Go back home

В первую очередь, по возвращению в реальность из заблудших воспоминаний, Сынмин с глубоким интересом изучает мелкий бисер, после чего решает надеть его на руку. Кисть возмужала, стала более широкой, нежели раньше, потому украшение налезло почти впритык, хотя раньше свободно свисало с неё. Мужчина сидит так некоторое время, рассеянно рассматривает браслет и снова копается в своём прошлом. Нежно улыбается, когда думает о чём-то хорошем. Его детство было в основном наполнено радостью, даже несмотря на несколько весьма прискорбных фрагментов. Внезапно он отрывается от этого занятия и устремляет взор к окну. За ним ярко светит солнце. Жарит, создавая духоту. К слову, в комнате ничем не лучше — это Сынмин ощущает только сейчас. На кухне работает вентилятор, но температура в этом помещении слегка напоминает раскалённую печь, хотя ветер, проникающий из форточки, освежает накалённую мыслями голову. Ему следует прогуляться и извлечь всё плохое и тревожное из мыслей. Что он в итоге и делает. — Ба, я схожу недалеко, прогуляюсь, — Бабушка смотрит какую-то передачу про животных и всё ещё что-то вяжет, когда внук неожиданно скоро вылетает из своей комнаты. Женщина уже предполагала, что он лёг спать, из-за образовавшегося затишья. Рёв тигра в экране телевизора звучит очень приглушённо, а бабушка неторопливо оборачивается на голос внука и плавно кивает. — Долго не ходи — напечёт, — заботливо предупреждает она, а Сынмин уже заворачивает за порог, наспех обувает свои красные конверсы, на скорую руку завязывает шнурки и скрывается из виду, захлопывая за собой дверь. Настырные солнечные вспышки ребячески запрыгивают в глаза и путаются в волосах. Должно быть, сейчас они нагло начнут зачем-то обдавать теплом кожу головы. Догадка подтверждается спустя ещё десяток секунд, когда макушка горит жаркими пятнами. Но, несмотря ни на что, Сынмин решительно обходит вытоптанную тропу и выходит на основную дорогу, шагая по ней куда глаза глядят. Кругом мельтешат покосившиеся дома обычных сельских жителей, высокая трава почти у каждого забора и зеленые деревья. Красные кеды — это, конечно, стильно, но не в такую погоду уж точно. Мужчина чувствует, как носки уже на данном этапе начинают наполняться потом. Тяжким будет путь в никуда. Над головой — донельзя чистое небо, где нет ни облачка. Впереди — бескрайний путь, сопровождаемый растительностью, насекомыми и стрекотом кузнечиков и прочей живности, издающей подобные звуки. Сынмин вяло шаркает вперёд с надеждой на ближайшую тень. В итоге приходится щеголять ещё около десяти минут, параллельно насылая на себя мучения в виде испарины, сбившегося дыхания и раскрасневшихся щёк, прежде чем взгляд выцепляет аккуратную поляну по левую сторону от дороги. Она сильно выбивается из привычной картины однообразных пейзажей. Это поле несильно поросло травой, из которой виднеются непримечательные, но особенно подходящие атмосфере соцветия: красные маки, малюсенькие ромашки, васильки, одуванчики и прочие полевые цветы, разбросанные по разным уголкам. Сынмин впитывает особенный запах, ловит момент глазами и забредает чуть дальше, останавливается. Задумчиво встаёт столбом, не шевелится и лишь завороженно оглядывается вокруг. Впереди восседает пышный куст, всюду летают нежные бабочки и трудящиеся пчёлы.

Flashback.

