Flashback.
Сынмину чуть больше шести лет. Его сердце полнится детской обидой. Ему очень грустно и немного злостно на бабушку, потому что она не купила ему желанную игрушку, из-за чего он проревел всю оставшуюся дорогу от злосчастного магазина. А потом и вовсе не выдержал, когда обида распласталась по всему телу с неимоверной скоростью, как ветрянка на коже. Настолько обозлился и раздосадовался из-за того, что никак не смог уговорить бабушку на покупку этой красивой, но недешёвой игрушки, что сбежал из дома куда глаза глядели.
Бабушка не досмотрела за своим внуком и упустила его из виду, а ему это только сыграло на руку. Обида затмила разум и жалость по отношению к бабушке. Всё-таки дети довольно эмоциональны и глупы, не всегда способны войти в положение и понять решения взрослых, но на то они и дети.
Для Сынмина это оказалось катастрофой мирового масштаба, ведь он так давно мечтал о конструкторе лего. Но, увы, бабушка сразу увела его от витрины, чтобы не мучил себя несбыточной мечтой, потому как на данный момент денег на покупку такого конструктора не хватало. Она объяснила, что обязательно купит его на пенсию, но Сынмин жаждал его здесь и сейчас! А вдруг к тому времени все игрушки лего скупят? Что тогда?
Он понимал решение бабушки и старался сильно не обижаться на неё, но все негативные эмоции сгустились в нём увесистым комком, поэтому следовало развеять мысли, проветриться и изъять из сердца весь негатив, прогулявшись на свежем воздухе. Так он и забрёл в запрещённую часть деревни.
Сам не заметил, как оказался в заброшенном конце деревни, где заведомо стоял лишь один старый домик, чуть дальше которого и вовсе застлан лес. Мыслей было настолько много, что они никак не иссякали, свалившись снежной лавиной, и мальчик целиком и полностью был сосредоточен лишь на них, не заостряя внимания на окружающем пространстве.
«Домик ведьм», — пронеслось в голове. Помнится, что бабушка часто предупреждала перед прогулками по деревне о том, что в эту часть ни за что на свете нельзя заходить. Мол, перешагнёшь — и не видать тебе больше света милого. Худо будет. Поверья гласили: узреешь рыжую копну — прячься, убегай, пока можешь.
Сынмин скептически относился к этим предостережениям. Кто их вообще придумал? Явно неосведомлённый человек. О читал сказки, в которых ведьмы исполняли роль злодеев, и только эту роль, иначе быть не могло. Кровожадный образ черноволосых ведьм с красными глазами, мётлами и ядовитыми зельями пугал не на шутку, из-за чего Сынмин поймал себя на мысли, что облик ведьм должен быть именно таким.
Почему у ведьм в их деревне рыжие волосы? Это совершенно не вяжется с теми байками из детских книжек. Это бессмысленно. Люди ничего не знают о ведьмах, ведь те на самом деле устрашающие, а его одноклассник Хёнджун, с которым он учится в первом классе, совсем не походит на привычное представление подобных существ. Он очень даже милый, особенно его растерянное выражение лица. Где тут бояться? Напротив, Хёнджун всех боится.
«Корейцы не бывают рыжими, у них и изумрудных глаз быть не может, это невозможно», — твердила бабушка, пытаясь уберечь внука от глупостей. Но откуда ей было знать о том, что Хёнджун несёт опасность? Вдруг ему просто повезло с внешностью и он просто
особенный? Вдруг никаких способностей у него в помине нет? Почему люди страшатся всего того, что отходит от общепринятых норм? Возможно, Сынмин отчасти антагонист, потому что с их мнением он не согласен.
Гадкого утёнка из его любимой сказки тоже никто не любил. Все считали его нерадивым и вытесняли из общества «нормальных» утят, не выделявшихся никакими особенностями. И что в конце? Все прекрасно знают мораль культовой сказки, всем известно, что утёнок оказался прекрасным лебедем, стоило ему лишь оказаться в правильном месте с правильным окружением.
