Восемь фаз луны

В их глазах мелькают искры, те которые способны стать причиной пепелища. Молодые люди смотрят с вызовом, проверяют кто первый отведет взгляд. — Следи за своим языком, — цедит Роберт. — Вы не можете меня выгнать или уволить, так какой смысл? — Хочешь оказаться за решеткой? — Разве что, вы планируете собственноручно меня посадить. Но для этого придется испортить репутацию семьи, признав, камердинера убийцей. На улице глубокая ночь и даже фонарные столбы уже не горят, но и при таких обстоятельствах Роберт видит отчаяние. Отчаяние того, кому действительно нечего терять. И это интригует. Камердинер, сидящий на расстоянии меньше вытянутой руки, чьи колени едва не соприкасаются с его собственными неожиданно становится интересным. Не каждый станет держаться подобным образом, вступать в блеф. — Не отрицаешь? — Было бы глупо отвечать на ваш вопрос. — Зато проявило бы твою суть, — бросает себе под нос Роберт. — Разве вы не изучали основу тактики? — Виктор не знает зачем продолжает разговор, вместо того, чтобы встать и уйти в собственную комнату. Ему необходим сон, некое подобие отдыха. И пусть мозг не отдыхает, но тело займет горизонтальное положение, напряжение будет снято. Психологически же его ожидают кошмары. Те, от которых он сжимается в позу эмбриона. И молодой господин должно быть ловит смятение на лице, вызванное нерешительностью. — Вы слишком очевидно проявили свое недоверие ко мне во время допроса, а это может повлечь определенные вопросы непосредственно к вам. — Беспокоишься обо мне, но при этом все указывает на тебя. — Теперь не важны даже слова Робина? Задевает. Виктор видит как резко появляется смятение на лице, а следом во взгляде раздражение. — Он ребенок, — грубо произносит Роберт. — Но он ваш племянник. Неужели у вас есть повод для недоверия по отношению к пятилетнему? — У меня есть недоверие лишь к тебе, — и на лице расцветает ухмылка. Она не олицетворяет серьезность произнесенного, а, как кажется Виктору, является одним из способов прикрыть растущий интерес. Словно Фламель делает ответный ход без злости, но с вызовом. Виктор облизывает нижнюю губу. Мысли несвязанные настолько, что подходящий ответ попросту не приходит. И молодые мужчины погружаются в тишину ночи. Виктор задирает голову, показывая всем своим видом незаинтересованность в дальнейшем разговоре. Ему хочется тишины. Попытка остаться наедине с собственными мыслями нарушается молодым господином, но сейчас, после взаимного обмена любезностями, возможность возвращается. — Вам нравится спорить? Роберт молчит. И в молчании кроится слишком очевидный ответ, озвучивать который нет необходимости. А глаза его задерживаются на губах Виктора дольше, чем позволяют приличия. — Ты первый, кто говорит со мной в этом доме на равных, — бросает он. — Разве мы не равны? — берет паузу, — Или, по крайне мере, не были? Молчание. Остатки сигаретного дыма стынут в воздухе, делая лицо Роберта таинственным. Таким, которое можно было бы запечатлеть углем на листе, растирая линии лица пальцем. Застывая на секунду, любуясь, и затем продолжая делать портрет более узнаваемым. Виктор облизывает нижнюю губу. Мысли путаются, ответ не приходит. Роберт усмехается. Ловит это движение. И почему-то не чувствует победы. — Ты раздражаешь меня, — говорит он, — Но хуже то, что я хочу знать, почему. — И что же будет, когда интерес будет утален? — Виктор не шевелится, сохраняя взгляд на мужчине напротив. Камердинер, кажется, не способен на улыбку. Ему знакомы слова и то, что обычно следует за ними. И от того на душе становится особенно тоскливо, потому что найти в молодом господине отголоски тех, кто лишь развлекался с Виктором, экспериментируя - нет никакого желания. Слова Сейдж о том, что Роберт по обе стороны всплывают сами собой, но ее точка зрения не более чем чем ее взгляд на ситуацию. Он может не иметь ничего общего с реальным положением дел. — Вы выглядите, как тот, кому интересно лишь выиграть игру, а после переключиться на другую более интересную, — Виктор не улыбается, не меняется в лице, но в его глазах что-то тихо дрожит. Не страх и не вызов. Нечто гораздо тоньше. Роберт же не отвечает, делает глубокую затяжку, докуривая до самого фильтра, а следом большим пальцем бьет по бычку и отстреливает тот вперед себя. Ответа на вопрос Виктора не будет. Надеяться на подобную откровенность, находясь