Восемь фаз луны

Солнечным лучам не удается пробиться сквозь плотно задернутые шторы спальни молодого господина, несмотря на все их усилия пробудить. Голая грудь Роберта медленно вздымается, когда он переворачивается на спину, скидывая с себя одеяло на пол. Тонкие редкие лучи света падают на расслабленный торс, на котором среди рельефных мышц заметны мелкие шрамы, напоминающие кратеры. Их настолько много, что они раскиданы по всей голой коже, оставшись не более, чем напоминанием о перенесенном заболевании несколько лет назад. Следы тропического жара. Те, которые Роберт не скрывает, но и не оставляет доступными для чужих взглядов. Он лежит на самом краю кровати, словно оставляет место для кого-то еще, на всякий случай. Подушка скомкана и подмята рукой под голову, ткань постельного белья слегка дрожит от потока свежего воздуха. Фламель не спит, лежит с закрытыми глазами, дожидаясь момента подъема. Когда в дверь раздастся уверенный стук, а следом голос камердинера, строгий и нарочно слишком громкий, заставит того подняться. В нем кроется тень сомнения касательно того, что Виктор не разбудит, судя по приступу ночью, но… Но слуга должен выполнять свои должностные обязанности. Однако, в коридоре доносятся голоса, но нет и намека на то, что вот-вот зайдут в комнату и заставят подняться. За дверью спальни доносятся слишком громкие для шепота голоса, те к которым невольно начинаешь прислушиваться. — И где он теперь, а? — Голос Анны звенит, словно посуда на подносе. Он заставляет Роберта нахмуриться, — Господин Виктор, как его теперь называют, снова в постели? После целой ночи, проведенной с доктором? Снова у него ‘приступ’, да? Пауза. — Но ведь он и правда плохо выглядел… — второй голос тише, осторожный. Кажется, принадлежит совсем юной и неуверенной в собственных силах Джинни. — Плохо? Да мы тут все плохо выглядим, если уж на то пошло. Ты видела, как вчера он шатался по псарне, а сегодня кто-нибудь его вообще видел? Ночь проводит с этим Эммунаэлем, которого никто знать не знал до появления самого Виктора! Любовника с собой притащил, а господин Роберт I и рад тому потыкать был. Утром у камердинера никаких обязанностей нет что ли? Что это, по-твоему, если не особое отношение? Роберт открывает глаза. Медленно. Нога неприятно ноет от неудобной позы для сна, но это можно потерпеть. — Что? — Роберт слышит неподдельное удивление и, кажется, прекрасно понимает на что именно реагирует Джинни. — Любовник? — По нему прекрасно все видно, Джинни, — в голосе Анны чувствуется пренебрежение. — Может, он еще не пришел в себя, — неуверенно говорит служанка. — Ты же помнишь, как тебе было тяжело зимой. Он тогда сам предложил взять на себя твои смены и ты смогла отдохнуть. Ты же говорила, что это… — Доброта не дает права валяться в комнате, — резко перебивает Анна. — Он не гость, он не господин. А ведёт себя так, будто для закон не писан. Ты вчера видела, как он разговаривал с молодым господином? Так никто из нас не может ни ты, ни я. Он забывает, кто он. Подушка летит на пол. Роберт садится. Взгляд слишком острый, напряженный. Он хмурится с самого утра, что не грозит ничем хорошим для любого, кто встретится на его пути. ‘Ведёт себя так, будто на него закон не писан…’. ‘С доктором… всю ночь…’. ‘Не вышел работать…’ . Но в голове то и дело всплывают события позднего вечера, ночи, когда Роберт слышал как тот не дышал, ломался внутри и сейчас чья-то неприязнь к нему звучит, как обвинение в роскоши. И ему хочется запульнуть подушку в дверь, вот только в этом нет никакого смысла. Лишь приступ агрессии, вызванный отсутствием такта у других в доме. — Служанка она и есть служанка, — продолжает Анна, — Но у нас теперь другие правила. Кто-то может себе позволить спать, когда остальные работают. Кто-то может оставаться в комнате с доктором до утра, а потом валяться под предлогом ‘плохого самочувствия’. — Но ему правда было плохо, — шепчет Джинни. — Я слышала, как он задыхался… Анна резко выпрямляется. В голосе не просто раздражение, а усталость человека, в прошлом у которого слишком много недосказанного. — У нас тут всем бывает плохо. И Виктории тоже было плохо, но вот только она никого не волновала так, как этот... — она осекается, взгляд её на мгновение стекленеет. — …как он, — заканчивает, слишком тихо. — Но госпожа Виктория… — Джинни замолкает. — Она ведь… не из-за болезни… — Некоторые... — перебивает Анна, — ...