Сынмин почему-то убеждён, что Хёнджун вовсе не гадкий утёнок, а прекрасный лебедь. Ему просто не дают раскрыть крылья и улететь подальше от зла, с которым пришлось столкнуться. Он не сделал ничего плохого, чтобы ощущать, как со всех сторон его толкают и плюются ядом напыщенные
утки люди, не воспринимающие отклонения от общепринятого канона.
Он словно вышедшая из строя деталь, ненавистное сочетание трёх цветов в одежде, неуместный элемент декора в идеально подобранном дизайне и грязь на фоне дочиста вычищенной платформы кроссовок — так он выглядит со стороны для других людей. Сынмин в их число не входит.
Он ещё с мультиков про добро и зло определил для себя, что получают по заслугам лишь те, кто совершил поистине плохие поступки. Ничего про обычных людей там не говорилось. Почему невиновные вынуждены расплачиваться за несуществующие проступки?
Но вот он переступил черту безопасности, если верить словам бабушки и вообще всех жителей деревни. Перед ним возвышается обыкновенный домик, коих в их местности навалом: все под копирку, абсолютно каждый выполнен в идентичном стиле, носящем название «бедность».
Ничего зловещего от усадьбы не исходит. Даже не пахнет кровью и не слышно, как бурлят смертельные зелья. Полное спокойствие и мирность, почти идиллия. За деревянной постройкой тянется лес, и Сынмину хочется в него забрести: уж больно он величавый и заманчивый. Прямо так и созывает вглубь, шепчет: «Зайди. Интересно, неизведанно, запретно».
Почему-то всё, что строго под запретом, вызывает в итоге больше всего интереса. Хочется убедиться, так ли это в самом деле. И Сынмин решительно вышагивает вперёд. Дух захватывает от неизвестности, коленки подрагивают, но интерес весомее, и мальчик всё же не даёт себе оступиться и вернуться назад или и вовсе сбежать, как трус.
Как все.
Он не боится за свою жизнь, не обращает внимания на кричащие угрозы собственной безопасности, пророчащие бабушкой, потому как та уверяла, что в лесу обитают дикие кабаны и волки, которые непременно разорвут его на куски, если он ослушается её слов. Пыталась запугать, но Сынмин не из робкого десятка. Страшно только от мысли, что если бабушка узнает о том, где он был, то его сильно отругают и заставят стоять в углу несколько медленно тянущихся утомительных часов. Или, что ещё хуже, снова начнут читать лекции о том, как плохо своевольничать.
Сандали ступают на тропу, ведущую в лес, и Сынмин пытается сохранять спокойствие. Ничего страшного не случится, это всё бред, да и он ведь не трус, чтобы так сильно бояться. Внутри загорается какая-то уверенность и решительность, словно он сам себя берёт на слабо, и потому проходит глубже.
Его встречает густая трава, тянущаяся до голеней; из-за того, что он в шортах, то время от времени кожу задевают травинки, и они приятно щекочут. Мальчик слабо хихикает. И вовсе не страшно. Так и знал!
Солнечные лучи освещают путь. Всюду падают тени, образованные деревьями и кустами, но в лесу всё равно светло благодаря природному светилу — огромному ярко-жёлтому шару на небе.
Он чуть не наступает ногой на саранчу — та резко увиливает от опасности и прыгает куда-то в ромашки. Сынмина завораживает сказочный пейзаж, распластавшийся со всех сторон. Красивее мест в деревне он не видел.
«Зря не ослушался бабушки раньше», — мелькает в ублаготворённом эстетикой местности разуме, как бы плохо это ни звучало.
Он не может поверить, что такая невероятная красота, выбивающая воздух из лёгких, могла ему навредить. Размеренная обстановка и вовсе изгоняет из него вселенское раздражение, сжимая его до минимума, обращая жёлчь размером с футбольный мяч в маленький резвый попрыгунчик.
Он шныряет по закоулкам травянистой площади уже порядка пяти или десяти минут, то и дело встречая на пути насекомых, жуков, бабочек, пчёл и улавливая стрекот цикад. Когда в один момент останавливается, то испуганно расширяет ошарашенные глаза.