в тех отношениях, которые между ними — глупость. — Я вызываю раздражение по той причине, что не боюсь вас. Это непривычно? — Никто здесь меня не боится, — бросает Роберт с резкостью, в которой слышится фальшь. Виктор откидывается чуть глубже на скамейку, складывает руки. — О нет, господин, — и пусть он начинает несколько театрально, но следом произносить лишь правду. — Вас здесь боятся. Просто слишком хорошо умеют это скрывать, боясь выглядеть глупо перед кем-то моложе их самих. Миль сжимает ложку, когда вы проходите мимо. А Тео делает вид, что не слышит приказов, чтобы не дрожать оттого, как вы их отдаете. Люсьен… думаю вы сами все понимаете, — он слегка усмехается. Роберт моргает, как будто это было неожиданно лично. — А ты? — Я? Пауза. Тихая. Скользкая. Потом чего Виктор все же добавляет, а его голос звучит довольно мягко: — Я не боюсь. Возможно, это лишь пока? — это звучит как флирт, проходит по грани, могло бы проходить, но Виктор находится не в том состоянии. Он не настроен на игру, потому что чувство усталости одолевает практически с той же силой, с которой было перед тем как свалили его в постель на две недели. Роберт поднимается слишком uмедленно, будто в нем борется одновременно желание уйти и остаться. — Почему ты вообще здесь, Виктор? — Есть несколько причин и каждая из них звучит отвратительнее предыдущей, хотите услышать? — и он, не дожидаясь, начинает загибать пальцы. — Потому что меня купили сюда. Потому что ваш дед, в отличие от вас, не видел во мне угрозы. Или, возможно, потому что в доме Фламелей, в отличие от выставочного зала, никто не спрашивает слишком много о прошлом. Роберт хмурится. — Это ты сейчас о чем? Виктор прищуривается. Голос его чуть ленивый, будто выцветший: — Я просто вспомнил одну лекцию, на которой профессор говорил: ‘Человек, поставленный не на свое место, становится экспонатом. Даже, если он был живым’. Роберт наклоняет голову. Присматривается. — Значит, ты был из тех, кто рисовал, писал стихи и носил бархат в октябре? — Скорее из тех, кто видел в натюрмортах войны, а в античной скульптуре - меланхолию. Но бархат… да. — Прекрасно, — он усмехается, представляя мужчину напротив в одном лишь бархатном халате. Этот образ такой яркий, словно клумба красных тюльпанов, которая где бы не находилась все равно будет попадаться на глаза. — Камердинер с поэтическим взглядом. Теперь стало понятнее, почему бесишь. У Виктора в глазах мелькает тень смеха, как отражение от пламени костра. Как то, что начинаешь видеть только, если захочешь. Будто воображение дорисовывает за тебя. — А вы из тех, кто считает искусство бесполезным? — Если только обнаженку не считать искусством, — Роберт открыто насмехается, давая понять свое отношение ко всему возвышенному. — Просто искусство слишком часто говорит правду, а вынести ее вы не готовы. И тут на секунду оба замолкают. Потому что поняли: сейчас они говорят не о картинах. И даже не о себе. О друг друге. — Ты знал ее, да? — неожиданно меняет тему разговора Роберт, оставаясь около кованной скамьи с массивными чугунными ножками в виде лап. Его фигура отчетливо выделяется на фоне цветов глицинии, куда устремляется взгляд Виктора. И Роберт улавливает в этом его взгляде что-то личное, лишнее и абсолютно незаинтересованное к случившемуся. — Ждете, что мой ответ поможет разобраться мог ли бы у меня мотив для убийства? — Мы, блять, уже проговорили, что причин доверять тебе - нет. — Так к чему тогда вопрос? — Интересуюсь твоей жизнью. — Не стоит, — пожимает плечами. — К врачу обратись тогда, — не задумываясь не на секунде выпаливает Бо, а после обменивается с Виктором глупыми усмешками. Его дебильный комментарий, звуки ночной природы, расслабленный вид в одежде сразу двоих мужчин — все помогает в итоге снизить градус напряжения между ними. По крайне мере, так начинается казаться Виктору. — Мы были знакомы с детства, — голос Виктора спокойный и ровный настолько, что складывается ощущение будто он вовсе говорит не про жившего ранее человека, а лишь о вещи. — И наши семьи, если так выразиться будет корректно, сотрудничали. — Напомни чем же занималась твоя семья, — Роберт знает. Ему кажется, что он помнит что-то о семье Виктора, хотя бы по той причине, что его лицо до одурения знакомо. И, если они не встречались в юношестве, то определенно точно в детстве. В семье Фламель никто не перешагивает