Четырнадцатое лето встречает Сынмина неожиданной вылазкой на цветущее поле со старым шахматным пледом в руках и кучей конфет в карманах, которые он благополучно стащил из дома. Погода как никогда безупречно подходит для пикника: лучезарное солнце греет приятно и умеренно, а ветер обдувает и поддерживает идеальную температуру. На Хёнджуне нелепая соломенная шляпа, на Сынмине — обычная кепка, но он почему-то даже с большим удовольствием примерил бы нечто похожее на то, что на голове у друга. Они стелют плед поверх травы и сразу же усаживаются на мягкую поверхность. Хёнджун нетерпеливо стягивает шляпу и поправляет слегка вспотевшие растрёпанные волосы, которые, кстати, решил отращивать. Они значительно выросли за последнее время и, мало того, уже касаются плеч. Сынмин следит за его действиями и параллельно выуживает из карманов горсть конфет. Младший замечает разноцветные обёртки, в которые завёрнуты всякие разные вкусности, и подмечает: — Опять всё из дома тащишь. Зачем ты их принёс? Растают. — Хёнджун демонстративно кивает головой в сторону палящего солнца, указывая на виновника возможной гибели уязвимых конфет. — Во-первых, мы съедим их раньше, чем они успеют растаять. А во-вторых, они желейные и мармеладные — такие не умирают от солнца, — спокойно отвечает Сынмин и тянется за одной, с шелестом разворачивая её и закидывая в рот. — На, поешь. Вкусно. — он специально роется в куче сладостей и протягивает одну из них вперёд. — Ну раз мармелад, — удовлетворённо соглашается Хёнджун и забирает всученное угощение. Сынмин хорошо знает, что он их любит, потому и таскает вечно с собой. Не столько для себя, сколько для Хёнджуна. Жаль, сегодня не удалось нарыть желейных медведей — последние приносил позавчера. Летнее тепло приятно греет кожу, и вместе с тем интересная мысль посещает голову Сынмина. Хан закидывает конфету за щеку и медленно работает челюстями, вглядываясь вдаль. Любуется. Сынмин тоже любуется, но далеко не пейзажем. Чужой профиль выглядит настолько великолепно, что Сынмин даже перестаёт жевать. Его губы размыкаются, а мозг циклично отключается. Он открыто пялится. Хёнджун уже успел загореть, и его молочная кожа приобрела карамельный оттенок, а Сынмина это изменение до одури завораживает. Он с восторгом осознаёт, что Хёнджуна это только ещё больше красит. А затем снимает свою скучную кепку, крадёт чужую соломенную шляпу и надевает на свою голову. — Прикольная. Где ты её нарыл? — А? — удивляется Хёнджун, после чего отвлекается от изучения прекрасного «ничего» и оборачивается, разглядывая довольного Сынмина. Он походил на весёлого щенка, только хвостика не хватает. — О, ну, мама подарила, она любит такие штуки, — тут же ищет, куда выкинуть этикетку от съеденной конфеты, и тычет руками в пустоту: оказывается, в его лёгких брюках карманов нет. — Здорово, — отвечает Сынмин и как бы невзначай осторожно забирает мусор из чужих рук, заботливо засовывая в свой карман. — Гляди, какие бутоны у маков. Давай поиграем в «попробуй угадать, какого цвета лепестки внутри»? — парень тянется к заветному растению, но его руки тотчас же бережно одёргивают другие. Недоумение застывает на секундой ранее раззадоренном лице. — Чего? — Ему будет больно. Не нужно. — спокойно объясняет юноша, зная, что его не ослушаются. — А, — коротко бросает Сынмин, ощущая себя как никогда раньше глупо и безрассудно. Становится неловко за свои необдуманные действия. Он сразу осознаёт, что к чему, ведь это элементарно и дураку понятно, что ведьма способна чувствовать связь с природой. Каждое растение — это его маленькие друзья, разбросанные по всему миру, которых он может понимать и чью энергию ощущать. — Прости, не подумал. — сиюсекундно приносит он извинения, и отрывает руку, тут же почёсывая шею. — Давай лучше поиграем в другую игру, — внезапно предлагает Хёнджун, и Сынмин воодушевляется, внимательно выжидая правил. Рыжеволосый, задумавший интересную идею, мягко улыбается, предвкушая чужую реакцию. Он подвигается к цветку ближе и тянется к нему тонкими пальцами, аккуратно обвивая бутон. — Я ускорю процесс его роста на