещивая те. Обычный жест, который помогает детективу выбрать другую ветку допроса. Выстроить последовательность событий, необходимую для понимания без поспешных обвинений. — Возможно, вы лишь догадывались о том кто именно станет невестой? — Я готовил вечер, не зная деталей. Господин Роберт предпочел не перегружать меня после болезни… Чанселлор тут же быстро черкает в блокноте. — Значит вы близки Роберту III? Вместо ответа он отмечает сжатые в тонкую линию губы. Так, будто бы в лицо камердинера было высказано оскорбление. — Вас не удивляет, что ребенок доверяет вам больше, чем кому бы то ни было здесь? Виктор снова кладет руку на запястье, слегка почесывая то. Чанселлор задает правильные вопросы, но в присутствии хозяина дома никогда не получит на них честный ответ. — Вам стоит задать подобный вопрос мисс Сибил, если хотите услышать ответ. Мой же будет субъективен и не поможет. Чанселлор меняет интонацию еле заметно. Словно нажимает на тонкую жилу: — Вам... не было неприятно, узнав о том, что невеста Виктория? Она красива. Высокого положения. Вам, вероятно, приходилось сравнивать. Себя — и её. Виктор сжимает пальцы на коленях. Словно хочет что-то сказать. Но не может. Чанселлор говорит тише: — Вы не хотели её смерти? Тишина нарушается треском лампы. — Я бы не стал говорить это даже если бы хотел. На лице детектива появляется легкая улыбка, довольная. — Именно поэтому вы мне интересны. Он поднимается, кладёт ручку на папку. Затем смотрит на Роберта в упор. Взгляд говорит о том, что допрос камердинера окончен на данный момент. — Следующий вопрос, возможно, будет к вам. Чанс смотрит на Роберта с тонкой улыбкой краем губ. В ней нет насмешки лишь приговор: ‘Тот, кого вы так быстро отдали под сомнение, господин Роберт, возможно, единственный, кто вам верен.’ Но Чанс это не говорит вслух. Пока. Роберт предпочитает проигнорировать слова детектива. Он разворачивается и выходит, не дожидаясь конца фразы. Чанселлор остаётся на секунду в комнате, где пахнет только воском, часами и чужим страхом. После выходит в главный холл, пропуская Виктора вперед себя. Он едва слышно произносит ему на ухо: — Важна лишь последовательность событий. Несмотря на бесстрастное выражение лица, в глазах читается благодарность.

***

Комната, в которую с громким ударом двери вошли двое практически идентичных, если бы не разный пол, людей наполнилась холодом. Таким от которого сковывает все внутри, могильным. Длинные черные пальто, строгие костюмы с высоким воротом, прячущие шею. Их движения синхронные, как шаги в ритуале. От них создается впечатление, словно они рождены не в светлых покоях, а в склепе. Их кожа внешне напоминает мрамор, отливая холодом. Они больше похожи на каменные изваяния, созданные искусным скульптором, нежели на обычных людей. Рядом с такими всегда невольно начинаешь чувствовать себя недостаточно красивым, ищешь изъяны там, где их нет. Роберт Фламель первым поднимается навстречу, почти врезаясь в них: —Морг находиться в другой стороне города, господа Хайнс, — произносит он ледяным тоном. — Или вы решили, что в поместье пора ставить катафалк у парадной? Молодой мужчина парирует в ответ медленно, с точностью хирурга: — Мы прибыли по вызову. Покойница не наша прихоть, Фламель. Голос его сестры подобно тени разрастается на всю комнату: — Смерть, как и любовь, никогда не приходит вовремя. Ее глаза обводят холл оценивающе, так словно она пытается понять достойно ли помещение их присутствия. В каждом ее движении читается высокомерие, такое с каким может посоперничать лишь сам Роберт. Такое, находясь в одном помещении с которым, Виктор предпочитает держаться молча. Быть лишь наблюдателем. Фламель, видимо, тоже знаком с близнецами не понаслышке. Вот только он и предположить не может, что именно связывает их. Ему неизвестно ничего о предыдущих отношениях молодого господина, тех, в которые были посвящены близнецы ближе, чем того сами хотели бы. Это та связь, о которой жалеешь. Они вовсе не друзья, скорее неприятели. И в реакции Роберта читается нервозность и злость. Такая сильная, что Виктору становится некомфортно. Роберт готов