Откуда-то неподалёку раздаётся шелест, и Сынмин оторопело прислушивается к звукам: с мандражом осознаёт, что тот исходит из кустов. Становится не по себе, но включать режим самосохранения, и уносить ноги кажется слишком скучной идеей.
Шорох настолько едва слышен, что Сынмин уверен: там кролик, не более. От кабана или волка шум доносился бы зверский, гораздо более звучный. Потому, успокаивая себя такими мыслями, он направляется всё ближе и ближе к заветным или злосчастным кустам — пока сам не знает, какими они окажутся. Подкрадывается на носочках, чтобы его и вовсе не было слышно.
Между тем куст едва заметно дёргается, словно некто в нём встрепенулся. Сынмин, не теряя решительности, оказывается совсем близко и, затаив дыхание, заходит за кустарник. Оттуда на него тут же устремляется пара растерянных глаз. Необычных и весьма красивых глаз,
которых все остерегаются.
Из-за веток, сплошь одетых в ярко-зелёные листья и синеватые ягоды, в его сторону вглядывается объятый страхом Хёнджун.
Что ж, Сынмин почти угадал. Не кролик, конечно, но чем-то даже похож на эту зверюшку.
Всполошенный Хёнджун вздрагивает, тут же шарахается от появившегося в поле зрения неизвестного человека и молниеносно пятится назад, роняя из рук маленькую корзину с голубикой. Ягоды тут же рассыпаются и разбредаются в разные стороны. Сынмин с ужасом осознаёт, насколько сильно напугал боязливую ведьму и тут же спешит исправиться и извиниться.
— Прости! — вырывается почти моментально. Хёнджун изгибает брови домиком, побаиваясь незваного гостя, и осторожно отодвигается ещё дальше на несколько десятков сантиметров. В его глазах застывает озадаченность и оторопь. Он сверяет одноклассника недоверчивым взглядом, и Сынмин тяжело сглатывает. Последний понятия не имеет, как успокоить, усмирить и убавить чужое замешательство, чтобы Хан ничего плохого не надумал. Сынмин ведь не собирается навредить или сделать ему больно. — Я помогу всё собрать! — он осторожно и медленно приседает на корточки и со взглядом, задающим немой вопрос «можно?», тянется к наполовину опустевшей корзине.
Руки тотчас же спохватываются и одна за другой закидывают утерянные ягоды обратно. Хёнджун наблюдает за ним осмотрительно, с интересом, смешанным с робостью и шаткостью. Боится. Сынмин это отчётливо чувствует. Он даже не удивлён, ведь люди привили ему это качество.
Тут и слепой заметит, что Хёнджун никогда и ни с кем не общался. Или, правильнее сказать,
никто не общался с ним. Наверняка ему в новинку такое внимание к собственной персоне, равно как и тот факт, что Сынмина ничуть не отталкивает его сущность. Он в недоумении и немом шоке.
Сынмин старается игнорировать тяжёлый взгляд, коим в нём сверлят дыру, и заканчивает подбирать все до единой ягоды голубики. Странно, если бы Хёнджун остерегался людей из-за того, что они его ненавидят и, возможно, жаждут нанести вред, то наверняка попытался бы сбежать куда подальше. Но нет же, он продолжает сидеть здесь, словно ему не хочется уходить.
Словно ему любопытно.
— Ещё раз прости, что так внезапно появился. Ты, должно быть, сильно испугался,
— неловко тараторит Сынмин и аккуратно протягивает вперёд чужую корзину, терпеливо дожидаясь, когда её выхватят из рук. Хёнджун бегает широкими глазами, сканируя чужие действия, и, глубоко вздохнув, наконец неуверенно подрывается, слегка дрожащими руками принимая всученную вещь.
Сынмин с замиранием сердца изучал его реакцию и поведение в этот момент. Вывод получился один: Хёнджун совсем одичал и не воспринимал людей. Он совсем не умел коммуницировать с обществом, почти как Маугли из его книжки, но даже у того были друзья, пускай и животные. У Хёнджуна же нет никого, кроме мамы.