получают слишком много внимания. И не все умеют с этим обращаться и всем стоит знать свое место. Роберт вскидывает голову. Последняя фраза - звучит не как рассуждение, а, скорее, как вывод, воспоминание, сказанное слишком уверенно. И оно заставляет его подорваться с кровати так, будто в теле резко стало слишком тесно. Раздражение продолжает в нем завариваться подобно крепкому, горькому чаю без сахара. Тот, который он терпеть не может после путешествий, после долгих сотни лишенных смысла светских бесед с военными и политиками. Ему ближе кофе и тот, который падает Виктор вместе с бодрящей колкостью кажется самым приятным из всех. Роберт накидывает на себя лишь темный шелковый халат с запахом табака, оставаясь в легких свободных ночных штанах. Он даже не думает о том, чтобы завязать пояс на бедре, позволяет ткани струится по его обнаженному рельефному торсу, свидетельствующему о том, что в дороге он таскал не одни лишь чемоданы. И выходит в коридор босиком. Взгляд острый, хмурый, будто ищет, на ком бы оторваться и усмирить утреннее раздражение. Дверь в спальню все еще не до конца закрыта, а за ней разбросанные подушки и скомканное постельное белье от сна. Первой его замечает Джинни и от этого вздрагивает, прижимая к груди стопку свежих полотенец. Ее глаза расширяются, и не столько оттого, что она не ожидает увидеть молодого господина в таком виде, сколько от осознания, что он мог слышать все. Она виновато пятится назад, едва не врезаясь спиной в Анну. Старшая горничная не прячется, смотрит прямо и поднимает бровь, словно осуждая Роберта за внешний вид. — Господин Фламель, — кивок головы, слишком быстрый. — Простите за шум. Мы уже уходим. — Уже поздно, — произносит Роберт, медленно поднимая взгляд. — Вы уже подняли шум. Почему меня не разбудили? Что с камердинером? — Я не располагаю такой информацией, — голос до безумия нейтральный, такой от которого хочется стиснуть зубы и скорчиться. Не может у человека так горячо обсуждающего несколькими минутами назад другого быть настолько безмятежного тона. Это выглядит натянуто. — Но, полагаю, если он все еще не объявился к обходу, то, значит, чувствует себя хуже, чем обычно. — Удивительно, как быстро вы формируете заключения, — холодно отвечает Роберт. — Возможно, стоит сменить профессию. Слуги, кажется, начали путать обязанности с диагнозами. Теперь он точно не сомневается: что-то не так. И начинается оно не с Виктора, а с тех, кто говорит о нем слишком громко, не скрывает свое пренебрежение. Взгляд Анны на мгновение становится острым, как нож, но она тут же опускает глаза, кивнув: — Прошу прощения. Мы приступим к сервировке. Они уходят. Джинни оборачивается и смотрит виновато, показывая все свое сожаление о сказанном старшей горничной. Роберт кивает, мол разберемся позже, и поворачивается в сторону соседней комнаты. Его кулаки непроизвольно сжимаются, а в голове один вопрос: ‘Почему я злюсь сильнее, чем должен?’ Роберт подносится пальцы к переносице и потирает ее, разворачиваясь к двери в соседнюю спальню - камердинера. Она плотно закрыта, а сквозь щель не пробиваются даже солнечные лучи. Должно быть шторы плотно закрыты, чтобы не побеспокоить находящегося в ней Виктора. Роберт не уверен, но кажется подобное было и в прошлый приступ странной болезни слуги. Он не слышит ни шагов, ни голоса. Слишком тихо. Настолько, что закрадывается сомнения есть ли за дверью вообще кто-то. Господин делает полшага и протягивает ладонь к дверной ручки, но не дотрагивается. Разворачивается и уходит в спальню, снимая на ходу халат.