скинуть их с порога. Он приближается к ним настолько близко, что улавливает хвойный запах и еще нечто терпкое, алкогольное. Однако между ними возникает Чанселлор, он вмешивается и не дает осуществить задуманное. — Они приехали по моей просьбе и нужны мне здесь и сейчас, — его голос тяжелый настолько, что хозяин поместья делает шаг назад. Роберт не пятится, не сдается и даже не думает уступать. Ему просто не хочется выглядеть глупо. Не в глазах Сибил с Робином и тем более не при Викторе. Он сжимает челюсть, отчего в свете ламп желваки на его лице видны отчетливо. Из тени арки наблюдает Виктор. Ему не требуется много времени, чтобы узнать Гелию и Айзека, несмотря на прошедшие несколько лет с момента конца обучения. У них те же холодные, даже несколько звериные глаза, те же приглушённые интонации и двусмысленные реплики, значение которых улавливаешь лишь со временем. Порой при помощи подсказок. Они младше его всего на год, ровесники Роберта III. Когда Виктор учился на факультете искусств, то Хайнсы уже устраивали первые похороны студентов. Их не спрашивали и отдали похоронный бизнес. Родители хотели проверить насколько близнецы небезнадежны. И те превзошли ожидания. Они же хоронили его тётю и дядю. Он помнит, как Гелия держал его руку, пока гроб опускали в землю, и не сказал ни слова. Виктор лишь кивнул, будто прощался за всех.И теперь, спустя годы, они выглядят так, будто не изменились вовсе. Он делает глубокий вдох, чувствуя, как прошлое снова накрывает. С его стороны думать о том, что можно начать новую жизнь в новой роли — глупость. Кем бы он не стал, его знакомства и все события случившееся до будут преследовать по пятам, порой нависая темной практически черной тучей. А некоторые фрагменты прошлой жизни и вовсе способны напомнить о себе россыпью несвязных воспоминаний. Высокая девушка отступает от брата и практически бесшумно, что удивляет больше всего, подходит к Чансу, который едва поворачивается в ее сторону. Присутствующие в комнате видят, как она опускает руку во внутренней карман темного легкого пальто и достаёт тонкий конверт. Он запечатан сургучной печатью с гербом дома Хайнс — вороньей головой, и, не скрывая жеста, передает его Чансу тонкими пальцами. Гелия задерживает их на его запястье. Вся сцена занимает несколько секунд. Но медленно поднимаются брови Роберта, а взгляд разрезает воздух. Деталь не остается незамеченной, как и подозрительно близкие отношения этих двоих. Сибил в другом углу слегка усмехается, откидываясь на спинку кресла. Робин, едва пришедший в себе после увиденного с испачканным ртом от крема пирожных, еще не привыкший к теням взрослых интриг, только моргает, не понимая, что происходит. Мальчик вопросительно смотрит на детектива и рядом стоящих близнецов, а следом поворачивает голову на дядю. Роберт напряжен. Виктор тоже замечает, и ему вдруг становится неуютно. Он видит, как на лице Чанселлора проявляется теплая улыбка, почти такая же, какой он одаряет его самого, когда Роберт выходит из комнаты для допроса. Айзек подходит ближе к Виктору и произносит тихо, отчего у камердинера по затылку идут мурашки. Их близость почти интимная, потому что Хайнсу не знакомо понятие личное пространство. — Ты совсем не изменился, — произносит он спокойно, — Мне казалось, тебе это нужно больше других. — Вы тоже. Как и всегда создаете впечатление, будто знаете, кто следующий, — он следит за тем, как Хайнс бегло осматривает комнату, не заостряя внимание ни на чем конкретном. — Иногда мы действительно знаем, но редко говорим. Чанс тем временем прячет конверт во внутренний карман. Его взгляд снова становится сухим. Работа — прежде всего. — Вам в сад, — тихо произносит Чанселлор Хайнсам, а после поворачивает голову в сторону Сибил и Робина, — Пройдемте. Виктор провожает их взглядом, потирая внутреннюю сторону ладони. Ему кажется, что он обязан вернуться в собственную комнату за лекарством, но есть лишь небольшая проблема. Он совершенно не помнит принимал ли его до этого. Провалы в памяти становятся большей проблемой, чем Виктор только может себе представить. Из-за них теряется доверие к самому себе.

