Go back home

Сынмин просыпается от игривых солнечных лучей, просочившихся сквозь окно, которое он забыл зашторить вечером. Яркий свет ослепляет глаза, и сон мгновенно улетучивается. Мужчина вяло поднимается с кровати на локтях, медленно стягивая с себя лёгкий плед. Трёт глаза, затем бесшумно зевает и потягивается. После прогулки тело приятно устало. Не так, как после работы, когда ломит все конечности, а спина неистово ноет и молит перестать её так эксплуатировать. Не так, как когда по утрам хочется вместе со щетиной навредить себе острой бритвой, чтобы таким мазохистским образом снять усталость, и унять душевную боль. Сейчас почему-то действительно хочется жить. Сынмин блаженно поднимается с мягкой постели и семенит в ванную комнату, по пути чуть ли не спотыкаясь о чемодан с вещами, до которого всё никак не доходят руки. Здесь у него нет времени на такие мелочи. Просто нет, и всё. Не хочется растрачивать драгоценные дни на подобного рода занятия, которых ему и в Сеуле с лихвой хватало. Привычный перфекционизм даёт сбой, и Сынмин больше не хочет придерживаться своих формальных и скучных правил и принципов. Плевать на порядок, плевать на свою консервативную натуру и на многие другие вещи, впрочем, тоже плевать. Как будто прошлое потеряло смысл. От предыдущего него оставалось всё меньше и меньше характерных черт, словно он становился другим человеком — той версией себя, которая всегда пряталась под притворной оболочкой. В тот момент, когда лицо обдаёт прохладной водой с ладоней, на смену сонливости приходит бодрость. Затем руки тянутся к зубной щётке, на которую тут же наносится мятная паста, и начинаются утренние процедуры. Сплюнув остатки пасты и вымыв щётку, мужчина возвращается в комнату за вещами, хватает чистое полотенце, сменную одежду и возвращается в ванную, чтобы принять душ. Проходит около десяти минут, и это самый минимум продолжительности пребывания в ванной для Сынмина, ведь большинство своих уходовых средств он предпочёл оставить в Сеуле, так как они банально не вмещались в небольшой чемодан. Он решил взять лишь то, что действительно необходимо. В тридцати тюбиках кремов, гелей, упаковках масок и патчей необходимости не было. Здесь его освежает и лечит обстановка. Кожа не нуждается в обильном уходе. Как минимум, круги под глазами не требуют патчей с вечера и тонального крема с утра, что само по себе уже очень хорошо. Тонкая синеватого цвета кожа вокруг глаз начала приобретать живой тёплый оттенок. Сынмин переставал походить на труп. — Доброе утро, — воодушевлённо щебечет Сынмин, чуть ли не вприпрыжку вбегая на кухню. Экзальтация захлёстывает, энергии хоть отбавляй. Бабушка удивляется его хорошему настроению, но тут же улыбается, глядя на эмоции внука. Она накрывает на стол завтрак в виде яичницы с сосисками, риса и супа с морской капустой. — Доброе, — коротко отзывается она и, дотронувшись до своей головы, поправляет непослушный локон. Она нарядилась в платье в красный горошек, и зацепила очаровательные заколки на прядях седых волос. Фартук с бабочками, пропитанный запахами ежедневной готовки, всё ещё выглядит аккуратно. Сквозь приоткрытую форточку в помещение врывается свежий воздух, а излишне явственный аромат еды вылетает прочь. Вентилятор, направленный прямо на стол, шумно обдувает помещение и ощутимо касается лица. Старенький телевизор тихо крутит программу о путешествиях по странам, повествуя о природе Шотландии. О отвлекается от рассматривания завораживающих гор на экране кинескопа и мгновенно возвращается в реальность, утопая в ощущении уюта, как зефир в какао или сахар в чае. — Не слишком много для завтрака? Давай помогу, — еда настолько аппетитно