***

Ближе к полудню в поместье градус напряжения снижается, так как Люсьен приносит кофе, отвратительный и невозможный пить, но кофе прямо в кабинет к Роберту Фламелю. Он бросает взгляд на неаккуратный, словно нарочно созданный внешний вид, но не комментирует и лишь снимает свои перчатки и засовывает в карман. А еще юноша делится новостями о самочувствии камердинера, который должен будет вернуться к своим обязанностям к вечеру. По крайне мере так считает сам Люсьен, который случайно стал свидетелем разговора врача с Аластором. И Роберт делает вывод касательно того к кому стоит присмотреться из прислуги в доме внимательнее. В кабинете окна открыты настежь, отчего в комнате не так душно в отличии от остальной части поместья. Теплый весенний ветер с насыщенным цветочным запахом почти побеждает пропитанный табаком кабинет. Удивительно, но несмотря на то какое впечатление создает юный Фламель, на его рабочем столе практически идеальный порядок. И самое главное — созданный им самостоятельно, так как Роберт на дух не переносит, когда начинают трогать его вещи. Его статная фигура возвышается на фоне многочисленных аккуратных стопок с документами, на каждой из которых есть своя пометка на уголке: ‘дело поставки’, ‘запрос по ревизии’, ‘отчет Р. I. Ф.’ На некоторых из них подписи деда, другие с росчерком отца и лель редкие подписаны его собственной рукой. Роберт перебирает их быстро, почти механически, занося некоторые пометки в лист бумаги перед собой. У него цель не найти конкретную информацию, а отвлечься. Отвлечься, чтобы не возвращаться мыслями вновь и вновь в вечер помолвки, не думать про камердинера и не слышать его голоса за дверью. Стать свидетелем подобной картины отвратительно, но не потому что ему жаль, а потому что напоминает о минутах собственной слабости. Не дает забыть о том, что все люди хрупкие существа сами по себе. Ящики один за другим поддаются. В каждом порядок: старые военные справки, переписка с министром снабжения, сметы на обмундирование, расчет поставок продовольствия, странные вырезки из газет, которые очевидно нужны его деду для непонятных целей и даже чеки о покупки товаров продовольственных товаров, среди которых есть упоминание угля и глины. Роберт даже не хочет задумываться на кой черт Роберту I могло бы понадобиться что-то подобное хранить. Помимо прочего там есть письма из военного госпиталя, но их содержание не особо интересно, так как в качестве адресата значится меценат Р.I.Ф.. Он перекладывает один листок поверх другого в ящике, спускаясь к нижнему. Роберт тянет его за ручку, но он не поддается. Попросту не открывается. Низкий, угловой, под стеклянным пресс-папье. Старый замок, в скважину которого не вставлен ключ. На бирке в самом углу едва заметные инициалы: ‘L. F.". Роберт смотрит на него слишком, как будто на чью-то спину, которую хочется окликнуть, но нельзя. Словно внутри ящика стола могут прятаться ответы на сотни вопросов, давая четкий план действий на любую из возможных ситуаций. Он проводит рукой по столу, трогает ящик снизу, но ничего… открыть его не удается, ровно также как и найти ключ где-то поблизости. В коридоре раздается шум открывающихся дверей, звона посуды перед обедом и тихие отголоски общающихся между собой. До хозяина поместья доносится что-то про собак на псарне, но он слишком занят, чтобы вникать в суть. Роберт откидывается в кресло и берет первую попавшуюся папку, листает страницу, другую, но глаза скользят, не вчитываясь. И позже возвращается вдруг к одной из нижних папок с документами. На обложке прикреплена записка, написанная витиеватым почерком ‘Виктор Ладимит’. Роберт неосознанно облизывает нижнюю губу, когда открывает ее и взгляд было цепляется за первую строку, но не успевает он дочитать информацию с датой дня рождения 15 апреля, как дверь в кабинет оказывается открыта нараспашку. На пороге стоит один из близнецов Хайнс. Айзек приходит днем и даже в этом