твоих глазах. Сынмин вытаращивает глаза в полном шоке и неверяще хлопает ресницами. Хёнджун многое рассказывал о своих способностях, и О охотно верил в подлинность этих высказываний. Но правда в том, что никогда раньше друг не решался продемонстрировать свою особенность. Никогда не показывал эту свою сторону. Сердце замирает в предвкушении. Хан прикрывает глаза и продолжает неосязаемо прикасаться к маленькому бутону, опасаясь причинить ему даже малейшую боль. Сынмин внимательно следит за каждым его, даже незначительным, действием, стараясь уловить любую деталь, и познать суть чужой магии: откуда она появляется, каким образом действует и может ли быть похожа на розовую или другого окраса пыльцу? Каков её образ, вид и ощутимость? Но Хёнджун лишь продолжает на протяжении почти минуты сидеть в таком положении, пытаясь проникнуть в материю растения, воссоединиться с ним, почувствовать всем телом и повлиять на его развитие. И нет, он не шепчет никаких заклинаний или чего-то подобного, а скорее духовно посылает цветку силу для роста, и случается самое удивительное: бутон действительно превращается в раскрытый багровый мак. Его магия невидима, её нельзя огладить, уловить глазами, её можно лишь почувствовать, и на это способен только Хёнджун, никто другой. Кудесник спокойно отодвигается на своё нагретое место и, как ни в чём не бывало, словно проделывает подобное каждый день, тянется за ещё одной мармеладкой. Чудненько. Сынмин не может вымолвить и слова. Это настолько необычное зрелище, что у него не выходит сублимировать все свои эмоции и мысли в связную речь. — Потрясающе… — всё, что вырывается из его уст. Хёнджун лишь дёргает плечами, мол, не видит в этом ничего особенного, и жуёт конфету. — Это пустяки. Я ещё кое-что умею. — он неуверенно признаётся и задумчиво трёт пальцем подбородок. Слова подбирает. — Расскажи. Мне очень интересно всё, что связано с тобой. — выпрашивает О с подлинным любопытством и искренним задорным огоньком в глазах. Хёнджун задерживает взгляд на его физиономии, и его всецело обволакивает чувство собственной надобности для такого человека, как Сынмин. — Я могу управлять погодой с помощью ритуалов. Это сложный процесс, который требует много усилий, а для меня это непосильная задача. В последний раз я упал в обморок, когда практиковался в усмирении ветра. — он совершенно обыденно посвящает Сынмина в свой отдельный и секретный мирок. Впускает в это место, самостоятельно отворяя дверь. А дальше они ещё очень много говорили на эту тему. Любознательный Сынмин то и дело задавал множество вопросов. Его хлебом не корми, дай только узнать ещё что-то запредельное, выходящее за грань обыденного восприятия. Хёнджун терпеливо на эти допросы отвечал. Мало того, ему это даже приносило чрезмерное удовольствие, ведь ещё никогда у него не было такого опыта, когда от рассказов о его магии не мрачнели, не шарахались, а слушали с упоением, ни капли не страшась. Впитывая информацию внимательно, не перебивая, с неподдельным восторгом. Никто и никогда не желал слышать о нём вообще хоть что-то. Каждый, кого ни спроси, с радостью бы избавился от мальчонки, дабы глаза не мозолил и их же до тёмных пятен не пугал. Ведь пока нет ведьмы, нет и опасений за свою жизнь. Люди всегда боятся рисковать и пытаться углубиться в саму суть, потому и ведут себя до абсурда глупо. А Сынмину нечего терять. До появления Хёнджуна в его жизни смысла было мало, а после весь смысл перебрался в усыпанные золотом густые волосы, изумрудный глаз и тонкие пальцы. Намертво сплёлся с ним в единое целое. Теперь Хёнджун обратился в его смысл, не иначе. И ни одно живое существо никогда этого не отнимет, не изменит и не сломит. Даже спустя годы, внушительное расстояние и вечную мерзлоту, они всё ещё связаны. Мысленно, где-то глубоко в мальчишеских колотящихся сердцах, лихо укутанных болью и горечью заместо тёплых плюшевых одеял, но никакое «порознь» не станет препятствием. Никакие насущные проблемы не дадут позабыть о не менее важном прошлом, в котором затерялся его маленький смысл. Его маленький Хёнджун.

End of flashback.