пахнет и выглядит, что у Сынмина урчит живот. Бабушка на это усмехается, а её внук пылко устремляется к плите и наливает вторую чашку супа, унося на стол. Всё остальное уже лежало на поверхности цветочной скатерти, поэтому он приглашает бабушку сесть и отодвигает для неё стул. — Люди столько едят, чтобы набраться сил. Да и тебе ли говорить? Лучше бы ел молча, худой как кость, вы только посмотрите на него! — начинает причитать с улыбкой бабушка, совсем по-доброму, без укора, как и всегда. Тепло разливается по телу сладким сиропом, мысли превращаются в сахарную вату, обволакивающую черепную коробку. Мужчина размякает от этой прекрасной атмосферы домашнего очага. Всё как в старые добрые времена. — Хорошо, молчу. Это гораздо заманчивее рамена, — буркает, словно специально докучая бабушке, а та сверлит его неодобрительным взглядом, будто вот-вот начнёт читать по кругу свои тирады. Но Сынмин, завидев её настрой, ловко и немедленно обрывает всё на корню: — Спасибо. Приятного аппетита! Бабушка сощуривает глаза, но затем ухмыляется и тянется за палочками. — Ишь ты. Чего такой резвый? — О поднимает уголки губ и принимается лезть ложкой в горячий суп. Остужает, пробует, упоённо вздыхает: вкусно. Взглядом цепляется за бабушкино лицо, которое с интересом выжидает интригующий ответ, подчёрпывая идеально сваренный рис. Всё просто замечательно: трепет и идиллия захлёстывают разум, проникают в душу, сеют в ней покой, который прорастает корнями по всему телу нежными одуванчиками, маками и незабудками. И мужчина никогда не забудет это особенное чувство. Ни за что. Но счастье длится недолго: бабушка слишком внезапно начинает нестерпимо морщиться, а меж её бровей залегает глубокая складка. Сынмин изумляется, не успевает ничего уразуметь, сориентироваться и вдруг беспокоится. Кажется, источником такой реакции служит резкая боль в голове, к которой она осторожно прикасается. — Ты в порядке? — подрывается Сынмин, и неуклюже роняет ложку в суп. Бабушка выставляет перед собой руки и натягивает улыбку. — Просто мигрень. Не о чем волноваться, это нормально в моём возрасте. Она обычно временно появляется и быстро проходит, — заверяет пожилая женщина, пытаясь успокоить внука, и тут же меняется в лице, становясь как всегда жизнерадостной. Возможно, сдерживает боль, возможно, та уже правда отступила. Не говорит. — Всё точно хорошо? — унять напряжение, туго затянувшееся, как тонкая леска, всё ещё не удаётся. Становится настолько тревожно, что внутри рождается ощущение, будто нечто беспрепятственно проникает в грудную клетку и останавливается там. Дело в том, что это нечто не касается сердца и не причиняет определённой боли, но норовит сделать это в самый неожиданный момент, из-за чего ещё сложнее унять панику. И в этом весь ужас, потому что кромешное неведение добивает куда больше самой явственной, пусть и невесёлой, реальности. Боишься не единожды, а вообще всё время. Почти как бомба замедленного действия: не уловить, где и когда она начнёт отсчёт и взорвётся, сшибая всё вокруг без исключения. — Да, точно, — настаивает бабушка и, для убедительности, резво хватает палочками кусочек сосиски, откусывая его, словно ничего не было. — Так чего ты такой счастливый? Где вчера ходил? — искусно переводит тему, точнее, возвращается к ней. Неизвестное предчувствие не оставляет в покое. Тогда Сынмин засовывает в рот рис, жуёт и незамедлительно отвечает: — С Хёнджуном гулял, — отвечает прежде, чем успевает осознать. Импульсивно и опрометчиво. Тяжёлый взгляд бабушки опускается, и изучает его лицо, точно прожигая дыру. До мозга доходит собственная беспечность, но уже поздно что-то менять. Слова — не воробей, а