есть что-то зловещее, будто утро для него время смерти, а вечер пора разговоров за спиной. Он входит в кабинет вальяжно, будто уже похоронил весь этот дом и пришёл проверить, не воскрес ли кто-то по недосмотру. На нем — темный графитовый сюртук, узкий в талии, без лишних деталей. Жилет глубокого бордового цвета, с серебристой цепочкой, тянущейся от кармана к часам. Шейный платок завязан чересчур аккуратно и в этом отчетливо читается почерк Гелии. Перчатки в руках — он их не надевает, но и не убирает. Сапоги чистые, как будто он не шел пешком, а плыл по мостовой. На безымянном пальце правой руки платиновое, с тонкой черной инкрустацией кольцо. Оно выглядит как семейное, но точно не принадлежит Хайнсам. Фламель гасит сигарету о пепельницу наполненную через край и смотрит на палец Айзека, не может вспомнить, кому Хайнс поклялся в верности. То ли меценат из столицы, то ли какой-то композитор, о котором Сибил брезгливо говорила за ужином. Роберт, разумеется, не слушал. Тогда это казалось неважным, сейчас же раздражает. Айзек улыбается чуть в сторону - так, будто знает, что Роберт не вспомнил. И чертовски доволен этим, ощущая, что может поиграться. — Фламель, — произносит он медленно, — Я надеялся застать тебя дома. Мы с Гелией обсуждали… кое-какие тонкие вопросы. Покой, смерть, чувство долга. Вся ерунда, которая только может потревожить аристократов в июне, — на его лице появляется ухмылка, опасная, самодовольная. Такая, которая свойственна только крайне самовлюбленным людям. — В приличном обществе предупреждают о своем визите, — недовольно произносит вместо приветствия Роберт. — Мы что в таком? Занятно, — на его лице самодовольная улыбка. Он в несколько длинных шагов пересекает кабинет и садится прямо в бархатное кресло напротив письменного стола, за которым сидит Роберт. — Чем больше ты открываешь рот, тем больше мне хочется выставить тебя за дверь. Айзек оглядывается, замечая пустой коридор. — Виктор не на месте? — бросает как бы между прочим. — Дом без его бледной тени на лестнице ощущается странно. Роберт молчит. И в этом молчании чувствуется весь холод, на который он только способен, но… Айзек не из тех на кого может подействовать подобное. Хайнс копирует позу хозяина дома просто так, в насмешку. Садится в кресле в пол-оборота, одна нога закинута на другую, вот только пальцы нервно не крутят фамильное кольцо на мизинце. — Он болен, — наконец, говорит Роберт. — Если тебе непонятно. — Болен? — Айзек чуть вскидывает брови, — Странно, а я думал, это его обычное состояние. Улыбается. Слишком широко. Как тот, кто не боится лезть в рану, даже если не знает, насколько она глубокая. — Хотя… — он делает шаг к столику, аккуратно поправляя складку на манжете. — Знаешь, я ведь учился с ним… или около того. Он приходил, исчезал, приходил снова. Временами был настоящей душой компании. Не поверишь, он как-то поверил в себя и даже сыграл в пьесе за деканатом - без репетиций, с похмелья и в шелке. А потом - тишина. Месяцами. Ни писем, ни голосов, только эхо. Гелия говорила, это фамильное. Но, знаешь, ей свойственно придавать некоторым вещам большее значение, чем оно того стоит. Роберт все еще не смотрит прямо. Но уже не слушает, а отфильтровывает слова. ‘Месяцами. Фамильное. Исчезал. Болен.’ — Ты пришел по делу, Хайнс, или с мемуарами? — наконец, роняет он. — Да, с посланием, — рассеянно говорит Хайнс, доставая письмо. — От Чанса. Какая-то ерунда о деталях последнего допроса. Знаешь, у него странная манера формулировать. Почти как у Виктора. — Что-то важное? — сухо. — Важное… может быть. Он просил сообщить, что в архивных бумагах всплыл один любопытный эпизод. Виктория Ливенштайн, а точнее ее семья. И один скандал, связанный с поставками оружия в Восточном округе. Поговаривали года три назад, ее отец перекладывал вину на другого. Кажется, как раз на одного из родителей твоего камердинера. Пауза. Айзек сглатывает слишком громко, а Фламель