порог дома просто так. — Знали больше положенного, — ответ неоднозначный. — Очень на тебя похоже. Роберт усмехается. Но в нем нет той прежней издевки, а присутствует лишь эмоция в духе ‘Кто бы сомневался’. — Чистая правда. Моей вины в отсутствии вашей осведомленности нет. Возможно, будь вам интересна жизнь обитателей поместья несколько больше и за месяц пребывания здесь вы бы знали ровно столько, чтобы знать кто способен на убийство, а кто нет. — Звучит, как оправдание. — Звучит, как факт. И, возможно, это действительно задевает Роберта, так как он неожиданно начинает делиться собственными мыслями касательно случившейся ситуации с дочерью недавно появившегося на политической арене Бьяртамара Ливенштайна. — Она даже не знала меня. Не успела, — он делает паузу, а в этот момент Виктор вытаскивает из кармана портсигар и принимается крутить в руке, словно абстрагируясь. — Может, и к лучшему. — Не каждый, кто уходит слишком рано, уходит зря. Простая истина, принять которую Виктор сам в еще не в состоянии. Его собственная рана глубока, а еще сильно гноится из-за попавшей туда инфекции в виде сильных чувств к тому, кто умер ранее. И говорить что-то подобное про смерть все лицемерно с его стороны. К счастью, речь про Викторию, ту которую никто из них двоих не знал достаточно хорошо. Хорошо для того, чтобы скорбь выглядела чем-то естественным. — А если я не чувствую, что это горе? Если я просто... опустошен от произошедшего в моем доме? Ты бы тоже так чувствовал? Виктор смотрит на него слишком долго, долго до неприличия. Всматривается в черты его лица, отмечая родинку на левой скуле и практически диагональную ей чуть выше уголка губ справа. Если провести от одной к другой кончиками пальцев, то можно плавно сделать еще одну линию к подбородку, на котором есть совсем крохотная под нижней губой. Его лицо словно пронзает молния из родинок и это… это то, что хочется зарисовать. Запечатлеть на холсте и оставить не только в памяти. Он выглядит как отмеченный Зевсом, поцелованный им. Камердинер трясет головой, сгоняя навождение. От него ждут ответа, но прежде чем поделиться мнением — в сознании всплывает голос Сибил: ‘Бо — не самый худший выбор. Просто слишком быстро стал взрослым или слишком медленно — в зависимости от того, как смотреть. Но в нём есть то, что цепляет. Не всегда приятно, но прочно.’ — Я бы чувствовал, но не смог бы описать собственные ощущения, — он облизывает кончиком языка пересохшие губы, — У меня с этим... сложно. — Хоть у кого-то из нас это есть - слова, — Роберт произносит и делает тяжелый вздох. — С момента появления в этом доме мне все кажется, что я делаю все неправильно. Даже, когда молчу. — Лучше молчать неправильно, чем говорить то, к чему не готов. И, иногда, кто-то должен быть твоим эхом, а не твоим криком.

***

Утро выдается тяжелым во всех смыслах. Каждому обитателю поместьях приходится приложить невероятные усилия, чтобы снять напряжение у гостей. И все, начиная от витающего в комнатах аромата и заканчивая сервировкой обеденного стола в столовой, выглядит так будто пытается сделать вид, что ситуация под контролем. На самом же деле так и есть. Столы сервированы с точностью, достойной королевской хроники: серебро начищено до ослепления, тарелки — фарфор с лазурными кромками, расставлены под математически выверенным углом. В этом читается работа дотошного к мелочам Виктора, камердинера, для которого точность и порядок в доме способ отвлечься от самого себя. Словно подобное в работе действительно помогает вынырнуть из потока собственного сознания. Деталь, которая у старых обитателей дома вызывает неоднозначное отношение. И та, которая кажется Сиене Фламель чертовски привлекательной. Робин сидит слева от Сибил и пытается намазать на пшеничный хлеб грушевый джем, но ложка то и дело соскальзывает. А в ноздри попадает легкий приятный запах лаванды, немного мяты, капля груши. Аромат невыносимо мирный. Почти издевательский. Роберт готов расценить это как вызов произошедшему минувшей ночью. Жест, показывающий, чтобы не произошло в пределах поместья — оно не влияет на привычную рутину. Помогает вернуться к делам, остаться теми, кто носит фамилию Фламель с гордостью. И все это является совместной работой Виктора и Аластора — старшего дворецкого, который сегодня улыбался едва заметно шире обычного. В его поклонах не дрожала ни одна