Сынмин не умеет держать язык за зубами. Он почти давится рисом, но тут же запивает его всё ещё горячими ложками супа, обжигая язык. Надежда на то, что диалог сойдёт на нет, уничтожается чужими словами. — Это тот самый рыжий мальчишка? — тягостный и опасливый тон резанул по ушам. Голос старушки прозвучал с толикой шока и взволнованности. Сынмин уже жалел, что проснулся с таким хорошим настроением этим утром. Жалел, что вообще проснулся. — Да, — появляется ощущение, что вязкий рис комом встрял в горле, оседая на стенках. Собственный голос зазвучал тихо и неуверенно, словно ответь он громче, произойдёт оглушающий взрыв. В итоге этот самый взрыв происходит у него в грудной клетке, когда сердце разлетается ошмётками. Страх обнаружить осуждение в глазах любимой бабушки становится чем-то пожирающим, но, кажется, он удивится больше, если не заметит его вовсе. Уживаться с червями, выедающими прорехи в голове, становится тесно и невыносимо давяще. Откуда они вообще там взялись, если всё было так хорошо? Как правило, на пути к счастью у Сынмина всегда стояли преграды и подножки, так что он не сказать, что слишком разочарован и обижен на жизнь. Так было и тогда, когда он поверил в чудеса, в то, что с Хёнджуном они неразлучны и всегда будут рядом, в то, что в целом всё не так уж и плохо, из-за чего строил планы на жизнь в деревне, которые вскоре оборвались. Смирение позволяет воспринимать палки в колёсах как должное, само собой разумеющееся. Однако, даже если палки окажутся в его колёсах, он услужливо зашаркает пешком по своей дороге и терпеливо добредёт до цели. Пусть весьма медлительно, а путь тернист, но дойдёт. Непременно. Бабушка лишь сжимает губы в тонкую полоску, и опускает взгляд в тарелку супа, продолжая есть, как ни в чём не бывало. Сынмин больше не ощущает прежнего комфорта. Теперь непереносимый, тянущийся страх грызёт и царапает изнутри. Кошки скребутся на душе. Еда больше не насыщает в позитивном ключе. Сынмин доедает её в тишине, почти проглатывает, толком не прожёвывая, не ощущая вкуса, пока копошится в мыслях. Словно всё хорошее отрезают, как кусочек торта, отсекают, как длинные волосы или ловят в рыболовную сеть, утаскивая из размеренного моря. После странного и тяжёлого завтрака Сынмин моет посуду, пока бабушка уходит в комнату отдохнуть, и прокручивает в голове рой не самых положительных мыслей. Снова они. От них не удаётся сбежать, даже находясь в новом месте. Они снуют везде в устрашающей близости и не дают покоя. К бабушке у него всегда было хорошее отношение, но она не одобряла его общение с Хёнджуном, сколько он себя только помнил, и относилась к нему скептически, с пренебрежением, мол, он меченый, окаянный, и не стоит с ним водиться: мало ли чего нашлёт. Ещё проклянёт или сглазит — мало не покажется! Сынмин совершенно не вникал в чушь, в которую свято верила бабушка. Он чувствовал себя в настоящей безопасности, вслушиваясь в тишину пространства, находясь бок о бок с неловким приятелем, который крайне редко открывал рот, произнося тихие слова. Но голос его казался мёдом. И хотя Сынмин был ещё тем оболтусом, и не любил подолгу выслушивать чужие рассказы, но правда жаждал получить что-то подобное от Хёнджуна. Например, о том, какой магией он наделён и может ли вправду наслать проклятие? Хотя это вряд ли: он бы не стал, даже если был бы способен на подобное. Это совершенно ему не подходило. Сынмин больше верил в то, что Хан, если и ведьма, то ведьма-исцелитель, или же травник, собирающий травы и духовно вылечивающий чужие недуги, способный взаимодействовать с природой, слушать и понимать её, а также разбираться в языке животных. Где-то в книге О однажды