едва не роняет кольцо на цветастый ковер. — Что? — спрашивает Роберт, медленно поворачивая голову. Айзек моргает, будто сам только сейчас понял, что сказал вслух. Улыбка его становится неловкой. — Это все старое… глупости. Я не это имел в виду. Виктор бы не… — Не что? — Не стал бы. Он… не из тех, кто мстит. Он просто исчезает. Или молчит. Или ломается тихо, не вовлекая никого. Он вдруг становится серьезнее. Голос Айзека теряет прежние беззаботные ноты, стремящиеся лишь посеять суету. И весь его вид преображается, как у того, кто действительно сболтнул лишнего. — Он не убийца, Роберт. Если ты вдруг решил это подумать. Роберт не отвечает. Он не решил и еще не может понять, зачем он вообще слушает. Почему этот разговор вдруг задевает его. Айзек хмыкает. — Ты не помнишь, с кем я женат, да? — Не важно, — коротко бросает Роберт, радуясь в душе, что Хайнс сам меняет тему. Вникать в старые сплетни, доверяя кому-то из семьи Хайнс не самая лучшая идея и Роберт усваивает это с раненного детства, несмотря на дружбу отца с семьей близнецов. — Хуже, если бы я запомнил. Айзек смеется, обнажая свои ярко выраженные верхние клыки. Наверное, будь здесь Виктор и он прокомментировал бы диалог двух молодых мужчин, но его нет. И почему-то отсутствие ощущается слишком явно, так будто лестницу вдруг взяли и убрали. — Хуже, если ты думаешь, что твой камердинер мог кого-то убить. Он скорее себя задушит или утопит, или сбросится, или… Роберту не нравятся эти перечисления и запинка между ними. Его в целом не устраивает ни одно слово, выходящее изо рта Хайнса, так как каждое из них заставляет думать слишком сильно. Словно все кроме него самого знают о камердинере. — Можешь не продолжать это список из лучших способов самоубийства. Я понял. — Ты всегда был такой или я начал что-то забывать? — Разве забывчивость не по части твоей сестры? — Смекаешь, — он усмехается и встает с кресла. — Так какая истинная причина твоего появления в моем доме, Хайнс? — Беспокойство за старого друга, — прежде чем уйти, он оставляет на столе конверт, а вместе с ним расползающееся сомнение. Роберт только успевает позвать Пьера, чтобы тот проводил гостя и убедился, что тот наверняка ушел и ничего ‘случайно’ не оставил в доме. А его собственный взгляд упирается в письмо, оставшееся на столе с тем раздражающим безразличием, с каким Хайнс его бросил. Роберт не торопится. Он встает с кресла и делает пару шагов в сторону, чтобы налить себе лимонную воду. Холодная с кислыми нотками жидкость освежает будто и голову тоже, которая готова закипеть от напряжения. Возвращение домой не должно было стать для Роберта чем-то подобным, документацией, разборками с представителями военного ведомства — да, возможно, вынужденными семейными застольями и обязательными посещениями благотворительных городских мероприятиях. Но срочная помолвка и тем более убийство во время ее заключения — дохуя. Дохуя больше всего того о чем только юный господин Фламель мог бы подумать. Но рука все равно тянется обратно к письменному столу. Роберт берет в руки просто запечатанный конверт, бумага которого достаточно плотная, ней чернила серого цвета и отсутствует какой-либо фамильный герб. На конверте нет даже никакого пометки карандашом, он идеально чистый, словно тот кто держит в руках может видеть все что угодно. Он раскрывает его легким движением, с следом принимается разворачивать сложенные листы с излишней аккуратностью, будто боясь, что письмо может обжечь. Внутри всего два листа, где на первом всего лишь сухая сводка. Почерк четкий, юридический: ‘Показания Анны подтверждены косвенно. Тео признал, что был в саду, но отрицает причастность к смерти. Подтверждения его вины нет. Камердинер находился на территории до инцидента, но его действия до сих пор под вопросом. Его состояние также оставляет желать лучшего, что негативно сказывается на следствии. При этом мне удалось обнаружить в архивах упоминание конфликта между семьей Ладимит (Л. Б. — отец Виктора) и Ливенштайнами, связанного с коррупционным делом о поставках в Восточный округ. Ливенштайн публично опровергал обвинения, косвенно указывая на младшее звено — то есть Бориса. Если есть большое желание, то можешь лично посетить городской архив и, уверяю, что с твоими связями, получить доступ к нужным документам будет не сложно. Или ты всегда можешь задать вопрос камердинеру напрямую. Вопрос: мог ли Виктор быть свидетелем или жертвой давления в юности?’ Второй лист намного короче первого и на нем всего одна фраза, написанная явно позже предыдущего текста. Почерк такой же четкий, но заметно, что рука дрогнула. ‘Ты ведь слышал, как он говорил тогда? А теперь скажи правда ли ты хочешь знать, о чем он молчит? ‘ Роберт смотрит на строки слишком долго и явно больше чем того заслуживает одна единственная строка. Он абсолютно точно не хочется разбираться в причинах возможного убийства со стороны Виктора, но то, что у него мог быть мотив… это сбивает с толку. Подпитывает подозрение, упавшее на камердинера. Он вспоминает голос, однако не может вытащить из памяти ни единого слова и не из-за того, что их было мало, а из-за того, что не вникал в суть. Роберт отлично зато помнит то дыхание, и паузы, и боль, от которой не прячутся - только стирают шаги за дверью. Фламель читает два листа полностью еще раз, пытаясь найти скрытый смысл, а следом кладет письмо обратно слишком аккуратно. Но крышка шкатулки с бумагами закрывается с громким щелчком. И этот звук почти, как выстрел.

***

Итак, Роберт принимает самое лучшее решение из всех, которое только могло прийти к нему на ум. Он покидает поместье, оставляя хотя бы на один вечер все проблемы позади. Думать про вещи, не зависящие от него, не имеет никакого смысла. И злиться из-за того, что нельзя изменить тоже. Так что молодой господин Фламель отказывается от ужина, уточняет о состоянии камердинера только ради приличия и покидает дом. Город в позднее вечернее время гудит, как растревоженный улей: колеса телег, каблуки по брусчатке, смех, разбитый на фрагменты. В воздухе витает яркий запах выпечки, металла и стойкого вечернего табака. Люди двигаются быстро, с жадностью, будто боятся упустить остаток дня и Роберт на их фоне двигается медленно. Его лакированные ботинки не скользят, а лишь утверждают себя с каждым шагом. Для него все знакомо и одновременно с тем по новому, улица чуть шире, чем надо, и чуть живее, чем хотелось бы. Здесь все дышит: магазины с блестящими вывесками, дамы в лавандовых шляпах, дети с криками, и совсем рядом мужчины, смеющиеся как будто специально, чтобы быть замеченными, но Роберту нет до них никакого дела. Он лишь ищет бар, тот самый, куда пойти стоит. ‘Serrure’ — латунная табличка на двери, как ключ от места, куда чужим не надо. И внутри его встречает темный бархат и шепот посетителей, сидящих вдоль огромных окон, свет на которые падает приглушенный. Роберт проходит мимо резных колонн, вдыхает запах свежего кофе и терпкого алкоголя, кивает шери. Кресла тяжелые, массивные хоть и обшиты бархатом. У официантов в руках приглушенный блеск бронзы, а они сами двигаются, как тени. Роберт заказывает сухой вермут и садится в дальнем углу, так, чтобы видеть зал, но самому остаться в тени. Он пьет алкоголь медленно, будто отмеряет глотками не вечер, а выносливость. Дурная привычка растягивать выпивку, когда не можешь привести мысли в порядок. И Роберт знает прекрасно, что после станет не легче, но заказывает еще один стакан. В какой-то момент взгляд его скользит по зеркалу напротив. Свой силуэт в отражении кажется чужим от того насколько напряженный и ему приходится приложить усилия, чтобы расслабиться. И когда все же удается, то в голове промелькнет мысль, что осенью все будет иначе. Лето унесет с собой зной и тяжесть, а взамен ему придет другой свет, воздух станет тяжелее. А то, что сейчас кажется невозможным, вдруг случится на