Go back home

Как бы рискованно и громко это ни звучало, Хёнджун выглядит достаточно спокойно, но Сынмин улавливает в его глазах подлинный страх и искреннее желание помочь. — Но как ты собираешься это делать? — Духовно. Я могу забрать её боль, — размеренно объясняет Хан, пока его волосы развеваются на лёгком ветру. — Это ритуал такой? — не понимает Сынмин. — Можно и так сказать, но на деле же я просто должен изъять источник недуга своей телепатией, и всё. Хёнджун звучит убедительно, ему всегда можно было доверять. Можно даже не сомневаться в светлых умыслах, без каких-либо подтекстов и грязи. Хёнджун всегда являлся ангелом, а люди видели в нём сатану. Сынмин понятия не имеет о том, как на друга отреагирует бабушка и насколько бурно воспримет. Страшно думать о том, что она может рассердиться на то, что внук привёл домой такого нерадивого гостя. Он колеблется, не решаясь утвердительно кивнуть и повести его к себе домой, не потому что бабушка не будет в восторге, а потому что она может задеть или обидеть Хёнджуна. Сынмин тысячу раз, к огромному сожалению, был свидетелем таких ситуаций, когда к Хану относились плохо: когда его избегали, прятались, когда сплетничали. И не было ни единого случая, чтобы он не думал о чувствах самого Хана в эти моменты. Хотя тот и не показывал явной обиды, ему было грустно. Этого нельзя было отрицать. Любой на его месте ощущал бы то же самое. Он заслуживал всего мира, вселенского добра и счастья. Он — солнце, но планета Земля никогда не вращалась вокруг него. Мир был погружён в густой беспросветный мрак, подобно горькой гуще кофе на дне чашки, а Хёнджуну не для кого было светить, и со временем он наполовину погас. Превратился в луну. Луна тоже светит, но не так ярко. Она блёклая, тусклая, одинокая. Его прихлопнули в ладонях, словно светлячка, и он сломался, перестал излучать былой свет. — Ты не доверяешь мне? — осторожно интересуется Хёнджун, когда замечает на его лице замешательство и сомнение, а Сынмин тут же поднимает свой взгляд. Чужое лицо кажется донельзя печальным, словно что-то в Хёнджуне треснуло, как хрупкое стёклышко или фарфоровая статуэтка. Он показался разбитым, как никогда. Сынмин ужасается тому, что его реакция показалась со стороны такой, какой не была на самом деле. Ситуация требовала немедленного прояснения, и О тут же уверенно вклинился: — Ни за что! Просто… я не знаю, как отреагирует бабушка, понимаешь? Прости, я не хочу, чтобы ты снова чувствовал себя обделённым и ненавистным, — честно признаётся и виновато уводит взгляд в пол, размышляя о том, где можно было бы спрятаться от такого меланхоличного взгляда своего старого-нового знакомого. Но даже если бы знал, всё равно остался бы здесь. Совсем не хочется уходить, когда ему плохо. Каждый раз безудержно жаждет утешить, как только способен. — Послушай, если я могу помочь, то должен хотя бы попытаться, — голос звучит мягко, почти ласково, с ноткой твёрдости и решимости, которую отчётливо удаётся уловить, — Это дело принципа. Меня вовсе не заденет её реакция, да и это для её же блага, вариантов не так уж и много. А насчёт меня — я привык, не в новинку, так что всё в порядке. Переживу. Сынмин понимает, что это очевидная ложь. Понимает, когда снова видит его улыбку: кривую, болезненную, фальшивую. Хочется сказать многое, но остаётся лишь молчать, словно губы залили воском. Сердце сжимается так, будто его подцепили плоскогубцами и разрывают кусок за кусочком. И всë же удаётся найти в себе силы и произнести маленькое, хрупкое, лаконичное: — Мне жаль, что бабушка такая же, как они… Как бы он ни боялся этих слов, увы, это всегда было именно так. Озвучил очевидное, о чëм они оба знали, но всегда умалчивали и обходили эту деликатную тему стороной, как проклятый дом с заплесневелыми стенами, крысами и призраками. Хёнджун сжимает в кулаке подол туники, размышляя над чужими словами. Когда Сынмин пытается разглядеть на его лице хоть какую-то долю злости, обиды или горечи, то получает лишь снисходительный взгляд и маленькое волнение в глазах-блестяшках. — В этом нет ничего удивительного, когда большинство такого же мнения на мой счëт. Удивительно только, что ты — нет. Тебя достаточно. И я правда благодарен, — Сынмина изрядно прошибает током, словно его окольцевали металлическими жгутами с зарядом в пару сотен вольт, а по телу табуном проносятся мурашки. Какое-то