***

Стрелка настенных часов отбивает каждую минуту, которая в повисшей тишине между старшей сестрой Роберта и независимого адвоката только начавшего свою деятельность, звучит подобно набату. Они сидят напротив друг друга. Чанселлор внимательно, не моргая, смотрит на молодую едва коснувшуюся тридцати лет женщину. Сибил же ведет себя подобно хозяйки ситуации. Она целенаправленно не начинает диалог. Роберт II закуривает очередную сигарету за долгий вечер, перекочевавший в глубокую ночь. Его поручение проводить гостей в комнаты на верху и убрать все после приезда полицейских идеально исполнены. Аластор сообщает ему об этом, тихо постучавшись в дверь той самой продолговатой комнаты. Главный дворецкий сообщает, что доктором были выданы успокоительные микстуры. Но внимание заостряется не на состоянии Ливенштайнов или даже собственной матери, а на том, что, по словам Аластора, Виктора нет в комнате. Роберт чиркает зажигалкой, освещая окно, выходящее во внешний двор. Благодаря этому в зону внимания попадает темный силуэт, лежащий на скамейки около глициний. — Не могу сказать, что рад нашей встречи, мисс Сибил, — тишину нарушает Чанселлор. Он не располагает большим количеством времени, чтобы ждать пока дочь семьи Фламель соизволит говорить с ним, — Я, разумеется, имею в виду обстоятельства. Все те же, не так ли? Сибил выпрямляется, руки аккуратно складывает на коленях. Рядом стоит Робин с опухшими от слез глазами и уже чистым ртом, на котором ранее был крем пирожных. — Какое именно из происшествий вы хотите обсудить? Детектив открывает блокнот, пролистывая страницы, на которых пометки разговора с камердинером. Помимо ответов там проскальзывают упоминания эмоций, реакция на конкретные слова, действия со стороны молодого господина Фламеля. — Итак, мисс Сибил, — мягко меняет тему Чанселлор, — Вы видели, как сэр Виктор уходил в сад? — Да. Он ушел вместе с моим сыном до подачи основного блюда. — Они были вдвоём? — Вдвоём. — И больше никто не присоединился к ним? Сибил отрицательно качает головой. — Нет. Я больше никого не видела. Все были заняты тем ради чего собрались - помолвкой. Чанселлор кивает, а после переводит взгляд на Робина. Тот заметно вздрагивает, когда на него обращают внимание. Мальчик словно собирается посмотреть на маму или дядю, но находит в себе силы собраться самостоятельно. Он вскидывает подбородок вверх. Подражает Роберту II, когда тот встречает полицейских прибывших на место происшествия. — Робин, скажи мне, ты был с сэром Виктором весь вечер? Мальчик коротко кивает. — Он никуда не уходил? — Чанселлор уточняет, откладывая ручку в сторону. Робин, неожиданно для всех, дергается и подается вперед. — Нет! Он был со мной! — выпаливает он, — Мы сидели у фонтана. Я… я рассказывал ему про свой корабль. А еще Виктор помогал мне ловить жука! — Помогал? — Он… он даже банку мне дал! Сказал, что я могу найти еще одного, если буду внимательнее смотреть! Роберт напрягается. Его взгляд следит за силуэтом на садовой скамейки, который закуривает. Он видит маленький горящий огонек и то, как дым поднимается вверх. Хозяин поместья слышит каждое слово произнесенное племянником и каждое ранит так, будто Робин этим защищает не просто Виктора, а отнимает у него что-то свое. Внутри вскипает раздражение. — Значит, он оставил тебя хотя бы на минуту? — Нет! Ни на секунду! Он бы никогда! Виктор - он… он добрый! — в детском голосе читается обида от того, что ему не верят. На лице Сибил появляется кривая улыбка, как