вычитал о том, что такие люди существуют, правда, там не было ничего сказано о магических способностях, которые, по словам жителей, преобладали у рыжей ведьмы, но так было даже интереснее. Именно таким являлся Хёнджун в его представлениях. Таким он в итоге и оказался. И никакая он не кровожадная ведьма, в которую вселён демон, проводящий обряды жертвоприношения. Вздор. Его патология — правый зелёный глаз — вызывала лишь истинный восторг. Такое не каждый день увидишь. Это не отпугивало, нет. Настолько красивых людей Сынмин ещё никогда не встречал. Особенно притягательно смотрелись объёмные от природы рыжие волосы, от которых невозможно было отвести взгляд. Хёнджун — самое солнечное и необычное существо, которое Сынмину удалось повстречать, чего не отнять. Он не такой, как все, и это определённо было его преимуществом. После того, как мытьё посуды наконец заканчивается, а навязчивые мысли всё равно никуда не исчезают, и выедают мозг чайной ложечкой, Сынмин ретируется в свою комнату, негромко прикрывая дверь, чтобы не мешать отдыхать бабушке. Первым делом он начинает застилать кровать, про которую совсем забыл. Время на настенных часах едва ли перевалило за десять — ещё совсем утро, впереди целый день, а Сынмин не знает, на что его потратит. Первым делом ему стоит разложить вещи по полкам, мысли — тоже. Находиться здесь предстоит ещё почти три недели, поэтому очень безответственно было устраивать такой беспорядок. Тёмный открытый чемодан оказывается рядом, и О начинает вынимать оттуда вещи одну за другой. Достаёт нижнее бельё, несколько футболок, кепку, белые носки — его любимые, одну простенькую накидку, пару шорт до колен: джинсовые и хлопковые, — и на этом наличие одежды оканчивается. Распахивает скрипучие дверцы шкафа, и аккуратно укладывает внутрь весь гардероб. Спустя пару минут всё оказывается на своих местах, за исключением самого Сынмина — он не знает куда себя деть. Что делать дальше — тоже. Потому решает достать со дна чемодана одинокую книжку, которую взял с собой на случай, если станет совсем скучно. Видимо, этот момент настал. Больше перспектив для времяпрепровождения сыскать не удаётся. «Саморазвитие — довольно продуктивное и качественное дело», — подмечает про себя. Даниэлла Лапорт — «Живи с чувством» — гласит надпись на фиолетовой обложке. Сынмин иронично усмехается. Эту книгу ему подарил знакомый, с которым он не был особо близок, но даже так этот человек уловил, что с ним что-то не так, и посоветовал ознакомиться с данным произведением. «Эта книга создана для тех, кто потерял себя» — с такими словами к нему обратился Гониль — коллега по работе, втюхивая в руки издание объёмом почти в триста страниц. Сынмин принял любезный подарок и поблагодарил скорее из вежливости. Какое отношение Гониль имел к его проблеме? Вообще, была ли эта проблема весомой? Часто казалось, что её не существовало, будто он изъял её из ниоткуда. Что сам всё выдумал, накрутил и теперь жалеет себя, а на самом деле с ним всё в порядке и он полностью здоров. Что голова здорова. Оказалось, что больным было сердце. И в итоге он осознал серьёзность всей ситуации. Сыскал панацею только в этом месте, на которое возложил все надежды. Иного выхода, казалось, не сыскать. Касательно книги, сначала ему думалось, что это чушь: книга не способна вернуть человека к нормальному восприятию мира, не способна оживить, посеять счастье, радость, смысл. Поэтому добрался до неё лишь спустя несколько месяцев, и то по той причине, что действительно больше было нечего делать. Он усаживается на кровать, пододвигаясь к изголовью, и с хаотичным шелестом переворачивает оглавление, начиная свой читательский марафон.