мышца. Казалось этим утром слушалась даже погода, так как сквозь высокие окна столовой лился рассеянный теплый солнечный свет. Как если бы ночь не принесла ни крика, ни стали. В голове всплывает замечание Анны: ‘ У него все распланировано до секунды, единственное, что забыл - время, когда расцветет сирень’. Не согласится с подобным колким замечанием в адрес камердинера попросту нельзя, смотря на идеально спланированный завтрак. Вот только Роберт не притрагивается к порезанные на дольки и источающим ароматы фруктам. Он знал, что блюдо подобрано не случайно: абрикосы, виноград, тонко нарезанная дыня. Вещи, которые он ел только в редких — счастливых — утрах детства. Психологически безупречный выбор. Подданные за отдельным столом слишком молчаливы, внимательны, предельно вежливы. Джинни, чья прическа сегодня собрана идеальнее обычного, сдержанно комментирует хлеб: ‘идеальная тминная закваска’. И Миль мягко улыбается в ответ, а Люсьен и Пьер перекидываются взглядами, словно смеясь над горничной. Единственного кого не было ни рядом с Фламелями, ни за отдельным столом — Виктор. Не было его взгляда через чашку. Не было сухого: ‘Кофе крепче, чем вы, господин’. Не было ни одной язвительной искры. Ни остроты на десерт. Он был в псарне. Это знали все и при этом никто не сказал ни слова. Словно подобное не нуждается стать предметом обсуждения. Анна сидит ближе к центру. Волосы заплетены строго, губы окрашены оттенком, который в любом другом доме назвали бы ‘винтажной кровью’. — Пьер, — ее обращение будто невзначай легкое, — А ты теперь за старшего, выходит? — Нет, — ответ быстрый, на взгляд Роберта, до которого доносятся обрывки диалога. — Ну, не скромничай, — продолжила она, вытирая угол рта салфеткой, — Ты всегда так хорошо справлялся с… грязными делами. Аластор хмыкает, отпивает крепкий терпкий кофе и слегка хлопает ладонью по спине закашлившемуся Люсьену. Роберт не поднимает глаз от чашки, словно в ней хранится ответ. — Впрочем, — произносит отец Роберта, откинувшись в кресле, — Чанселлор, надо отдать должное, справился безупречно, — его манера говорить этим утром довольно медленно, будто он выбирает из еды только самое свежее, — И проявил завидную инициативу. Хайнсы теперь курируют вопрос с похоронами Ливенштайн. Тело выдано, бумаги подписаны. Все — как надо. Пауза, после которой звон ложек становится громче. Прислуга принимается быстро доедать завтрак, чтобы ретироваться и оставить семью наедине. Реакция точная, выдрессированная. И радует Роберта. Сибил слабо хихикает, она, пожалуй, единственная за столом кто видит в случившемся неудачную пьесу. Впрочем, ей подобное простительно. Учитывая то, что именно ей пришлось пережить. Остаться одной с двухгодовалым ребенком… репутация не самая лучшая. — Ливенштайны уехали в шесть тридцать, — добавляет отец. — Не пожелали остаться даже на кофе. Роберт отставляет чашку с явным звуком. — Как трогательно. Учитывая то, с какой тщательностью детектив успел запачкать все, к чему прикоснулся. Включая траур. — Роберт, — мягко произносит мать, и в манере скорее читался лёд нежели истинная нежность. Она поворачивается к прислуге, — Мы закончили. Унесите. Все. Тон Сиенна не повышает, но до каждого присутствующего в комнате становится очевидно — подобный итог был неизбежен. Нрав молодого господина слишком горяч, а долгое отсутствие дома позволяет ему излишнюю вольность. Такую, которую семья стерпит, но остальным стать свидетелями нельзя. Слуги молча исчезают, унося за собой серебряные подносы с едой. Двери в столовую плотно закрываются. Сиенна обращает взгляд на сына, на лице которого плохо спрятано напряжение. Ее улыбка короткая, острая: — Ты не умеешь держать лицо, когда проигрываешь. Твой отец умеет. Даже Аластор умеет, — голос становится выше, как будто она вот-вот перейдет на смех. — А ты всё ещё морщишься, когда тебе не нравится расстановка фигур. Снова тишина. Только капля мёда стекала с ложки в чашку Сибил. Роберт ничего не отвечает. Он знает, что сейчас все ждут его следующего хода. — Роберт, — мягко продолжает мать, не отрываясь от чашки, — Ты, не забывай, что разговор в присутствии прислуги - это не разговор, а спектакль, — она наклоняет голову. — А у нас с тобой нет привычки к фальши. Мгновенно в столовой становится еще тише. Только Сибил чуть наклоняется немного сильнее, подбирая салфетку. А Робин смотрит на