Вместе с тем, Сынмин снова не может перестать думать о своём самом близком человеке на тот момент. Он довольно-таки часто о нём вспоминал, живя в Сеуле. Были вещи, которые напоминали о нём и словно автоматически отправляли в то время, погружая по уши в это глубокое море и унося в пучину тёплых воспоминаний. В городе нередко встречались люди с рыжими волосами, которые они, очевидно, красили обычной краской. А Сынмин каждый раз думал о том, что был в его жизни один человек, у которого такая очаровательная особенность присутствовала сродясь. Он был неотрывно связан с природой, а та, в свою очередь, награждала его такими уникальными чертами. Хёнджун был ребёнком природы, лесов, морей, воздуха, почвы, гор, чего угодно, но точно не Сатаны, бесов, зла или чего-то не менее абсурдного из всего списка того, кем его именовали жители деревни. Он не обладал чёрной магией. Его магия вообще не имела какого-либо предположительного цвета. Сынмин был свидетелем удивительных махинаций и точно помнит, что магия невидимая. Она была неосязаемой, бесформенной, без цвета, запаха или чего-либо ещё. И чувствовать её могла лишь ведьма, но О, даже так, был в полном лепечущем восторге. История их знакомства развивалась очень нерасторопно и нелегко. Ещё в школе, во втором классе, у Сынмина возникли трудности с поиском друзей. Одноклассники с лёгкостью находили общий язык друг с другом, но не выражали особого интереса в сторону Сынмина, как и он к ним. Это было взаимно с обеих сторон. Мальчик пробовал вписаться в их образовавшуюся компанию, и его в неё всё-таки приняли, но желание вливаться в коллектив напрочь отсутствовало. Ребята казались прилипчивыми, заносчивыми, дерзкими, шумными и вообще какими-то бурными и глупыми. Да и ощущалось, что его обделяли. С остроумных шуток Сынмина не смеялся никто, но стоило лишь кому-то другому сказать что-то нелепое — смехом заражались все. Он был гадким нерадивым утёнком в этом несуразном кругу. Мальчишки часто играли в футбол, мерились силой, бегали, кричали, использовали по максимуму свой матерный запас и всецело вели себя как какие-то дикари — ужасное поколение, в которое Сынмин не вписывался. Его не прельщало подобного рода поведение, и к подражанию сие разбалованности он никогда не стремился. Вёл себя довольно спокойно и нуждался в таком же собеседнике, который смог бы разделить с ним эту гармонию, тишину и покой. Тогда то он и обратил внимание на тихоню из их класса: Хан Хёнджун — мальчик, к которому по небезызвестной причине ни одно живое существо не рисковало подходить. Которого отшивали от групповых заданий и лишали возможности коммуницировать с обществом. Другими словами, он являлся неким изгоем, имеющим свойство отпугивать людей. За глаза многие шептались и распространяли о нём бредовые сплетни, а затем и сами начинали верить в их подлинность. А Хёнджун был интересной личностью, по крайней мере таковым казался Сынмину. Интересность его заключалась в их общей схожести: оба лишние и никому ненужные. Этот самый Хёнджун, не высовываясь, сидел за своей партой, вечно что-то черкал в тонкой тетради: то по тысяче раз выводил одни и те же буквы, то рисовал какие-то каракули — лишь бы не оборачиваться и не двигаться, чтобы не приковывать внимание к своей персоне. Он пытался существовать незаметно, по принципу «ниже травы, тише воды», просто чтобы о нём перестали говорить, осуждать за каждый допущенный вздох и этими наблюдениями кошмарить и безвылазно мучить-мучить-мучить. Сынмин не раз замечал его сконфуженность, скованность в действиях и некий страх. Это прослеживалось по мере того, как тот вечно кусал губы, грыз ногти, теребил рукава рубах и излучал гулкую встревоженность. Он был синонимом этого слова. А Сынмин видел его хлипко завуалированный страх и хотел приблизиться к чужому сердцу, прознать, что творилось в голове, усеянной золотистыми кудрями. А ещё понять, почему чужие глаза казались такими печальными: грусть или они сами по себе имели такую форму? Или и то, и то? Таким образом, когда в один обычный день Сынмина посетила спонтанная мысль, он тут же ринулся её воплощать в жизнь, ни на секунду не задумываясь. Его не остановили и слова бабушки, которая не раз предупреждала об опасности одноклассника с магическими способностями. Сынмин видел в нём лишь комок отчаяния, тоски, беззащитности, бесконечного уныния и чудовищно кричащего одиночества. Хёнджун сидел на самой задней парте. Там, где его практически не было видно за спинами множества других