***

Сынмин оказывается уже на сотой странице текста, когда наконец убирает книгу в сторону, и обращает взор к всё тем же настенным часам, что являлись верными спутниками в путешествии по миру букв, разбавляя тишину своим тиканьем. 13:46. Он потягивается и зевает. Удивляется, что уже столько времени провёл за чтением. Настолько увлекательно, что не хотелось выпускать книгу из рук, в которой предавались огласке важные вещи, и Сынмин однозначно выцепил для себя нечто полезное, поэтому решил сделать паузу. Стоило выбираться из излюбленной коморки, ведь не о таком прожигании драгоценного времени он грезил, уезжая из Сеула. Терапия и самопознание — это хорошо, однако хорошего понемногу. Зачёсывая волосы пятерней, он достаёт из кармана телефон, о существовании которого и вовсе позабыл за эти несколько дней. Словно совсем выпал из одной реальности в другую — зелёную, яркую, живую, настоящую. Не обнаружив ни одного сообщения на экране блокировки, он флегматично выключает смартфон, и засовывает его обратно. Ничего другого и не ожидалось: кому он нужен? Лучше уж пойти туда, где его действительно ждут. Интересно, что делает бабушка? Сынмин перемещается из своей комнаты по направлению к кухне и, к удивлению, не обнаруживает там ни души. Обычно бабушка редко засиживалась в своей спальне и большую часть времени либо вязала, либо готовила, убиралась или смотрела телевизор. Это всё очень странно. Сынмин облизывает пересохшие губы, стоя у деревянной двери. Тихо вздыхает перед тем, как постучать по ней несколько раз. — Ба, можно? — интересуется, прежде чем войти. Тишина в ответ обволакивает тело липкой паутиной. Он держит себя в руках и стучит снова. Когда за дверью наконец доносится тихое и приглушённое: «Сынмин? Проходи», резко, даже слишком, дёргает за ручку и оказывается в помещении. Бабушка лежит на своей кровати на боку, подперев щёку ладонью. Её лицо выглядит сонным, должно быть, Сынмин нарушил чужой покой своим вторжением. — Ты давно там стоял? — взволнованно спрашивает старушка и привстаёт на локтях, поправляя растрёпанные волосы. О замечает усталость и вымученность на её морщинистом лице. Что-то здесь не так. — Недолго. Ты спала? Прости, что потревожил, — виновато слетает с уст, и молодой человек опускается на край кровати. Матрас немного проседает, пружинка ощущается мягко и легко. — Да ничего, — уверяет старушка, слабо улыбаясь. Но её лицо тут же искажается, и ладонь хватается за висок, потирая его. Сынмина словно током прошибает. — Ты в порядке? — встревоженно спрашивает он, и вскидывает брови. Зрачки растерянно бегают по чужой физиономии, пытаясь понять, в чём же дело, хотя сам уже догадывается об истоках назревшей проблемы. — Мигрень не утихает, чертовка, — в яблочко, — обычно так долго не мучает. В этот раз что-то совсем не проходит, — признаётся бабушка, болезненно сжимая губы в полоску и сощуривая глаза. — Ты пила лекарства? — Выпила последние таблетки, нужно новые купить. Я обычно заранее либо сама на автобусе в посёлок за ними еду, либо соседку прошу, когда она туда попутно заезжает, в деревне-то аптеки нет. А в этот раз совсем из головы вылетело, гляжу, а в конвалюте последняя таблетка, — раздосадованно повествует старушка, и неторопливо стягивает заколку, укладывая её на тумбочку. — Так давай я съезжу, куплю тебе что-нибудь от головной боли. Ещё что-то нужно? — тараторит О и внимательно дожидается ответной реакции на это предложение. Глаза взволнованно блестят, зрачки мечутся туда-сюда. — Ох, родной, спасибо большое. Больше ничего не нужно, пока что всё есть, — благодарно произносит женщина, сдвигая брови к переносице. Сынмину всегда становилось грустно, когда он созерцал несчастье людей, а сейчас ему особенно паршиво оттого, что это его близкий человек. — Хорошо, тогда я скоро приеду. Сейчас что-нибудь нужно? Давай хоть воды принесу. — Спасибо, дорогой, — коротко отзывается она и расплывается в измученной улыбке. Сынмин выходит на кухню, наливает в стеклянный стакан прохладную жидкость из графина, относит её бабушке и тут же срывается из дома. Хватает ключи от машины, обувает конверсы и заводит двигатель. В том, где находится соседний посёлок, он осведомлён достаточно хорошо, ибо заворачивал туда пару дней назад. С головой, позарез забитой тревогой, утопая в этом зыбучем песке волнения, О едет вдаль. Он искренне надеется, что с бабушкой всё будет хорошо и ей не станет хуже за время его отсутствия, пусть дорога и займёт суммарно всего полчаса туда и обратно.