дыню в своей тарелке, словно ждет, что тот даст ответ. Ему некомфортно за подобными разговорами, а встать и уйти попросту не может. Сиенна отпивает из чашки: — Чанселлор, конечно, не Франц Брентано, но, возможно, именно потому и полезен. Роберт сидит ровно, как учили, но плечи выдают его напряжение. — И все же, — продолжает она, чуть мягче, — в следующий раз… будь рядом, Роберт. — …о чём вы? — голос его был сух, но не колкий. — Похороны Пабло были в этом доме. Сибил - часть семьи. Мы никогда не позволяли чувствам разрывать кровные вещи. Роберт не опускает взгляд с сестры, пытаясь найти в себе силы не впасть в глупое оправдание. В конце концов, у него нет никакой причины, перекрывающей смерть мужа старшей сестры. Сибил поднимает глаза и, когда сталкивается ими взглядом с Робертом, то улыбается: — Все в порядке. Правда. Я сама просила не звать никого. И Роберт …он был тогда в разъездах. Верно? — ее голос звучит идентично тому, которым в их роду всегда прикрывали ямы. Робин неловко кашляет, то ли подавившись слюной, то ли от того, что в нос ударяет запах липового чая. В любом случае, вопрос о присутствии на похоронах закрыт. В этот момент Роберт II, отец, медленно отодвигает тарелку, убрать которую никто из прислуги не решился. Он наклоняется к сыну и тихо, без нажима произносит: — Ты слишком гордый, Роберт. Это не ошибка, но великолепный инструмент. И если ты не учишься, как его точить, он режет тебя самого. Он смотрит прямо в глаза — без угрозы, с пониманием. И с тем редким, мужским теплом, которое Роберт чувствовал от него с детства: как от крепкой кожи перчатки — не нежно, но надежно. — Ты ведь еще не видел Виктора, верно? — добавил он, возвращаясь спиной обратно на мягкую обивку кресла. — Он просил не беспокоить. — Он просит, когда хочет, чтобы его нашли. — Что же, у меня нет надобности его искать, — Роберт улыбается искренне, отчего его лицо начинает светиться. Сибил издает смешок, слишком громкий для того, чтобы остаться незамеченным. В ее глазах мелькают искры. Старший Фламель делает небольшой глоток крепко заваренного чая с липой, а после поправляет манжет от светлой рубашки. В кругу семьи он позволяет себе вольность, не надевает костюм тройку, ограничиваясь жилетом с мелкой фактурой. Его же сын даже не удосуживается в том, чтобы надеть жилет и сидит в одной лишь наспех застегнутой рубашке, рукава которой подвернуты. Сиенна окидывает его тяжелым строгим взглядом, но в ответ получает улыбку. У нее нет шанса. — В следующем месяце в доме Блуберри будет принятый ужин, — Роберт II произносит словно между делом, но каждому присутствующему в комнате становится понятно, что присутствие молодого господина Фламеля обязательно. — Только для меня или Сейдж тоже касается? Сибил закатывает глаза и цокает. — Поль соскучилась по тебе и безумно хочет видеть, единственная причина, по которой она не приехала лично… — Ладно, ладно, — Роберт обрывает отца, не давая ему договорить. И, кажется, тот только рад от того, что его реплика оборвалась. В комнате чувствуется, как падает градус напряжения. — Какое число? — Двадцать пятое июня, — отвечает вместо Роберта II Сибил, а после прикрывает рот ладонью. Словно слова вылетают непроизвольно. — Дорогая, пойдем я помогу вам с Робином, — Сиенна отодвигает от себя тарелку и чашку из расписанного фарфора. Ее жест легкий, не привлекающий к себе излишнего внимания, но дающий понять, что сейчас мужчин необходимо оставить наедине. Роберт видит это в заостренном взгляде собственной матери. И ни один из мужчин семейства Фламель не прогоняет ни слова до тех пор пока Сибил, Сиенна и Робин не покинут светлую столовую. — Поль переживает не самый лучший период после смерти Пабло, — произносит Роберт II, сразу же как закрывается дверь. Он не из тех кто будет ходить вокруг да около, а сказанные им слова прошибают сына насквозь подобно току. Молодой господин произносит что-то невнятное, пытается отшутиться, но все сказанное — глупо. — Как она? Он делает глоток чая, а следом еще один и еще один. — Тебе обязательно стоит навестить семью Блуберри, Роберт. Поль заслуживает ощутить твое плечо рядом, почувствовать себя защищенной. — Само собой. Тебе следовало начать с этого. — Учту, что друзья детства тебя волнуют больше помолвок, — его отец усмехается. Совсем немного, но край его усов дергается вместе с ртом, а взгляд становится теплее.