школьников. И неспроста он оказался именно там. К этому однозначно приложилась чья-то рука, очевидно, учительская. Но впереди этой парты находилась ещё одна, за которой никто не сидел лишь потому, что она слишком близко находилась к хёнджуновой. Отныне на ней поселился Сынмин. В тот день одноклассники крутили пальцем у виска, немо глядя в его сторону и одаривали косыми взглядами. Атмосфера сгущалась, заполняясь душным воздухом и негативом в глазах смотрящих. Но Сынмину до них дела не было, он обратил внимание лишь на испуганные и круглые глаза Хёнджуна, что излучали некоторую толику паники с примесью недоразумения. И его можно было понять: не каждый был способен на такую беспечность. Но Сынмин — не каждый. Он вообще в их компашку не вписывался. С тех пор он подолгу ненароком поглядывал на заднюю парту, пока доставал учебники из рюкзака или при любых других обстоятельствах. Но и Хёнджун оказался любопытным, ему было интересно то, насколько далеко могла зайти эта игра. Он часто замечал на себе взгляды, будь они откуда угодно: с другого конца класса, в столовой, на улице, вообще где угодно. Сынмин попросту любовался. Загадочный одноклассник казался потрясающим и самым необычным из всех людей, которых ему довелось повидать за всю свою маленькую жизнь. Волосы, глаза, крохотность — приковывали взгляды раз за разом. Ничего не выходило с этим поделать. Каждый раз попытки не засматриваться рушились как школьная штукатурка от мимолётного прикосновения. Спустя ещё какое-то время Сынмин стал решительнее. Он начал оставлять на чужой парте листочки с забавными рисунками улыбающихся смайликов, с наличием кривых букв, которые гласили: «Хорошего дня», «Обязательно покушай!», «Удачи сегодня», «Не грусти». Все эти мелочи вызывали у Хёнджуна стёртую улыбку. Он очень старательно глушил в себе такую реакцию, ибо страх знатно щекотал сознание. Ему подобное было чуждо, и он, можно сказать, свыкся с одиночеством. Поэтому совершенно не понимал, как вести себя в таких ситуациях. Но чужое внимание порождало искры в глазах и желание довериться хотя бы одной живой душе. Так, мало-помалу, Хёнджуну становилось легче с каждым разом принимать такие пожелания. Пускай они были со множеством ошибок и разобрать корявый почерк стоило огромных усилий, но они как ничто другое согревали сердце и растапливали образовавшуюся глыбу. К смешным запискам затем добавились желейные мишки и более длинные фразы: «Хочешь пообедать вместе?» и многое другое. Хёнджун не понимал, для чего с ним пытались сблизиться, но не опасался, что чужие намерения могли оказаться негативными. Он иногда замечал, как группа друзей Сынмина вытесняла его из своего круга, как Сынмин их недолюбливал и старался вовсе отделиться от этого гнусного социального опыта. Поэтому затем чужие намерения оказались более чётко выраженными. Не такими размытыми, как раньше. И теперь Хёнджун был уверен в их искренности. Сынмин чувствовал чужую панику и тревогу в плане общения с людьми, потому не давил. Его подход был крайне безобидным и праведным, а главной тактикой являлся такой критерий, как «время». Просто дать Хёнджуну как можно больше времени, дабы зашуганный и оторванный от социума мальчик свыкся и ощутил, как тиски перестают разрывать грудную клетку. Пускай те ослабят хватку и дадут несчастному долгожданный продых. Это как медленно, но верно привыкать к температуре воды в море. Сначала окунаешь ноги, потом постепенно оказываешься в воде по шею. И уже перестаёт быть холодно. Теперь становится только тепло. Поэтому спустя пол года они всё же достаточно сблизились и стали хорошими друзьями. И это оказалось настолько верным решением, что оба чувствовали комфорт и лёгкость в данных дружеских отношениях. У Хёнджуна, казалось, даже крылья за спиной выросли, настолько он был счастлив. А Сынмин так и не уловил сути мышления людей, которые в самом деле страшились худенького ребёнка с самыми прекрасными вычурными особенностями и магией, которую он унаследовал в подарок от природы — своей главной покровительницы. То, что другие считали признаками вмешательства Сатаны и самого Люцифера, Сынмин сочёл Божьим дарованием. Он в самом деле влюблён в эти восхитительные аспекты чужой внешности. И в душу Хёнджуна тоже — она у него понимающая, добрая и самая исцеляющая. Причём дело тут далеко не в магии. Сынмин окончательно утерял счёт времени, пока стоял и глупо пялился на колышущую траву неподалёку. На его лице всплывает растерянность, когда он слышит доносящийся