невнятное ощущение заставляет затаить дыхание, чтобы затем рвано вобрать воздух в лёгкие. В груди разливается тёплое молоко. На этот раз рот приоткрывает он, но теперь воском заливается глотка, вязкость которого встревает в гортани и мешает воспроизвести хотя бы какой-то надрывный звук, хотя бы писк. Хёнджун пытается расслабиться и выровнять напряжённые складки меж бровей, но всё ещё выглядит взволнованным. О просто встаёт столбом и не может даже пошевелиться, а в мыслях продолжает твориться полный беспорядок. Хан поправляет на своём лице заплутавшую прядь, выравнивается и беззлобно говорит: — Пошли уже твою бабушку лечить, надеюсь, мой визит её не слишком смутит, — безукоризненно, тепля трушную надежду и веру в лучшее. И они наконец отправляются в путь. Вся дорога проносится молчаливо, задумчиво и непривычно, а в голове у каждого живут свои маленькие тревожные эмоции, которые совсем не поддаются воле и никого никогда не слушаются, продолжая сеять хаос. Тёплый ветерок, кажется, нашёптывает неутешительные грубости и колкости. Предостережения обостряются, ноги ведут в неизвестность, а птицы ехидно усмехаются с ветвей деревьев и заводят свою беспокойную песнь. Скорее всего, дело в ситуации, и мозг перекручивает привычную реальность в беспощадный ужас. Так или иначе, они продолжают идти, стряхивая с себя навязчивые мысли, как капельки воды с влажных рук. Неспокойно становится каждому.

***

Ноги преодолевают ухабистую тропу и ступают на территорию бабушкиного участка. Вечереет значительно скоро, небо темнеет, теперь напоминая чёрную дыру, которая взывает к себе, заставляя подолгу всматриваться ввысь, цепляясь за яркие точки-звёзды. Сынмин вдыхает прохладный летний воздух и остерегается бабушкиных причитаний. Ощущает каждой клеточкой тела, как ему некомфортно, словно его швырнули в лужу, поваляли, измазали, и грязь на коже застыла, трескаясь от каждого микроскопического движения. Трава у дома всё ещё приветливо колыхается при их приходе. Из окон совсем не исходит свет, везде погашено и мрачно. За эти пару дней деревянный дом стал унылым комочком мглы. В потёмках пространства и даже в дневное время таился ужас и непрерывный страх, тянущийся чёрной нитью. Без бабушкиной искренней улыбки свет перестал зажигаться, и дело было даже не в проводке. Перегорела сердцевина усадьбы — её хозяйка. Сынмину необходимо во что бы то ни стало вернуть этот луч света, вернуть комнатам уют, живость, значимость. Без всегда позитивной бабушки особенный светлый домик из детства превращался в обыкновенную рухлядь, лишённую души; в жалкие обломки счастья, пустую деревянную коробку, почти гроб, на который обрушилась километровая тень. Так хижина лишь возвращала назад в прошлое, оказываясь ничем не лучше прежнего расклада жизни. Но так не годится. Сынмин не на это променял свою привычную жизнь. Хотелось получить взамен что-то стоящее, но никак не обменять неутешительную масть червовой семёрки на ещё более бесполезную шестёрку. Хёнджун держится чуть позади, когда дверь в дом с тяжёлым вздохом отпирается, а прохлада заходит вглубь раньше них самих. О сразу же тянется к выключателю, и в комнате зажигается тусклый свет лампочки. Он делает несколько шагов вперёд и оборачивается на неловкого гостя, встрявшего в дверях. Тот пугливо и опасливо озирается по сторонам. Тогда Сынмина прошибает осознание: — Ты в первый раз в гостях, верно? — Ответом служит кивок. Зубы царапают и оттягивают нижнюю губу. Тяжело. На душе как-то скверно случается, неприятно, будто еë закидали ошмётками от гнилых овощей и фруктов. Не вразумив, что на это ответить, просто добавляет: — Не волнуйся, мне кажется, в таком состоянии она возмущаться даже не сможет. Как бы грустно это ни звучало, зато правда. Хёнджун застенчиво убирает свои тапочки чуть в сторону, чтобы не мешали, и затем поднимает взгляд, стараясь выглядеть решительнее. Снова кивок. Складывается впечатление, будто они вернулись в самое начало общения, когда Хан был тем пугливым, робким ребёнком, не проронившим ни единого слова за попыткой Сынмина нормально познакомиться. Словно снова скукоживался в уязвимый и раненый комок от каждого взгляда в свою сторону, от каждого шороха за спиной. Такой Хёнджун запомнился навсегда и не в самом положительном ключе. Такого Хёнджуна хотелось стереть из памяти, чтобы на его место поселился другой, с самой