***

Следующие три дня каждый вечер Роберту приходится провести за беседой с детективом более чем два часа, на протяжении которых он, осторожно взвешивая каждое слово, делился наблюдением о каждой прислуге в доме. Вокруг него так много разбросанных бумаг, что сложно найти хоть что-то действительно важное. Никакой системы, все вперемешку: записи со списком обязательных для выполнения дел соседствуют со скучными бланками налоговых отчетов, чеки и бумаги с торговыми соглашениями оккупированы ворохом военных докладов, читать которые Роберт даже не намерен в ближайшее время. Хоть он и вернулся с путешествия, но на службу официально возвращаться не намерен. Не с той приобретенной болезнью, из-за которой испытывает приступы кашля, игнорируемые табаком или чем-то более интересным. Молодой господин накручивает на палец шнур от телефона, угукая в ответ на монотонный голос детектива. — Я отправлю вам в скором времени отчет о ходе расследования, но предполагаю у вас появится ряд вопросов… — По существу нельзя? Он слышит как щелкает что-то на другом конце телефонного провода, а после короткое цоканье. ‘Кто здесь, псина полудохлая, еще цокать должен’ — разумеется, Роберт не говорит это Чанселлору, но очень хочет. Хочет настолько сильно, что внутри все зудит. Он просто не выносит размазывания дела. Есть что сказать — говори. — Гелия Хайнс передаст вам письмо к концу недели. — Конкретнее, — произносит с нажимом и явным раздражением. — Конкретнее я не могу сообщить вам подобным образом. Вы без того ограничили мое пребывания в вашем доме, что мешает следственному процессу. — Ваше нахождение… — Или, может быть, дело в том, что у вас имеются предрассудки касательно меня? — в голосе Чанселлора отчетливо слышится насмешка, будто он имеет право общаться подобным тоном. — У любого адекватного человека будут предрассудки касательно того, кто связан с семьей Хайнс. И Роберт готов поклясться, что в ответ слышит смех. — Хайнсы будут тронуты вашей заботой. Что касательно следствия, то шестеренка, обнаруженная на месте, действительно часть от антикварных часов. Латунный механизм, тридцатые годы, с повреждением заводного ключа. Вы, кажется, интересовались фамильными моделями? Ваши собственные часы близки к модели, которую носит камердинер, — делает паузу, — Так, к слову. Роберт сжимает пальцы на столешнице. И заставляет себя сглотнуть скопившуюся слюну, которая словно застревает в горле. Не может все складываться настолько против одного единственного и слишком очевидного подозреваемого. — Мое терпение заканчивается, Чанселлор. — Тогда не тратьте его на меня. Лучше спросите себя, кто в вашем доме знал, что Виктория предпочтет именно крокембуш, кто за этим следил, кто нес поднос и кто после подал бокал. Вы хоть и идиот, но не глупец. — Ты вообще блять не фильтр… — Подумайте не о том, у кого мотив. А у кого был ритм, — детектив не дает Роберту отреагировать на его комментарий касательно умственных способностей. Ему удается увлечь в размышления о другом. — Ритм? — Тот, кто умеет быть незаметным. Кто не путается. Кто живёт в такт чужим приказам. И кто когда-то получил от вас или вашей семьи отказ в увольнении. — Это вы к чему сейчас? — К тому, что ревность - плохой мотив для убийства, но страх надежнее. Особенно, если им умело управляют. Цоканье. Щелчок. И следом полная тишина, заставляющая обрывки разговоров прислуги в доме начать мельтешить в воспоминаниях. Кажется, Миль говорила что-то про устройство сестры Тео в один из военных госпиталей; Люсьен и Пьер и вовсе в поместье недавно и их приход связан с возвращением Роберта в родные земли. Что касается Анны, то она служит в поместье слишком долго, уступая разве что Аластору. Мог ли Роберт I первый грозить увольнением кому-то из них? Отклонить их просьбу? Ответ кроется в ворохе документов, прикосновение к которым молодой господин оттягивает. — Виктор говорит о вас крайне сдержанно, — вдруг говорит Чанс, уже спокойнее. — Это забавно. Обычно он говорит либо язвительно, либо никак. Значит, вы все же для него кто-то, господин Фламель. — Вы лезете не в свое дело. — Возможно. — Мы говорим не о возможности, а о факте. Ваша обязанность - найти убийцу, притаенного в моем поместье. — Раз вы так считаете, Роберт. Тем не менее, вы слишком глубоко пытаетесь влезть в свое дело. До связи. Линия обрывается. Слишком