звук. Абсолютно немая тишина прерывается чьим-то мягким и нежным пением. Мужчина теряется. Он понятия не имеет, каков источник этой подозрительной мелодии. Но удаётся определить, что доносится она откуда-то впереди. Взгляд пытается выцепить возможную причину этого феномена и тормозит у широкого куста с красными ягодками брусники. Интерес берёт верх над бесстрашием, и ноги сами несут его в ту сторону, хотя в голове есть несколько догадок касательно того, кого он может встретить за кустами. И самая логичная — это то, что там, естественно, человек. Возможно, он просто отдыхает и напевает себе тихонько песню, даже не подозревая о том, что за ним наблюдают, что его слышат. Скорее всего, если Сынмина заметят, то он нарушит чей-то покой, поэтому он очень старается подкрасться как можно тише, а затем уйти. Неизвестно, что ему это даст, но ребячество затмевает зрелый ум. Медленные и осторожные шаги следуют один за другим. Один шаг, второй, третий и ещё несколько — и вот Сынмин может отчётливо наблюдать за чужим затылком. За чужим рыжим затылком. Сердце отбивает удар и колотится ещё пуще прежнего. Но Сынмин не дурак, чтобы наивно полагать, что рыжие волосы в этой деревне могли быть только у его старого друга. Но толика какого-то очередного любопытства снова побеждает, и Сынмин не может заставить себя ступить назад, до конца не убедившись, что перед ним лишь обычный человек, каких много. И никакой он не Хёнджун. Пение всё это время лениво льётся из чужих уст, почти как течение реки. Оно безмятежное, лёгкое, как пух, и убаюкивающее, как лепет птиц. При этом в чужом голосе преобладает низкий тон, и это звучит ещё более притягательно. Медовое пение растапливает сердце Сынмина, и он оказывается втянутым в чей-то частный мини-концерт. Лица незнакомца совсем не видно, но волосы у него длинные, до плеч. Они частично собраны в пучок, но какая-то их часть всё ещё спадает на спину. Золотистые, с медным отливом, аккуратно вьются. В них путается белый проводок, видимо, чужак не просто поёт песню, а подпевает ей, слушая через наушники. Сынмин не знает данной композиции, но слушает с упоением. Его пульс наконец приходит в норму от умиротворяющей мелодии, и он бы простоял так целую вечность, если бы неизвестный парень не решил поправить свои волосы, делая это настолько резко и спонтанно, что Сынмин не успевает сориентироваться и продолжает стоять на месте, как застывший. А рыжеволосый мужчина замечает его своим боковым зрением и округляет глаза от непредвиденных гостей. Он, должно быть, в самом деле не ожидал здесь повстречать какого-то сталкера. Когда Сынмин взирает на его лицо, то замирает ещё больше от лёгкого ужаса и полного шока, поглощающего нутро. Брови вскидываются вверх, губы приоткрываются, как у рыбки, зрачки изучающе скачут по лицу незнакомца. Но незнакомец ли он? После увиденного Сынмин так больше не считает. На него удивлённо смотрят распахнутые глаза с каре-зелёной радужкой. Сломанный механизм в голове заводится как новенький. Шестерёнки заработали достаточно чётко, чтобы до осознания дошёл факт того, кто перед ним сидит. Всё тот же робкий и пугливый взгляд, скованные и неловкие движения, глаза-бусины, аккуратный нос, тонкие губы и излишне худое лицо. Всё осталось как прежде, как в детстве. Хёнджун ни капли не изменился, за исключением того, что стал выглядеть взрослее. Значительно возмужал. — Вы кто? — Хёнджун вскакивает на ноги и отступает чуть назад, чувствуя опасность. Он не узнал Сынмина. Случилось то, чего так сильно последний боялся все эти годы. Но всё поправимо, стоит лишь напомнить о себе, и он точно всё вспомнит. — Прости, что напугал. Возможно ты помнишь меня? Я… — Сынмин не успевает испуганно сглотнуть перед тем, как поставить волнительный вопрос, как его тут же опережают и мгновенно встревают в хрипловатую речь. — Сынмин. — отдаётся чем-то щемящим внутри грудной клетки. Этот пробирающий до самых глубин души голос произносит его имя. Этот человек узнал его. Ошарашенный и оторопелый Хёнджун держал голос стойким, что был на грани шёпота. В тоне доносилась нотка размеренности и полного признания. Никакого знака вопроса в конце. Лишь констатация факта, не более. Испуг в чужой радужке мгновенно заменяется привычным спокойствием. Сынмина он никогда не боялся и никогда не станет этого делать даже спустя многие годы, потому что верит ему, как никому другому. Доверился однажды и навсегда. Во взгляде загорается теплота, и Хёнджун наконец расплывается в нежной улыбке, а Сынмин