будто она собирается что-то сказать, но в последнюю минуту предпочитает промолчать. Она не хочет вмешиваться. Ей прекрасно знаком детектив, который не упустит возможности прицепиться к словам, а поэтому молчание — наилучший вариант. — Ты уверен, Робин? Иногда мы можем что-то забыть, особенно когда волнуемся, — Чанселлор обращается к нему мягко, оставляя при этом ощущение, что общается со взрослым. Робин мотает головой, глаза блестят от обиды: — Я не забыл! Я всё помню! Виктор был со мной! Чанселлор пристально смотрел на мальчика. — Ты уверен? — Да! — его голос становится уверенным и решительным, словно понимает, что судьба Виктора в его детских руках, — Он бы меня не оставил. Он всегда… он всегда рядом. Роберт отворачивается, ловит на себе изучающий взгляд Сибил. Её брови чуть приподняты, а в глазах читается немой вопрос: ‘Слышишь?’. — Хорошо. А когда ты ушёл искать Викторию, то Виктор пошёл с тобой? Робин морщится. — Нет…Я сначала бегал сам… Виктор сказал, что отнесет банку в дом, но я забрал ее с собой в лабиринт. Мне хотелось поймать еще одного жука! Я бы забрал их домой и посадил на корабль…А потом… потом я сам увидел Викторию… Роберт смотрит на мальчика и впервые чувствует резкий, липкий укол: Робин верит Виктору так, как когда-то сам верил только семье, верил ему. От этого осознания ему становится душно. Словно кто-то сжимает горло руками. — Значит, Виктор ушёл раньше тебя? — Но он не мог... Он бы не обидел никого! Вдруг Роберту становится противно. Внутри закипает что-то странное. Смешанное чувство — глухая ревность к тому, как Робин говорит про Виктора. Будто о том, кого он любил больше, чем родного дядю. Он неосознанно сжал челюсть. Чанселлор наблюдая за всей этой немой сценой, молча фиксирует каждую деталь, каждую дрожь в воздухе. Перед ним раскрывается картина и истина здесь не только в шестеренке, не только в саду или пропущенных минутах. Истина во взглядах, в этих молчаниях, в сломанных связях между теми, кто еще утром казался семьей. И он знает, что придется копать глубже. Сибил сухо поправляет на коленях складку платья и убирает оттуда невидимую пылинку. Чанселлор отмечает ее демонстрацию усталости от бессмысленных вопросов. — Хорошо, — он делает несколько пометок в блокнот, — У меня больше нет вопросов к вам. Робин встаёт первым, почти спотыкаясь об ножки стула. Он бросает на Роберта взгляд, полный странной, обиженной детской уверенности. Словно уже всё понял. И не про Виктора, а про Роберта. От него не ускользает то безразличие, которое проявляет дядя во время его ответов детективу. Но еще обиднее от слов мамы, которая даже не пытается повлиять на молодого Фламеля. Роберт остается в комнате, смотрит вслед на плотно сжатые плечи сестры и легкие быстрые шаги племянника. Смотрит и не чувствует ни злости, ни облегчения. Только медленное, вязкое предчувствие, что самое худшее еще впереди. Что допрос лишь вершина айсберга, а приезд близнецов Хайнс вестник бури. И когда Сибил и Робин исчезают за дверью, то вместе с ними уходит что-то, чего он не сумел удержать. Роберт думает о том, как легко Виктор стал своим для Робина. Как без усилий заполнил ту трещину, что в нём самом только растёт. Его мысли хаотично скользят не в состоянии зацепить одна за другую, уловить причину, по которой за три года его отсутствия все так сильно изменилось. Его обжигает мысль: ‘А что если он нужен не мне? Или что если ему и не нужен я?’ Тишину нарушает голос Чанселлора. В нем лишь спокойствие и вежливость, что прячет опасность. — Господин Роберт, — детектив подходит ближе, листы допроса в руках, — У меня есть к вам несколько вопросов. — Мне нечего добавить. — Это не о событиях вечера, — он делает паузу, дожидаясь пока молодой господин потушит сигарету, — Это о вашем отношении к подозреваемому. Роберт бросает на него презрительный взгляд, показывающий свое отношение ко всему происходящему за последние часы. На секунду он даже не дышит. — Я не обязан отвечать, — холодно бросает он. Чанселлор улыбается. И их противостояние ощущается более явным, нежели между Виктором и Робертом. Здесь им не приходится играть роли, подстраиваться под обстоятельства. Юэнс свободен от давления. — Верно, но ваша молчаливая враждебность была слишком… явной, господин Фламель. Когда доверие поломано, то всегда есть причина. — Иногда причина в самом человеке, — его ответ резкий. — Иногда - в нас самих. Роберт делает полшага к нему. Не угрожающе, но так, что напряжение между ними становится осязаемым. — Следите за языком, — говорит он тихо, — Или за тем, что хотите им сказать. Чанселлор не сдвигается с места. Только смотрит спокойно, знакомо, напоминает того, чье присутствие было необходимо ранее. Того, кто должен был быть рядом во время помолвки. — Я лишь иду по следам, Роберт, — детектив переходит границу формальности. В конце концов, они остались наедине и их разница в социальном статусе минимальна. Роберт отворачивается первым. Он знает, что если задержаться хоть на мгновенье, то что-то в нем, его действиях скажет больше нужного. Чанселлор кивает, складывая бумаги. И на прощание произносит с нотой укора: — Иногда самое страшное не то, что люди могут уйти, а то, что они могут остаться, — делает паузу, смотря в затылок Роберту так долго, чтобы ему стало дискомфортно, — Но уже не с нами. И в его словах чувствуется сожаление. — Это не твое дело, Юэнс, — зло бросает молодой мужчина и хлопает дверью. Что же, подобное поведение вызывает у Чанселлора неподдельный интерес. Тот, из-за которого в дальнейшем ему придется очень сильно постараться, чтобы найти все детали головоломки поместья Фламель.

***

Майская ночь оказывается полной холодного ветра, дующего со стороны леса. Редкие завывания прерываются лаем собак с псарни и жужжанием майских жуков на ветвях глициний. Сладкий дурманящий запах кружит голову, когда Роберт останавливается под одной из веток. Он расстегивает жилет и верхние пуговицы, галстук оказывается в кармане и торчит из штанов лишь на половину. Ему хочется свободы. Вдохнуть полной грудью и вернуться туда, откуда вернулся. Туда, где нет необходимости выслушивать допрос каждого обитателя дома, цепляясь за их слова. Некоторые из прислуги, на его взгляд, недостаточно умны, в то время как другие чересчур изворотливы в показаниях. Они все и рядом не стоят с тем как ведет себя на допросе Виктор. Взгляды, жесты… Ему ударяет в голову нечто, что может являться правдой. То, как камердинер общается с детективом — игра. Правила, которой известны лишь им двоим. — Блядство, — Роберт сплевывает в сторону и заворачивает за угол, спускаясь по ступеням. Он не ожидает обнаружить Виктора во внешнем дворе дома, такого невозмутимого и спокойного. Со стороны складывается ощущение, что перед ним сидит мудрец, проживший не одну сотню лет. В его глазах безмятежность. — Ты все знал заранее, — не спрашивает, утверждает и садится на садовую скамью рядом. Роберт даже не смотрит чистая ли поверхность под размашистыми ветвями цветущей глицинии. — Про