***

Сынмин возвращается с полным инвентарём: лекарствами от головной боли и даже химией для травы. Заметив перед зданием аптеки магазин с хозяйственными товарами, он тут же вспомнил о том, как густо заросла травой тропа у дома и в целом по всему периметру, поэтому успел заскочить даже туда. Как говорится, двух зайцев одним выстрелом. И вот табличка с надписью «Хёнри» встречается ему уже дважды. Он не думал, что так скоро уедет за её пределы и вернётся вновь, но у судьбы были другие планы. Спокойно отдохнуть в ближайшее время не удастся, это уж точно. Вынимая пакетик сразу с тремя пачками таблеток, чтобы на дольше хватило и лежало в запасе, мужчина открывает дверцу машины и, мигом запирая автомобиль, стремительно перешагивает порог дома. — Теперь поспи, должно стать лучше, — заботливо произносит после того, как бабушка выпивает белую круглую таблетку, и ложится на своё нагретое место. На её покрасневшем лице заметны капельки пота. В комнате душно, и он тут же подрывается открыть форточку, но проблема в том, что на улице температура воздуха ничем не лучше, и от этого действия ей вряд ли полегчает. — Тебе жарко. Я принесу сюда вентилятор, погоди, — Сынмин вскакивает и исчезает за дверью раньше, чем бабушка успевает хотя бы попытаться этому воспрепятствовать из-за своей застенчивости. Очень уж ей было неудобно принимать чью-то заботу. Не хотелось создавать хлопоты, и вызывать лишнее беспокойство у внука. Но он не из тех, кто останется равнодушным к чужим невзгодам: он вырос воспитанным молодым человеком, за что старушку переполняет чрезмерная гордость. Сынмин притаскивает в спальню белый вентилятор размером в полтора метра, и устанавливает его подальше не без шума, так, чтобы не обдувало сильно, но и не работало слишком слабо. Покончив с благим делом, он нажимает на кнопку средней интенсивности, обходит технику и оказывается на полу перед бабушкой. — Зови, если что-то понадобится, я сразу же прибегу. Спи спокойно, — ласково произносит мужчина, и тут же ощущает на своей щеке морщинистую ладонь. Он слегка изумляется от неожиданности, но затем быстро привыкает. Подобное от неё — это всегда нечто тёплое и родное, но всё ещё чуждое. — Спасибо, мой хороший. Пойди отдохни тоже, — её пальцы поглаживают гладкую кожу, а уголки губ тянутся вверх. Сынмин теперь ощущает тепло не только на щеке, но и на сердце. Его переполняет это чувство любви, которой он был обделён собственными родителями. Как бы парадоксально это ни звучало, бабушка любила его больше — это факт. Точнее, только она его и любила. По-настоящему. Искренне. Сынмин это знает. — Хорошо, — мягко отвечает он и хочет поцеловать её в щёку, почти как в детстве, но разочарованно оступается. Пока что не решается, ведь слишком много воды утекло за это время. Ему непривычно, и он не может ни с того ни с сего делать подобное. По крайней мере, сейчас. Следует наверстать упущенное, и тогда точно решится на какое-либо проявление привязанности. Бабушка была и остаётся по сей день самым близким человеком в его крошечной жизни. Только она и Хёнджун — больше у Сынмина никого нет. Больше ему никто и не нужен. Такова аксиома.