грани между холодом и теплом, между страхом и тем, что звучит слишком тихо, чтобы назвать это желанием. Осенью. Тогда, когда будет его день рождения, когда год закончится и начнется новый. Но все будет не сейчас и не здесь, и не с кем-то из этих голосов, а с тем, кто не пришел. — Удивительно, кого можно встретить в столь приличном заведении, — голос с оттенком театрального любопытства звучит сбоку прежде, чем Роберт успевает отпить из второго бокала. — Я думал, ты уподобляешься Хайнсам, прячешься в своем фамильном склепе до осенних дождей и все такое. Он не оборачивается сразу. Знает по голосу, что из всех кого только мог встретить подошел Деккард Рид. Весельчак с лицом, которому верят на беду. Тот, кого Роберт видел последний раз больше четырех лет назад и с кем проводил не один вечер, напиваясь в баре до беспамятства, тратя все деньги без раздумий. Деккард садится в кресло напротив как в свое даже не спрашивая, зная, что мужчина не будет против. На его лице играет приятная улыбка. — Декк, — сухо произносит Роберт, не отрывая взгляда от бокала. — Слышал ты больше не пьешь без публики, так в чем дело? — Сегодня моей публикой будешь ты, — усмехается тот. — Ну же, скажи, что скучал. Роберт только поднимает бровь. В нем нет достаточной энергии для встречи после долгой разлуки, а может дело в той духоте, проникающей в открытые окна. — Ладно, сделаем вид, что не скучал. Однако тебе точно нужен тот, кто пришел бы с целью испортить вечер, — в его голосе ни намека на обиду, он щелкает пальцами и к их столику уже движется официант. — Как всегда, — кивает Деккард. — Шери, лед, разговор ни о чем. — С ‘ни о чем’ ты всегда был особенно хорош, — произносит Роберт и, наконец, смотрит прямо. Его взгляд становится мягче, то ли действие алкоголя, то ли присутствие Деккарда оказывается свое влияние. И улыбка на лице молодого мужчины становится еще шире: — За это меня и любят. Кстати, ты слышал, что я устраиваю осенний бал на реке? Будет маскарад, огоньки, талантливый парень с факультета искусств согласился сыграть, но у него нет слуха, — он разводит руками, — В плане глухой не музыкально, а на одно ухо или типо того. Сыну архитекторов главного вечно не достроенного собора в городе нравится его игра… А еще хочу живых птицы, если уговорю Гелию или Айзека в зависимости от того, кто из них них поддастся быстрее. Роберт сдерживает усмешку: — Тебе не кажется, что быть кукловодом там, где куклы вооружены опасно? — О, я не кукловод, — фыркает Деккард. — Я просто держу бокал, пока остальные ломают себе шею на паркете. Между ними резко становится тише. По озадаченному выражению лица Роберта Деккард быстро понимает, что тот не в курсе всего происходящего. — А что насчет тебя? — кивает он, неожиданно сбрасывая маску. — Выглядишь так же молчаливо, как швейцарская граница. Роберт хмурится. — Ты здесь, чтобы выпить или собирать сплетни? — Грубо. Я не сплетни же приношу, а теплоту общению, — говорит Деккард с легкой усмешкой, но глаза уже изучают. Он скользит по собеседнику и ведет вслед за его взглядом на полупустой бокал. — Я бы сказал духоту, Рид, — Роберт смеется. Он едва хлопает товарища по плечу и тем самым снимает градус напряжения между ними. Кажется, встреча с Поль Блуберри пройдет еще тяжелее, а поэтому стоит приложить усилия, чтобы хотя бы один из друзей прошлого был на его стороне. — Кстати, — Деккард подаётся вперёд, — Недавно на площади пересекся с твоим знакомым. Странный тип, высокий, взгляд как у профессора, который вот-вот уличит тебя в незнании теории цвета. Не сразу вспомнил, но… это же Виктор, да? Роберт отрывает взгляд от бокала. — Виктор? — произносит он, будто не понял сразу, кого имеет в виду. — Да. Это мой камердинер. Деккард замолкает на секунду. Мгновение и на его лице появляется настоящее удивление, не притворное. Словно Роберт сказал, что земля в действительности стоит на трех слонах. — Камердинер? Он? Не шутишь? — Что, слишком