Сынмину вмиг становится его жаль. Наверное, невыносимо мириться с одиночеством, лицезреть, как все вокруг разговаривают и веселятся, а ты не имеешь возможности жить так же. Это удручает.
Уйдя в себя на некоторое время, Сынмин не сразу осознаёт, что Хёнджун начинает покидать это место, сворачивая обратно. Сынмин отвисает и задумывается над тем, как ему поступить.
Время перевалило за шесть часов, скоро начнёт темнеть, и он может заблудиться, если решит последовать глубже в лес. Да и потребности в данной экспедиции не было, разум целиком и полностью поглощён мыслями о рыжих волосах и лесных зелёных глазах.
В голове промелькнуло забавное сравнение глаз Хёнджуна с кедровым орехом и его листвой, а медных волос — с палящим солнцем. Осознание, что он был похож на этот лес, поразило Сынмина. Он, не задумываясь ни на секунду, засеменил вслед за мальчиком-ведьмой.
Он очень надеется, что его ненавязчивые шаги позади не насторожат пугливого мальчишку. Между ними расстояние в пять метров или около того. Сынмин идёт, таращась в блестящий кудрявый затылок, и старается слиться с деревьями, лишь бы его присутствие сильно не приковывало внимание Хёнджуна. Наверное, он доставляет дискомфорт.
В какой-то момент Хёнджун тактично останавливается, и сердце Сынмина от неожиданности канет куда-то в бездну. Впереди слышится неумолимый рваный вздох. Видимо, он всё-таки докучает.
Хёнджун сконфуженно оборачивается к нему всем корпусом. Не остаётся незамеченным его встревоженный и загнанный внешний вид. Он словно дожидается немедленных пояснений. Сынмин неторопливо отмирает и тут же оправдывается:
— Я не специально следую за тобой. Просто мне тоже нужно идти домой, — он нерешительно преодолевает расстояние и оказывается рядом с Хёнджуном, но не вплотную, а на небольшой дистанции. — Можно? — имеется в виду составить компанию, но Хёнджун всё равно не выражает никаких эмоций взамен и просто вновь срывается с места, идёт обычным шагом дальше, словно ничего не произошло, и снова подозрительно молчит.
Если так подумать, то Сынмин никогда не слышал его голос. Он немой или просто неразговорчивый? Шатен не прочь был бы его послушать, появись такая возможность. Почему-то эта странная мысль оказалась в его черепной коробке.
Они продолжают преодолевать путь, усеянный зеленью. Солнце бережно и без напора поглаживает макушки, и Сынмин размякает от чувства расслабленности. «Отличная внеплановая прогулка», — считает он.
Но, по природе своей, Сынмин из очень болтливых людей. Он подолгу засыпает бабушку вопросами и продолговатыми разговорами, начиная с обсуждения мультиков и заканчивая тем, почему вселенная бесконечна и могут ли рыбки дышать ароматным чаем, ведь он приятнее мутной воды с тиной в ней в придачу. Очень уж любознательный, да и возраст такой, что поделать.
Сынмин задумчиво прикусывает губу, и его распирает внутреннее желание хотя бы попытаться заговорить с Хёнджуном. Кажется, что он вряд ли ответит на вопросы, поэтому задавать их бессмысленно, но и молчать всю дорогу тоже неинтересно и совсем как-то скучно.
Потому Сынмин не видит ничего лучше, чем начать рассказывать о себе, а там уже по чужой реакции будет видно, занимателен ли он слушателю, или тот и вовсе пошлёт его куда подальше. И вообще, с чего это он прозвал его слушателем? Может, он его вообще слушать не желает и не станет.
— Я не специально забрёл на твою территорию. Просто обиделся на бабушку за то… а, впрочем, неважно. В общем, у меня были причины, наверное. Глупые причины, но не в этом суть. Я повёл себя как ребёнок, не стоило мне так реагировать. Ой, прости, ты, наверное, вообще ничего не понимаешь, но я просто случайно попал в эту часть деревни, а потом увидел лес и почему-то захотелось пройтись. Тут и правда красиво! Я никогда не бывал в подобных местах, мне очень нравится. В общем-то, это всё, — выпаливает Сынмин. Его уши обдаёт жаром, а руки стыдливо прячутся в карманы шорт, и нечто внутри них внезапно шелестит. Сынмин от неожиданности хмурит брови, а потом понимает, что послужило источником звука.