часто моргает, невольно озаряя его ответной улыбкой. Хан подходит ближе, ощущая безопасность, и Сынмин замечает, как у него дрожит подбородок в попытке произнести хоть одно слово. — Ты вернулся, — только и говорит он, и уголки его губ трогает широченная улыбка, что касается даже глаз. Сынмин обожает эту улыбку. Он даже однажды прозвал её лунной, потому что глаза-щёлочки напоминали полумесяцы. Забавно получилось: солнечные пряди и самая ослепительная внешность, идущая вразрез со скромным сдержанным характером в придачу, в тени которого скрывались цунами эмоций, всегда прячущиеся от людских глаз. И только Сынмин имел доступ к этой его части. Только у него был волшебный ключик от закованной цепями двери. — Ах, да. Вернулся… — повторяет Сынмин, и ощущает неприятную горечь на кончике языка, словно кто-то насыпал ему в душу чёрного перца, от которого у него гастрит. Мгновенно становится не по себе, ведь он никак не мог ожидать встретить старого приятеля в такой обстановке и так рано. Он планировал сходить к нему домой, когда соберёт свою трусость в тканевый мешок и утопит в реке. Когда перестанет ощущать вину и станет легче заявиться спустя многие годы. Но, наверное, никогда не перестанет. Хёнджун не выглядит обозлённым, обиженным и затаившим негатив на того, кто бросил его одного на такое чудовищное количество людских лет. Одиннадцать лет — это не шутки. Это целая жизнь. Это могла быть их крохотная совместная жизнь, только если бы Сынмин вернулся хотя бы немного раньше. Но лучше поздно, чем никогда, потому добрый взгляд Хёнджуна дарит чувство безвылазного тепла и пламенного уюта, рассеивая остатки его удручающей совести, и, тем не менее, лекарственно стирает хотя бы жалкую крупицу, чего оказывается достаточным для толики облегчения. Как ни странно, Сынмин ощущает, что его движения сковали невидимые лоскуты. Рот намертво заклеили ста слоями липкой ленты и тем самым заставили молчать. Множество раз до одури отвратительно спалось с ощущением недостатка чужих, хотя и максимально редких, но самых желанных, прикосновений. Возможно, секундных, возможно, холодных, но таких родных и исцеляющих, что в груди образовывалась тёмная дыра. Вероятно, из-за дефицита витамина «Х», дыра продолжала эволюционировать и в конечном счёте достигла своего апогея. Разрослась до размеров волейбольного мяча, которым маленький Сынмин чуть не разбил витиеватую вазу. Эта дыра словно лишила его сердца, потерянного в бездне плоти, а вместе с ним и чувств, исходивших от исчезнувшего органа. Столько всего хотелось сказать всё это время, столько внутренних монологов-репетиций происходило в голове, что уже вряд ли можно их сосчитать или вообще вспомнить содержимое данных мысленных речей. Они развеялись, подобно праху на ветру, стоило завидеть Хёнджуна, появившегося так внезапно. Сынмин утратил дар речи и понятия не имеет, как себя вести. Хёнджун, который остаётся стоять на месте, созерцая его неловкость, по всей видимости, тоже. — Как твои дела в Сеуле? — Сынмин удивляется чужому любопытному интересу в свой адрес: ведь раньше Хёнджун изредка проявлял эту свою черту, но либо он перерос тот период, либо просто слишком сильно соскучился, чтобы волноваться о своих принципах. Эта мысль приятно щекочет рёбра. Он стоит, сжимая руки в кулаках, мысленно чертыхается на свой гнусный страх проявить инициативу и прильнуть к чужому телу, но одновременно с тем боится, что это может оказаться слишком… Просто слишком, во всех смыслах. Что станет лишним, если за всё это время они снова стали друг для друга незнакомцами, и вернулись в самое начало. Хёнджуну с его весьма хрупким характером заново придётся привыкать к их времяпровождению, если он, конечно, в этом вообще заинтересован. — Всё хорошо, — нагло лжёт Сынмин, впериваясь взглядом в свои конверсы. Ничего хорошего без Хёнджуна у него там не было, о чём он предпочитает умалчивать, дабы не показаться слишком навязчивым. Он изголодался по их дружбе, очень скучал по этому всему и сейчас очень хочет во всём признаться, расплакавшись как идиот, но вместо многострадальческих тирад решает непринуждённо вести беседу дальше, словно перед ним находится не тот, кого он трусливо бросил и снова нашёл. Словно не тот, ради кого продолжал глотать воздух с выхлопными газами изо дня в день, из ночи в ночь. Словно не он был его главным и единственным мотиватором. Его смыслом. — Я рад, — неловко закусывает нижнюю губу Хёнджун, и голос его затихает. Он над чем-то с огромными усилиями