резко, неожиданно спустя более чем станет десяти минут разговора, в котором от молодого хозяина требовалось подтверждать или опровергать факты собранные о всех присутствующих тем вечером помолвки. Будто ему не хватило того, что семья погибшей не отправила даже приглашения на похороны. Ливенштайны предпочли сделать вид, что никакой помолвки не заключалось вовсе. Вот только люди помнят, документы хранят в себе все сокрытое. Роберт остается в тишине кабинета. Сжимает пальцы в кулак. И снова — перед глазами: золотистый блеск часов, звук цоканья на том самом ужине, и взгляд Виктора, в котором было все, кроме вины. Зажигалка щелкает в очередной раз за вечер, но одновременно с тем Роберт заходится приступом рваного кашля, напоминающего лай больной собаки. Ему приходится отложить зажигалку и с силой рвануть на себя ящик письменного стола, чтобы вытащить оттуда банку с микстурой. Видимо, из-за долгого телефонного звонка ладонь потеет достаточно сильно для того, чтобы темно-коричневый пузырек выпал из его пальцев на цветастый ковер совсем рядом с массивной резной ножкой стола в виде собачьей лапы. К счастью, Роберт без проблем открывает пузырек и заливает количество микстуры ‘на глаз’. Ровно столько, сколько ему кажется необходимым. Способ рабочий. — Раз, два, три, — он принимается загибать пальцы на правой руке, — семнадцать, восемнадцать… тридцать. Он поднимается изо стола, опираясь рукой о столешницу и бросает хмурый взгляд на бумаги, отчеты и чеки. Рано или поздно ему придется разобраться со всем и неважно хочет он того или нет. Когда молодой господин Фламель покидает свой кабинет и отправляется на второй этаж, то прислушивается к мягкому звуку серебра, шелесту скатертей и замечаниям Аластора касательно мелочей. Коридор же второго этажа встречает его тишиной. Глухой, всепоглощающей и несколько неестественной. Он бы мог предположить, что это одна из игр Робина, но Сибил и племянник покинули поместье двумя днями ранее. Тишина заставляет остановиться. Замереть около двери в спальню камердинера, комнаты, которая ранее отводилась особым гостям в доме Фламелей, но теперь стала местом для раздражающего Виктора. И Роберту даже неинтересно, просто его комната по соседству, изголовья кроватей разделяет кирпичная кладка, чья шумоизоляция очевидно могла бы быть лучше. Впрочем шумоизоляции во всем поместье следовало бы потерпеть улучшения, так как из-за двери слышится звук. Сперва, как будто кто-то просто двигается слишком резко. Потом нечто похожее на кашель, глухой, вязкий, застрявший в горле. И тишина снова. После удар, но не по мебели. Глухой, словно человек за дверью бьет по себе. Роберт кладет ладонь на дверную панель, напрягая слух и сосредотачивая все внимание на том, что могло бы происходить по ту сторону деревянного массива. Дышит. Прислушивается. За дверью — тишина, из которой время от времени проступает звук. Не резкий. Не отчаянный. Тихий, хриплый голос. Он не похож на голос Виктора. Обычный голос Виктора низкий, сдержанный, будто отточенный. Слова выверены, как штрихи у хорошего чертежника, как каждый изгиб и рельеф на статуи мастера. Он говорит без пафоса и без лишней мягкости. Виктор каждым своим словом дает понять: ‘Мне не нужно повышать голос, чтобы быть услышанным’. Четкий, ясный, всегда под контролем даже, когда язвит голос у него сухой, аккуратный. Но сейчас — не так. Сейчас это не голос. Это обрывки дыхания, превращенные в речь от боли, которую нельзя удержать. Слова срываются, будто Виктор говорит сквозь тряску. Сквозь холод. Словно он пытается убедить не кого-то, а себя. И не верит собственным словам. — …я не… не должен… — …не вижу… не понимаю…зачем… Роберт едва различает. И от этого — хуже. Он не знал, что у Виктора может быть такой голос. Голос, в котором нет остроты. Нет железа. Только тонкая, оголенная жилка, как у того, кто стоит на краю обрыва. И то, как она звучит, пробирается в самое дыхание. Мурашки расползаются по шее. Не от страха. От невозможности забыть. Роберт отдергивает руку, будто дверь обожгла. Он делает шаг назад. Потом ещё один. Мурашки проходят по спине Роберта. То, что он слышит не похоже ни на истерику, ни на припадок Это — что-то изнутри. Он не знает, откуда знает. Но знает. Фламель пятится, не оборачивается. Спускается по лестнице слишком быстро. Почти бегом, плевав на все нормы приличия. О каких