Пачка мармеладных мишек, купленных бабушкой и всученных внуку с утра, продолжала всё это время храниться в кармане. Он засунул её туда, потому что не хотел открывать. Он не особо-то и любит этот мармелад, если честно, но ради приличия забрал, ведь бабушка подарила.
Хёнджун на секунду поворачивается в его сторону, уловив шелестение, но тут же возвращает непринуждённый взгляд на тропинку, по которой они ретируются на выход из леса. Сынмин собирается засунуть упаковку обратно в карман, потому что ему всё ещё не хочется их есть, а затем его осеняет.
— Ты любишь мармелад? — Хёнджун слегка замедляется и удивлённо уставляется в его сторону, не проронив ни слова. Лишь часто хлопает ресницами и собирается продолжить привычный ритм ходьбы, но Сынмин прерывает его попытку и не даёт совершить задуманное. — Сойдёт в качестве извинения за то, что напугал и помешал собирать ягоды?
Хёнджун снова не выражает заинтересованности, и только продолжает ходьбу. Тогда Сынмин принимает крайние меры: оказывается впереди, преграждая путь, резко хватается за ручку плетёной корзины, стараясь не дотрагиваться до ведьмы, дабы не нарушить личное пространство, хотя, очевидно, он нарушил его задолго до этого своим появлением, и мгновенно укладывает мармелад прямиком на приличную горсть ягод.
Хёнджун останавливается и оторопело изучает появление цветного пакетика среди голубики. Он выглядит довольно спокойно, лишь с небольшим изумлением, засевшим в складках меж бровей. Затем поднимает глаза и вперяется в чужую невозмутимость.
— Ты такой юркий, как кролик, еле поспеваю за тобой. Прими это, хорошо? — пачка с бликами от солнца одиноко покоится на верхушке корзины и наблюдает за их ситуацией. Сынмин пытается докричаться до Хёнджуна, который делает вид, что глухой и безудержно молчит. Сынмина это не то чтобы слишком смущает, просто крайне необычно, что собеседник такой немногословный, в отличие от остальных ребят, которые кажутся излишне звонкими, шумными и ребячливыми.
Два каре-зелёных глаза смотрят прямо в душу с немым вопросом: «Зачем?». Что «зачем» — Сынмин не понимает, но вопрос прочитывает, извлекая из поражённой радужки. Мармелад, извинения, его общительность, направленная на отстранённую ведьму, которую, по идее, должен избегать? Что конкретно?
Хёнджун даже перестаёт напролом вышагивать в сторону своего дома, и просто стоит на месте, не понимая, для чего с ним вообще ведут беседы. Сынмин и сам не понимает, но разве это плохо? Ему просто интересно всё красивое и необычное: как рыбки в аквариуме соседки, чьи-то котята, которых он встречает по пути в школу, цветные ручки с бамболби, сладкие жвачки с мультяшными татуировками или как этот чарующий лес.
Как чарующий Хёнджун.
Он кажется другим, не таким, как все. Особенным. Ему хочется подарить даже больше, чем эти сладости в форме медведей. С ним хочется подружиться, заговорить, узнать, о чём он думает, какие передачи смотрит, чем увлекается и, в конце концов, на что способен его дар. Есть ли он вообще или это всё выдумки?
Глядя на его завораживающие и до невозможности глубокие глаза, пушистые волосы несвойственного отродясь цвета, Сынмин уверен, что всё-таки да. Чужая привлекательность его ничуть не отпугивает. Эти элементы внешности, не характерные другим детям, приковывают внимание.
Разве искусство может устрашать?
Рыжий мальчик растерянно облизывает губы и чешет пальцами материал ручки, которую крепко обхватывают его пальцы. Сынмин замечает, что чужие ладони сжались в кулак. Нервничает? Ударит? Последнее уж вряд ли — слишком неуверенный взгляд.