***

Руки, одетые в оранжевые резиновые перчатки, крепкой хваткой удерживают распылитель, а за спиной прицеплен опрыскиватель с химикатами, которыми Сынмин отравляет траву по периметру всего двора у дома. Он проходится по высоким сорнякам снова и снова, пока не убеждается, что точно уничтожил надоедливые заросли все до единого, что жидкость попала везде. Лоб и спина потеют, ибо солнце нещадно припекает и выжимает все соки. Температура достаточно высокая, что в совокупности с упорной работой даёт о себе знать. Сынмин откидывает мокрую чёлку с глаз и наконец-то заканчивает. На то, чтобы уничтожить лишнюю растительность, потребовалось около получаса. Мужчина купил только химию, а вот сам опрыскиватель позаимствовал у добродушного соседа, который без единой доли сомнений помог внуку своей соседки. Он спросил, как дела у бабушки, и сказал, что давно её не встречал ни у дома, ни в магазине, нигде. Интересовался, всё ли в порядке. О поделился тем, что она приболела. Уже вторые сутки старушка мучилась от головных болей. Что он только не испробовал, но всё тщетно: ей становилось легче лишь на жалкий миг, а затем механизм чудовищной боли возвращался в строй. Он даже снова ездил в посёлок и набрал всяких разных более рентабельных и недешёвых лекарств, но был ли смысл пичкать ими старушку, которой они едва ли помогали? Сынмин предлагал вызвать скорую помощь, однако бабушка была против. Мол, не настолько всё плохо, и боль обязательно пройдёт, стоит лишь ещё немного подождать. Попросила дать ей время для того, чтобы встать на ноги, а О, с застывшей грустью в глазах, не оставалось ничего, кроме как продолжать о ней заботиться и присматривать. Естественно, все хозяйственные дела легли на него, это даже не обсуждалось. Он сразу сказал бабушке, что ни за что не пустит её на кухню в таком состоянии. Поэтому приходилось искать кнопку включения функции готовки, к которой у него никогда раньше не было доступа, и прилагать все возможные усилия ради того, чтобы она хорошо питалась. Теперь приходилось много стараться: ходить в магазин, убираться и включать рецепты из интернета для готовки элементарного риса, за что ему многократно стыдно. Но он ни на что не жалуется. О почувствовал в полной мере то, как сложно выполнять все эти обязанности. Но факт остаётся фактом: идут вторые сутки, а бабушка всё ещё спит в своей комнате. Наступает вечер, но пока что практически ослепительно светло и всё равно душно. Сынмин стаскивает со спины опрыскиватель и сразу же направляется в дом соседа. Оставляет прибор и радушно благодарит за помощь, взамен дарит остатки химии, которой было немало. Ему не приходится мыть прибор, ибо им всё равно собирались пользоваться сегодня, расчищая другую территорию. Мужчина средних лет, с лысеющей головой и заметной щетиной, сначала отмахивается от незначительного презента, а затем благодарит в ответ за предоставленную химию, и Сынмин уходит. Он возвращается домой, заходит внутрь, стягивает резиновые перчатки и сразу же выбрасывает их в мусор. Ощущая себя максимально некомфортно из-за липкости по всему телу, подмечает, что необходимо смыть с кожи остатки химии. Поэтому мигом следует в свою комнату, подхватывает сменную одежду и заходит в душ. От приятной прохлады удаётся мгновенно прийти в себя. Душ придаёт сил, которые отняла жара, и он вытирается полотенцем, переодеваясь в лёгкие шорты с майкой и выходит из ванной комнаты. Решает проверить, как там бабушка. Дверь в её комнату приоткрыта на случай, если ей захочется позвать внука, но она может сделать это и по телефону. Осторожно приоткрывая её и заглядывая в щель, мужчина убеждается, что пожилая женщина крепко спит. «Должно быть, хотя бы во сне её не мучает боль», — эта мысль немного успокаивает. Вскоре он выходит на кухню и садится за стол. Мыслей и переживаний настолько много, что абсолютно непонятно, куда их девать, но прекрасно ясно одно: они его сожрут, если продолжит потакать этим наплывам тревожности и терпеть беспорядок в черепной коробке. Это скоро сведёт его с ума. Стоит отдохнуть. Он очень надеется, что бабушке действительно станет лучше, а если нет, то завтра же вызовет скорую, что бы она ни говорила, потому что ждать чуда и терпеть изнывающую боль, от которой скручивает все конечности и кривится лицо, как-то весьма бессмысленно. Сынмин решает, что сегодня ему стоит прогуляться, иначе просто ещё больше окажется поглощён своей паникой, и это ни к чему хорошему не приведёт. Ужин в виде куриного бульона, приготовленного строго по рецепту из интернета, в который он вложил все свои силы и любовь, получился на удивление съестным и даже вкусным. Но так как бабушка всё ещё спала, было принято решение не прерывать её сон: пусть отдохнёт, а когда очнётся, то её хорошенько накормят. А сейчас в голове появляется единственная мысль, единственное имя: «Хёнджун». Эта мысль стоит на одной чаше весов, а другую целиком занимает тревога. Ему нужно выбрать между двумя сосудами. Если он окажется во втором, то лишь очутится в ловушке, и тьма поглотит разум. Если в первом, то его разум поглотит хотя бы мало-мальский покой, в котором он особенно нуждается. Рядом с Хёнджуном это всегда было так.