гостей, костюм, десерт, который выберет Сейдж, весь этот цирк… — Я знал ровно столько, чтобы вы не пропустили собственную помолвку, — Виктор не поворачивает головы в его сторону. Молодой господин Фламель не волнует его в данный момент, а слова вылетающие из его рта не более, чем очередная констатация фактов. Виктор действительно знал все заранее, все кроме, пожалуй, смерти Виктории Ливенштайн. О ней он не догадался. Роберт криво усмехается, откидываясь спиной на лавку и кладя руки на ее спинку, едва не задевая затылок камердинера. — Ты ведешь себя так, будто знаешь все лучше меня. — Иногда - да. Потому что, я действительно знаю многое лучше вас. — Понимаешь как именно это выглядит со стороны? — голос Фламеля становится резче, отчего Виктор хмурится. — Мое мнение теперь резко становится важно? — иронизирует, — Выглядит как порядок и подготовка, что и требуется от меня при выполнении обязанностей. — Прекрати общаться со мной в подобном тоне, — Роберт прищуривается, направляя взгляд в сторону Виктора. Его лицо, кажется, выглядит еще хуже чем вчерашним утром, когда тот пересекает кабинет утром после болезни. Слишком явные и темные синяки под глазами, впалые щеки и бледность смешанная с желтизной, так будто его преследует приступ тошноты. — Ты общаешься словно стоишь на шаг впереди меня, но этого никогда не будет. — Хорошо. — Твое слепое согласие со мной или молчание еще хуже. — Может вам тогда следует определиться со своими желаниями? Роберт пинает ногой лежащий под ногами небольшой камень. ‘Какого черта эта прислуга позволяет себе общаться так со мной?’ Виктор не утруждает себя даже взглянуть на сидящего рядом господина. Он невероятно устал и держаться из последних сил от того, чтобы не вернуться на кровать в собственную комнату на втором этаже, окна из которой выходят прямиком на гладь листопадного леса. — Молчание одна из форм вежливости. Вы же терпеть не можете ни его, ни когда вас перебивают. — Прекрати отзеркаливать мои реплики, — произносит грубо Роберт, — Это приказ. — Я всего лишь говорю то, что вижу. — Ты вообще, бл.. Роберт вдыхает большой объем воздуха. Он не может взорваться из-за разговора с кем-то вроде простого камердинера, который забыл о том, где его место. — Знаете, я постоянно ошибаюсь, господин Роберт. И, признаться, не хочу ошибиться тогда, когда это действительно может навредить вам, — за их разговор Виктор впервые поворачивает голову в сторону собеседника. В его глазах Роберт улавливает скрытую боль и сожаление. Отчего на сердце становится неприятно от ранее сделанных выводов, обвинений брошенных в его адрес. Возможно, Робин прав и ему действительно стоило вмешаться? Но ради чего? — Как давно ты здесь? — На лавке? — В доме. Виктор закусывает щеку с внутренней стороны. Его молчание едва начинает действовать на нервы Роберту, когда он все же начинает говорить. — Вас не было три года, кажется, вы уплыли в 1896? Что же, тогда я здесь с 1898. — Что именно должно было произойти с выпускником университета, чтобы он оказался здесь? Беспорядочные связи? Запретная любовь с профессором или, возможно, убийство? — изначально он не собирается нападать на него, но в голове сами собой всплывают близнецы, которые ведут себя подозрительно учтиво по отношению к Виктору. Так, словно они оказывались по одну сторону. Виктор позволяет себе расслабить галстук, сдавливающий шею. — Выбирайте на свой вкус, — на его лице усмешка. Вызов, брошенный хозяину поместья, который Роберт безоговорочно принимает.