Хёнджун размыкает губы, и Сынмин впивается в них взглядом, тепля надежду на то, что удастся услышать чужой голос, но в ответ получает только спину, снова, как ни в чём не бывало, отдаляющуюся от него вперёд. Передумал. Жаль. Сынмин терпеливо вздыхает и шествует следом.
Он даже сам не замечает, как тропа доводит его с молчаливым товарищем до самого выхода. Поглощённый мыслями, он не сразу обнаруживает смену пейзажа. Вместе с тем приходит и некое разочарование: их совместный путь оборвался и иссяк.
Будет ли подобная возможность пересечься снова? Не факт, но Сынмин очень постарается сделать всё возможное, чтобы так оно и случилось. Школа поможет им поладить, если Хёнджун не станет избегать его раз за разом. А даже если и так, то Сынмин полон выносливости и со снисходительностью будет относиться к каждому такому моменту в поведении Хана. Ему простительно. Его
сложно понять, потому что никогда не побываешь в чужой шкуре, но
можно понять, учитывая, в какой ситуации он оказался заточён.
Его сущность — это его собственная клетка, находящаяся в стороне от всего мира. Но Сынмин, сам не зная предлога, очень хочет сыскать ключик от темницы и запереть себя там же вместе с ним.
Лес рассыпался на глазах, оставшись позади чем-то приятно-колющим, как пахучая ель. Ветер скользнул под футболку — стало зябко. Вместе с тем на небе замелькали последние отблески сбегающего с поля зрения солнца, что утаскивает с собой в кармане своих детей — лучи, и испаряется негой, оставляя после себя только темноту.
Хёнджун сбавляет шаг и подходит ближе к двери своего дома, напоследок весьма медлительно касаясь до ручки. Он тянет её вниз несколько раз, а Сынмин пользуется последними секундами и неловко вклинивается в чужой покой:
— До завтра!
Хёнджун отрывается от попыток отпереть заклинившую дверь и оборачивается на чужие слова, чуть недоумевая. Дверь в это время наконец-то тихонько отворяется и неспешно раскрывается, демонстрируя портал в кромешную тьму. Но взгляд Хёнджуна всё ещё прикован к Сынмину, а взгляд Сынмина — к Хёнджуну.
О мягко улыбается чужому смятению и доброжелательно машет рукой, продолжая идти спиной. А затем, зыркнув на мальчишку в последний раз, поворачивается корпусом в правильную сторону и уходит, оставляя за собой непривычную тишину, от которой это место за всё время пребывания нового гостя успело отвыкнуть.
Идёт, не замечая заинтересованности в глазах Хёнджуна, которой тот одаривает и выпроваживает странного прилипалу-одноклассника. Видимо, это всё-таки только начало их истории.
The end of flashback.
Монотонные шаги эхом отдаются в голове, потому что, помимо этого звука, других практически не существует. Наступил вечер, окутывающий тёмной плеядой всё живое. Где-то вдалеке доносится уханье совы, а под ногами изредка скачут кузнечики по своим делам, и издают хаотичный стрекот.
Мужчины возвращаются домой после прогулки по лесу, которая завершилась весьма незаметно. Собственно, это и подчёркивает Хёнджун, срывая скучное молчание. А раньше всё было наоборот.
— Над чем ты завис, что не заметил, как солнце ушло за горизонт? — Хёнджун поворачивается к нему и пытается заглянуть глубже, чем в зрачки. Пытается прямиком в душу. Сынмин чувствует чужие опасения во взгляде и голосе, и, если он не бредит, то Хёнджун
волнуется за него.
— Всё хорошо, — уверяет он, мягко улыбаясь, примкнув к очередным фрагментам из памяти. Всё и правда даже слишком хорошо, чтобы быть правдой. Лес подействовал целебно и освободил сердце от осевшего грудой пыли стресса. Словно его грудную клетку вскрыли, сердце изъяли, погладили, поцеловали и бережно поместили назад, наложив швы на кожу после странной процедуры. — Просто вспомнилось, как мы впервые в этом лесу встретились.