образованный для этого? — сухо. — Скорее… слишком… как бы это… — Деккард подбирает слово, скривившись. — …неподъемный? Он всегда казался из тех, кто не подходит к людям, а они сами подходили к нему, и не всегда вовремя. Роберт чуть наклоняется. Глаза прищурены и в них не то раздражение, не то ожидание. — Ты его хорошо знал? — Не то чтобы. Так видел несколько раз. Пару раз на вечерах у студентов Академии, кажется. Он был там… Не с нами. Не против нас, хотя Виктор чаще находился в компании Хайнсов и Юэнса, а иногда с твоей сестрой. И постоянно от него эта аура… Словно всегда писал заметки в уме о каждом из нас, а мы об даже не задумывались. — Сибил? Деккард усмехается: — Ах да. Сибил и Пабло были частой компанией Виктора вне стен академии. Она не говорила? Роберт не отвечает. И тогда Деккард, склонив голову чуть ближе, произносит почти ласково: — Камердинер, говоришь. А ты всё ещё утверждаешь, что не знаешь, чего хочешь? Роберт сжимает стакан, молча. Не потому что не может ответить. А потому что слишком хорошо знает: любой ответ Деккард может перевернуть. — Так когда твой осенний вечер? Деккард отпивает из бокала Фламеля, а после щелкает пальцами: — В конце августа. Я пришлю тебе приглашение, — он протягивает руку для рукопожатия и следом поднимается с кресла. — Кстати, не думал, что ты будешь отращивать усы. Его силуэт тут же растворяется в толпе остальных посетителей бара, а его задорный голос все еще звучит в ушах. Рука все еще сжимает край кресла, но ноги уже развернуты в сторону зала. Он не собирается уходить, но безумно хочет отвлечься. Отвлечься от имени, которое слишком часто за день сказано вслух и в результате прилипло к воздуху подобно табачному дыму. Имя слишком легко слетает с чужих губ и слишком часто звучит для человека, которого не видно. Роберт резко откидывает голову назад, выпивая остатки вермута, вкус которого напоминает железа. Он замечает девушку. Слишком яркую для приглушенного зала. Юбка приподнята чуть выше нормы, взгляд цепкий, губы тронуты вином, а не красной помадой. И она смотрит в ответ не с интересом. С вызовом. С тем выражением, которое говорит: я тоже здесь не за близостью, а чтобы развлечься. Он подходит сам, смотрит ей в глаза и не улыбается. — Один? — спрашивает она. — И не ищу собеседников. — Отлично, — кивает. — Я тоже молчу лучше, чем говорю. Он подает руку, но не галантно, а механично, как человек, которому плевать, как это выглядит со стороны. Они уходят к отдельному столику за портьерой. Заказывают вино, и мгновение спустя ее ладонь оказывается на его колене. Роберт не чувствует волнения, одно тепло чужого тела и прохладную пустоту за грудиной. И остальное теряет значимость, потому что подобное не мысль или чувство, а действие. — Обычно вы такие, как ты, — говорит она, опираясь локтем о стол, — Не выносят общества чужих. Он чуть наклоняется, и уголки губ почти двигаются. Почти. — Сегодня сделаю исключение, — произносит он, — Сегодня я не хочу быть в одиночестве. И не хочу говорить. Она усмехается, будто слышит в этом приглашение: — И что хочешь? Он не сразу отвечает. Вместо этого подается вперед и слишком уверенно для флирта касается ее руки, так будто проявляет вежливость. — Чего-то простого без вопросов, фамилий и ‘а что ты чувствуешь’. — У тебя сложный день? — спрашивает она, и тон ее становится мягче. Он выдыхает. — У меня сложный характер, а день был просто фоном. Она смеется, но уже не играет. Становится внимательной и чуть более осторожной. — Можешь думать, что это ты ведешь, — добавляет он тише, скользя пальцем по краю ее бокала. — Мне без разницы, кто говорит первым. Намного важнее то, кто дотрагивается первым. Молодой господин поднимается, протягивает ей руку и улыбается. И незнакомка встает, а на ее лице легкая, почти триумфальной улыбка. Он позволяет девушке идти на полшага впереди, но это только на лестнице. Во всем остальном отчетливо видно, что ведет именно Роберт.