вообще нормах может идти речь, если прямо сейчас на втором этаже его дома может умереть человек? А если уже умер, пока он спускается по дурацким многочисленным ступеням. Роберт влетает в небольшую комнату рядом с гостиной, в которой по вечерам предпочитает проводить время Аластор в компании Тео и Пьера, если только ему компанию не соглашается составить Райан с псарни. Мужчины предпочитают чтению газет карты, на которые Роберт закрывает глаза с первого дня. Он не видит ничего отвратительного в том, чтобы слуги развлекались, выполнив всю работу по дому. И сейчас перед ним сидит Аластор в компании Пьера, который перетасовывает карты. — Где… — начинает он, запинаясь. — Где этот ваш…Манюэль. Где он? Мужчины тут же поворачивается к нему, но Роберт не замечает их встревоженных взглядов. — Доктор, — почти кричит. — Найдите мне чертова доктора. Сейчас. Он… С ним что-то. Я не знаю, что. Но вы должны идти. — Роберт... — взволнованно произносит Аластор, подрываясь с кресла, в которое сел несколько минут назад, стянув с себя белые перчатки. — Что вы... — Сейчас! — резко. — Я не спрашиваю. Пьер реагирует быстро. Вскакивает со своего места, раскидывая карточную колоду, и убегает. Через несколько минут Эммануэль уже стоит в прихожей. В его руках сумка, а на лице тонкая линия губ и морщины на переносице. Он знает, он был рядом, когда случалось подобное раньше — не здесь, но с Виктором. И это раздражает Роберта, запускает по венам волну гнева из-за того, что тот позволяет себе стоять. — Ну? — господин Фламель произносит резко. Настолько, что собравшейся внизу прислуги на суету становится страшно. Люсьен наклоняется и шепчет что-то на ухо самой молодой горничной в доме Джинни, а глаза у той расширяются. И, видимо, настолько сильно, что Эммануэль замечает и, наконец, поднимается по лестнице вверх. А Роберт идет за ним. Не заходит в комнату, просто стоит. Прислоняется плечом к стене. И слышит — сквозь дерево, сквозь шум сердца: все то, что заставляет сделать несколько шагов назад. Ему некомфортно от происходящего за дверью, настолько сильно, что он не находит в себе ни сил ни смелости войти внутрь. ‘Я не должен.’ — слова Виктора звучат в ушах, как заезженная пластинка с характерным скрипом. Роберту хватает одного лишь взгляда, чтобы Аластор, поднявшийся следом, все понял. Понял и спустился вниз, чтобы не дать никому из обитателей дома стать свидетелем происходящего на втором этаже. Вокруг Виктора и без того множество нелепых, на взгляд Роберта, слухов. Проходит четверть часа. Пятнадцать минут, за которые за закрытой дверью доносится звук битой посуды и разговор, расслышать который не удается. Но стоит Эммануэлю выйти из комнаты Виктора, закрыв за собой дверь, как Роберт тут же задает вопрос: — Что с ним? Врач поднимает взгляд. Морщит лоб, но говорит ровно: — С кем? — Не будь дебилом. С камердинером, Виктором. Короткая пауза. — Он… переутомлен. В эмоциональном и физическом смысле. Такое случается. — Это не ‘переутомление’, — Роберт делает шаг ближе. — Я слышал, как он дышит, как говорит и это не просто усталость. Он ломался за дверью. Эммануэль отводит глаза. — Роберт… — Не ‘Роберт’. Конкретно, — он давит, голос становится ниже и глубже, — Виктор в опасности? — Я не могу обсуждать... — Тогда зачем ты вообще здесь, Мануэль? Врач вздыхает. Он проводит пальцами с кольцами по густым темным усам, а после переводит взгляд с картины за стеной молодого господина на него самого и делает это медленно. Слишком медленно. — Я наблюдаю и делаю все, что в моих силах. — Прекрасно, — Роберт усмехается, но в этом звуке читается злость, — Значит, ты умеешь наблюдать. А лечить? — Роберт, вы не понимаете… — Тогда объясни! Хоть раз скажи нечто ясное. Он болен? Это хроническое? Это заразно, опасно, это навсегда? Или ты просто носишь сумку и говоришь загадками? Эммануэль сжимает губы. — Я дал рекомендации. Все остальное вас не касается. — Он живет в моем доме. Он работает рядом со мной, — Роберт выдыхает сквозь зубы, — Я имею право знать. — Вы желаете знать ради него? Или, потому что он больше, чем просто камердинер? Пауза. — Спасибо, Эмил, — Роберт поворачивается. — Можешь катиться к черту, если не в состоянии назвать даже диагноз. Он уходит к себе, громко хлопая дверью прямо перед лицом доктора. Коридор наполняется стоном отчаяния и боли, исходящей из комнаты Виктора.