***

— Как дела? Чем занимался в эти дни? Тёплый ветер перебирает пряди хёнджуновых волос и треплет их, словно колосья пшена. Замешательство в чужой радужке заставляет слегка встрепенуться. На лице Хана сонливость, как и почти всегда, на голове — пышная и увесистая копна, на плечах — длинная туника, свисающая ниже худых колен. Позади спин виднеется одинокий домик ведьмы, а впереди — тропинка, по которой вышагивают два взрослых человека. Какой-то конкретной цели у их похода нет, они просто движутся туда, куда ведут ноги. Солнце медленно катится к закату, а по небу разливается палитра тёплых цветов, принадлежащая искусному художнику. Она размазывается пятнами нежной акварели: пурпурный мазок, коралловый, зрелой черешни — все разливаются и смешиваются по небесному полотну. Сынмин шаркает вровень с Ханом и томно вздыхает. Последний внимательно следит за толикой чужой тревоги, которую не скрыть от любопытного взгляда. — Бабушка мучается от мигрени, а я пытаюсь помочь, ухаживаю. Уже даже в посёлок в аптеку ездил, но ей ничего не помогает, — отчаянно вываливает последние новости О, и его ни на секунду не отпускает напряжение. Оно сковывает всё тело в стальные стяжки и насильно удерживает в своих объятиях. Хёнджун удивлённо вскидывает брови, мнётся, задумывается. — Как давно у неё мигрень? Вообще, в целом, я не только про крайний случай, — он прикусывает нижнюю губу и всматривается под ноги, словно там можно сыскать ответы на все интересующие вопросы. Сынмин хмурит брови, и пытается вспомнить хоть что-то, но в голове внезапно пустота и давящий вакуум. — Я не знаю, раньше она ничего такого не рассказывала, — сдаётся, не в силах откопать ничего из своих воспоминаний, что хоть немного указывало бы на суть текущих вещей. Мозг сдавливает наковальней. Скоро у него самого начнёт болеть голова от всего этого. — Возможно, у неё хроническая мигрень. Если бы это была реакция на магнитные бури, то она должна была уже отступить, — задумчиво выдаёт Хёнджун, и поворачивается в его сторону, излучая сожаление и волнение. Сынмину ни капли легче не становится. Теперь ему кажется, что всё только набирает обороты, и ситуация и без того сильно усугубляется. — И что мне делать? Вызывать скорую? Но бабушка не хочет. Она уверена, что само пройдёт, — произносит потерянно, и сжимает губы в тонкую полоску. Ситуация: капкан. Как уволочь от неё ноги — неизвестно. Но Хёнджун внезапно подаёт голос и ещё больше вводит в ступор. Сынмин изгибает бровь в недоумении. — Я могу ей помочь. — Как? — ведьма сверлит в нём дыру серьёзным взглядом несколько долгих секунд, словно пытаясь осознать внушительные риски последствий отважно выдвинутых грядущих слов. Сомневается, будто ходит по шаткому канату, не специализируясь на подобном и норовя в любую секунду потерять равновесие и упасть в пропасть, однако всё равно объявляет: — Своей магией.