живой и яркой улыбкой на свете. — Она спала, когда я уходил. Проходи, её спальня чуть дальше, — Сынмин приглашает зайти внутрь, а сам всё ещё нервничает, царапает очерствевшие заусенцы, но в лице старается сохранять невозмутимое спокойствие. Хочет воссоздать иллюзию того, что всё хорошо и можно расслабиться, что ничего плохого не произойдёт. Пытается сделать всё возможное для того, чтобы убедить в том, в чём сам не уверен. Хёнджун оглядывается по сторонам, стараясь отвлечься от назойливых мыслей. Медленно двигается вперёд, и попутно обозревает мебель с другими элементами деревенского интерьера. Хочет бегло всë осмотреть и поспешить к больной старушке, которая нуждалась в скорейшей помощи. Оба идут по коридору, и Сынмин останавливается у двери, к которой они так торопились. Прикрывает глаза и тяжело вздыхает, пытаясь совладать со своими опасениями, затем пару раз стучит по дереву, и, наконец, дёргает ручку, от скрипа которой что-то идентичным отзвуком дёргается внутри Хёнджуна. Как-будто наступает тот самый кульминационный момент, до которого думаешь: «Он наступит нескоро, плевать, ещё есть время», но времени больше нет. Сынмин совершает шаг, переступая порог, а Хёнджун остаётся стоять в дверях, еле показываясь и дожидаясь, когда ему позволят войти. Бабушка замечает своего внука и вяло приподнимается на локтях. Она всё ещё лежит на кровати и, по всей видимости, даже не думает вставать. Вид у неё помятый, почти пожёванный и невзрачный. Поломанный. Сынмин аккуратно подходит ближе, садится напротив на полу и осторожно берёт её руку в свою. Нет смысла задавать очевидные вопросы касательно чужого состояния, ведь и сам видит, что всë плохо. Поэтому лишь тихо спрашивает: — Ты хочешь поесть? — Женщина прожигает его лицо виноватым взглядом, словно извиняется, и О понимает, что есть она не хочет. Скорее всего, из-за боли у неё пропал аппетит. Тогда он пытается звучать как можно осторожнее, размышляя над тем, как ему лучше стоит представить Хёнджуна бабушке, как донести до неё, что он вовсе не опасен и что хочет помочь. Мечется глазами, считывая безутешную усталость с лица бабушки за доли секунды, и поглаживает её ладонь в своей. Наклоняется и бережно, ласково, почти невесомо, целует прохладную кожу. Бабушка грустно улыбается и крепче сжимает их сцепленные руки, что ей даётся не без труда, ибо она растеряла свои силы за несколько дней неутешительной болезни. А затем, сквозь непреодолимое предостережение и нерешительность, Сынмин сглатывает сухость в горле и негромко, спокойно произносит: — Бабушка, помнишь, я говорил тебе про Хёнджуна? Женщина слишком слаба, чтобы реагировать на эту тему так же холодно, твёрдо и исступлённо, почти устрашающе, как раньше. Поэтому всё, на что она способна, так это лишь хило кивнуть и нахмурить брови в недоумении. Ей неясно, с чего вдруг озвучился такой вопрос и вообще уместен ли он в данный момент, когда итак тошно, а тут ещё и приплетают того, о ком она хотела бы слышать в последнюю очередь. — Он способен исцелять людей, ты знала? Это ведь такое чудо, не правда ли? Уверяю, он правда хороший, у него нет плохих умыслов, слышишь? — Сынмин старается звучать убедительно, стойко и не замечает на лице бабушки больших изменений в эмоциональном спектре. Напротив, складки на её лбу разглаживаются, и она выглядит безмятежнее. — Он сейчас здесь? — идиллически интересуется, излучая сдержанность. Слова звучат без строгости, злобы или разочарования. Сынмин настораживается. Вопрос застаëт врасплох, и он даже приоткрывает рот в удивлении, пытаясь осознать, почему всё идёт настолько гладко и без скандалов. Но больше всё-таки склоняется к тому, что бабушка слишком утомилась и изнурилась под воздействием затяжной неприятности, но её спокойствие всё равно вызывает множество вопросов. Как минимум, она ведь должна была хотя бы удивиться, разве нет? — Как ты узнала? — не выдерживает Сынмин и задаёт уж больно интригующий вопрос. Душа изнемогает от желания узнать, в чём же весь секрет. Сердце забивается метрономом, и его отскоки доносятся в ушах. Он послушно дожидается вялой, но стойкой речи, которая льётся плавным течением. — Ты совсем не изменился, — первое, что подмечает бабушка и затем мягко улыбается. Сынмин внимательно слушает и вникает во всю суть сказанного. — Всё детство я пыталась отгородить тебя от Хёнджуна, держала подальше, но