Воздух от очередной мысли об этом становится чище. Сынмин вдыхает его, и расслабленно прикрывает веки. Хёнджун лаконично молчит, а после медленно опускает голову вниз и издаёт смешок.
Ветер колышет траву, и толкает её в одном направлении, но она продолжает оставаться на месте, хотя её слегка сдувает. Сынмин находит в этом себя: он тоже оставался стоять на месте, не преломившись под натиском жизни. Немного погнувшись, деформировавшись, но всё ещё стойко и гордо удерживаясь на плаву.
Но здесь даже ветер другой — он спокойный, тихий и едва уловимый. Таким он позволяет телу обмякнуть, чувства упорядочить, расставив по местам. И даже если бы природное явление было интенсивным, оно бы максимум выбило из мозга всю дурь и тревожные мысли, а хорошие оставило бы на месте. Как всегда делало это раньше.
— Ты тогда показался мне забавным и странным, потому что только тебе одному пришло в голову пойти туда, куда все боялись даже смотреть. Ещё и эти желейки дурацкие впихнул, — ностальгическая улыбка расплывается на его лице. Оказывается, эти воспоминания и для него тоже остались чем-то эзотерическим и тёплым.
Сынмин ярко смеётся и поправляет сползающий платок, завязывая его потуже. Хёнджун смотрит под ноги, ибо в темноте можно навернуться. Хотя тьма не была кромешной, а Сынмин в одной руке держал маленький фонарь, который не зря взял с собой на всякий случай: ухабистая тропа могла неожиданно подставить подножку.
Сынмин от прохлады засовывает одну руку в карман и вовремя осознаёт:
— Не поверишь, но я всегда таскаю эти дурацкие желейки с собой, — криво усмехается он и действительно вытягивает из кармана шуршащий пакетик.
— Ты шутишь? — весело произносит Хёнджун и не может поверить своим глазам. — Что значит «всегда»?
— Всегда значит всегда. Угощайся, я знаю, что ты без ума от них.
— Ты серьёзно везде таскаешь с собой это? Ты такой ребёнок, — подмечает мужчина, уже чуть отойдя от лёгкого удивления, заканчивая подтрунивания, но принимает пачку из чужих рук. Она оказывается начатой, но это ничуть не смущает. Пальцы ловко выуживают одного медведя, чей цвет не удаётся разглядеть в силу тусклого освещения, и закидывает в рот, смакуя.
— А ты всё ещё их обожаешь. Кто из нас настоящий ребёнок? — Сынмину забавно наблюдать за чужой реакцией на эту провокацию. О одерживает победу в их маленьком споре, потому как Хан поднимает руки вверх в знак капитуляции, крепко удерживая корзину, чтобы содержимое не разлетелось в разные стороны.
Но они точно знают: и первый, и второй — всё ещё дети, погрязшие в ломаных воспоминаниях. Их внутренние дети не дают забыть о том времени и плачут навзрыд, бьются в агонии, бунтуют, терзают душу, царапаются отросшими ногтями, кричат, бьются в истерике, оставаясь в «там», которого больше не существует.
Их ребяческая сцена сопровождается заливистым смехом, а потом они успокаиваются и, наконец, приближаются к выходу из леса.
— Я удивлён, что ты всё ещё помнишь, что они мне нравятся, — вдруг признаётся Хёнджун, выуживая из пакетика ещё парочку цветных мишек: одного съедает сам, другого протягивает другу.
Сынмин не прочь полакомиться вкусностью, поэтому принимает её из чужих рук и слегка соприкасается с холодными пальцами Хёнджуна. Температура его тела частенько давала сбои и казалась крайне невзрачной, из-за этого он бывало носил кардиганы даже в тёплую погоду: словно внутри него отключалась печка, и начиналась самая настоящая вьюга, холодящая конечности и все органы в целом.
Захотелось согреть его ладонь в своей, но Сынмин вовремя осёкся от этих мыслей. Не нужно ему думать о такой ерунде.