размышляет, жрёт себя мыслями, сжимает губы в тонкую полоску, но слова держит при себе. Боится произнести вслух что-то поселившееся в голове — Сынмин это чувствует. — Крайне неожиданно было встретить тебя здесь. Ты давно приехал? — доносится таки весьма хороший вопрос для поддержания диалога. Сынмин ему благодарен, потому что у самого, по ощущениям, язык в тугой узел завязался, ничего не приходило на ум. Как будто мозг отключили от блока питания. Перед их лицами, что находились на расстоянии метра друг напротив друга, пронеслась стрекоза, издавшая хаотичное тарахтение. Подействовала отрезвляюще, Сынмин проснулся. — Сегодня утром. Решил прогуляться, освежить память, так сказать. Забрёл в поле, задумался, а потом услышал, как кто-то напевает мелодию. Я оказался слабее своего интереса, поэтому стою сейчас здесь. — Я рад, — только и отвечает Хёнджун, всё ещё сохраняя на лице еле заметную доброжелательную эмоцию. Сынмин на его слова принимается облизывать пересохшие от нервов губы, и убирает назойливую чёлку с глаз. Он показательно вздёргивает брови, задавая немой вопрос. Чему Хёнджун рад дважды? — Это хорошо, что я пришёл сюда сегодня, не так ли? — Да, я тоже рад. Это большое облегчение. Извини, что приехал только сейчас. А как у тебя дела? Ты что-то слушал, я, кажется, помешал. — Хёнджун делает медленный шаг вперёд, выходя из-за пышного куста, и проходит несколько метров. Осекается, осторожно оборачивается назад и одним только взглядом приглашает следовать за ним. Прогулка так прогулка. Они потихоньку следуют по поляне, направляясь к выходу из данной территории. Топчут ногами поросшую траву и молчат почти минуту. Солнце всё ещё нещадно впивается в своих жертв, выжимая из них пот. Птицы чирикают на ветвях одинокой молоденькой яблони, растущей ближе ко входу. Хёнджун заматывает наушники в несуразный ком, не заботясь об их удобстве при следующем использовании, и прячет их в карман, затем размыкает губы, встречаясь взглядом с Сынмином. — У меня тоже всё хорошо, всё по-старому. А слушал DAY6, ты совсем не помешал. Ты не мог помешать своим визитом. — Сынмин толком не успел уловить строки песни, которую Хёнджун напевал ещё тогда за кустами, потому как в большинстве своём он просто заменял слова на мягкое и вялое произношение, иногда даже мычал, вытесняя этим лирику. — Кстати, почему ты решил вернуться так внезапно? — Захотелось отдохнуть от города и, вдруг вспомнил, — он упускает тот факт, что никогда не забывал и держал в голове те самые громкие отчаянные возгласы в день их прощания. — что ты говорил, что будешь ждать меня в любое время. Пускай я и затянул слишком сильно, но я наконец-таки здесь. Прости, думаю, это было слишком долгим ожиданием. — Да ладно, всякое бывает. Как надолго ты вернулся? — обыденно спрашивает молодой человек, поправляя сползшую и оголившую ключицу футболку, игнорируя обстоятельства, при которых друг так долго отсутствовал. Возможно, тот не хотел вдаваться в подробности, да и к тому же, если захочет — сам поведает. Лицо у него слегка вспыхивает. Румянится. Возможно, дело в солнце, возможно, не совсем. — На три недели. — заявляет он, осторожно переступая растущий одинокий одуванчик. Кивок. Солнечные вспышки лезут в глазницы, пытаясь ослепить хрусталик. Приходится жмуриться и пялиться в пол. Мужчины, тем временем, оставляют позади последнюю поросшую травой землю, выходя на главную дорогу, где их пути должны вот-вот разойтись, но оба чувствуют, что не могут так просто взять и уйти. Хёнджун относится с пониманием к словам Сынмина. В конце концов, у него теперь своя жизнь, которую он живёт как ему угодно. Другая. В ней Хёнджун занимает отнюдь не самую важную роль, и с этим пора было давно смириться. Так распорядилась судьба. Не стоит сильно переживать по этому поводу. Просто их пути разошлись не только сейчас, когда следовало идти по своим домам: это произошло одиннадцать лет назад, когда Сынмин примчался к нему, сплошь покрытый грязью, с горькими слезами на глазах, крича о том, как не хочет уезжать. Тогда, когда начался дождь, а он, пытаясь надышаться перед смертью, ощутил свою никчёмность, человеческую слабость. Но пересилил страх, набрался смелости — поцеловал. А затем тут же пожалел, но не о поцелуе, а о том, что не сделал этого раньше. Хёнджун уносится в думы, фыркает носом и снова поднимает уткнувшийся в зелень взгляд. Вежливо спрашивает: — Зайдёшь на чай? — ответом служит идентичный кивок и сияющий блеск в зрачках. Сынмин жаждал услышать эти слова.