— Я никогда и не забывал. Как я мог? Это нелепый символ начала нашей дружбы, поэтому я действительно дорожу этой приторной штукой, — Сынмин демонстративно морщится, якобы ему слишком сладко, и высовывает язык, а Хёнджун слегка толкает его в плечо и фыркает на эти неуместные высказывания в защиту своей любви к мармеладу.
— И то верно. Это наше начало, — соглашается Хан, ощущая на языке родной вкус. Они тем временем уже выходят из леса, оставляя за собой очередные воспоминания, которыми Сынмин будет дорожить, находясь в Сеуле, а Хёнджун всё ещё здесь, ведь это его дом, что неизменно, несмотря на различные обстоятельства.
Мужчины выходят из-за маленькой усадьбы, за которой простирается целая вселенная, и за которой находится мини-сад, по которому Хёнджун провёл небольшую экскурсию ещё на пути к желанному лесу.
Сынмин с щемящим нежным чувством в груди отозвался на его лепечущий восторг и воодушевление, с которым тот проводил обзор каждого растения.
Тот факт, что он с превеликим упоением и задором ухаживает и поливает каждый росток, порождает у Сынмина спокойствие: его друг никогда не был один. Как бы сложно ему ни было, ему бы попросту не дали сломиться маленькие друзья, в которых он находил настоящий отклик и радость. Это чувство разлилось внутри домашним молоком, согревая внутренности.
У Хёнджуна всё ещё есть и было ради чего двигаться дальше все эти годы. Так же у него есть мама, с которой он в хороших отношениях. Возможно, что не исключено, Сынмин тоже был важной частичкой в его жизни, но его успокаивает, что он был не единственным. Если бы это было так, то Хёнджуну непременно стало бы очень больно, когда О покидал деревню.
Прогулка подходит к концу, их совместное времяпровождение — тоже. Хёнджун останавливается у крыльца своего дома, подаёт голос, и поглаживает ручку корзины.
— Спасибо, что согласился сходить со мной. — Тусклый фонарь на столбе позволяет взглянуть в лица друг друга без препятствий в виде освещения, и Сынмин спохватывается отключить маленький источник света в своих руках.
— Спасибо, что позвал. Мне было хорошо, — искренне отвечает на благодарность благодарностью Сынмин, и вглядывается в безмятежность чужих глаз, мелко сверкающих бликами. Свет горит лишь в одной комнате — остальные поглощены потёмками.
— Мне тоже, — он забавно дёргает носом, как кролик, и поправляет пышные волосы. — Тогда до встречи. Заходи, как будет время, — Хёнджун улыбается краем губ и вежливо приглашает гостя заглянуть ещё. Для Сынмина это хороший знак — значит, его действительно ждут.
Атмосфера наполнена тишиной приближающегося сна, когда весь мир окунается в ночь и засыпает. Трава мерно колышется под завывание редкого ветра, а Хёнджун кутается в мягкий кардиган.
— Ты тоже. Добрых снов, — не смея больше задерживать, отвечает Сынмин, и по привычке поднимает руку. Прощается.
Хёнджун тоже подхватывает это движение и дублирует его, взбираясь по ступенькам в свой дом. У самой двери произносит:
— И тебе. Спи сладко.
— Только не слаще твоего мармелада, — состраивает гримасу Сынмин и заливается смехом, завидев весёлую лучистую улыбку в ответ. — Весь сахар я завещаю тебе.
Ладно, если быть честным, то он и правда любит это желейное нечто, несмотря на то что оно кажется излишне приторным. Зато жизнь в Сеуле подслащало хоть что-то — и вкусом, и воспоминаниями. Да и не так уж разноцветные мишки ужасны на самом деле, зачем же грешить на них? Просто подшутить над Хёнджуном — многого стоит. Сынмин ужасно соскучился по его реакциям на издёвки.
— Как великодушно, — по-доброму закатывает глаза Хёнджун, и отворяет деревянную дверь, исчезая в растекающейся всюду темноте, до последнего сохраняя на лице счастье. А этого достаточно, чтобы Сынмин не мог перестать думать о нём до самой ночи, до того момента, пока наконец не уснул действительно
сладким сном.