ты не слушался. Я как сейчас помню, как ты помчался к нему в последний день перед отъездом. Помню, каким сломленным вернулся. А потом ты оказался в Хёнри спустя одиннадцать лет и уже во второй день встретился с Хёнджуном, рассказав об этом мне, а я, дура старая, только испортила хорошее настроение, — морщинистое лицо трогает сожалеющая улыбка. О слушает с приоткрытым ртом и не может ничего произнести, распахивая глаза шире. — Я думала об этом ещё какое-то время и пришла к выводу, что Хёнджун ведь в самом деле хороший мальчик. Ты хорошо с ним ладил и всегда был в порядке, а я так и не заметила за ним ничего ужасного. Он порядочный ребёнок, тогда почему…? Зря я так погорячилась. Мы ведь взрослые люди, почему я не оказалась умнее других и поддалась их непрочному мнению? Не знаю даже, чем тогда руководствовалась. Мне жаль, правда, — тяжёлый взгляд вперивается в приоткрытую дверь. Ласковый голос зовëт: — Хёнджун, милый, проходи, не стой в дверях, — и Сынмин замирает. Ему всё ещё не верится в смысл сказанного. Ведь он и подумать не мог, что весь мир изменится на глазах, и в этот раз даже не в плохую сторону. Удивительно. Всё, что он может, — это пытаться подавить целый шквал различных эмоций, бушующих обширной бурей, отплясывающей в груди хип-хоп. Хёнджун наконец застенчиво переступает порог в комнату и оказывается вовлечённым в их беседу. Сконфуженно трёт сцепленные в замок руки и на секунду закусывает губу. Вежливо кланяется. — Здравствуйте, — а затем поднимает робкий взгляд, полный растерянности. Все опасения минуют, как дождливая погода, а из-за постоянных туч выглядывает солнце. Впервые за одиннадцать лет. — Здравствуй, — мягко произносит хриплым голосом старушка и пытается присесть ради приличия, но Сынмин осекает её, укладывая обратно, потому что ей это не под силу и в её случае требуется беречь энергию. Когда болит голова, лучшее решение — это сон или просто расслабляющая постель. — Прости меня, если это возможно. Некоторые вещи приходят только со временем, и безумно жаль, что мне потребовалось его так много, чтобы развидеть в тебе лучик света. Должно быть, я глупая и беспечная. Старушка с ходу продолжает вываливать свои переживания и мысли, из-за чего Хёнджун изумлённо размыкает губы и встревает в её речь, вытягивая руки перед собой. — Нет, вы чего, всё хорошо! Я рад, что вы в принципе пересмотрели своё отношение ко мне, даже если только сейчас, — тон звучит легко, свободно и искренне. Взгляд полон решимости, на сердце облегчение, на языке истинная благодарность. Его переполняет детский восторг, ведь ещё один человек теперь на его стороне. — Другие не сделают этого никогда, уж поверьте. Я благодарен вам, очень… Спасибо. Хан мнётся и облизывает губы, глядя в пол. Сынмин ощущает себя здесь лишним, словно всего лишь свидетель выяснения чужих отношений, зритель. На самом же деле он очень важное лицо, связывающее этих двух людей между собой, как звенья в цепи. О замирает на месте, ощущая, как по коже пролетает дуновение ветра, проникшего через окно. Тихая ночь, разбавленная трелью комаров и сверчков, и трое людей в одной комнате. А самое главное, что среди них есть некогда смертельно опасный Хёнджун. Теперь это больше таковым не являлось. По сути, никогда не являлось, но не всем было дано познать эту неоспоримую истину. — Ты чего так благодаришь. Боже, ты слишком добр к тем, кто оклеветал твоë имя. Такие, как я, доставили тебе слишком много боли, как ты можешь так запросто прощать? — глаза женщины выглядят жалостливо, словно её собственное чадо было повержено тяжкой доле. У неё изнывает сердце, но не так сильно, как у Хёнджуна все эти годы. — Мне непросто, но это всяко лучше, чем ничего, — без утайки признаётся мужчина, и сжимает губы в полоску. А затем замечает, как старушка снова держится за висок, корчась от очередного приступа звенящей боли. Сынмин тянется к ней и осторожно касается руки в успокаивающем жесте, взволнованно поглаживает. Хёнджун срывается с места и позволяет себе подойти ближе, чем ему было дозволено раньше. — Сынмин, — произносит Хан, как бы запрашивая разрешение на грядущее вмешательство нечеловеческих способностей во благо исцеления его бабушки. — Начинай, пожалуйста, — отчаянно просит в ответ, не в силах больше созерцать нездоровое, вымученное лицо близкого человека, и обращается к бабушке: — Хёнджун поможет тебе, хорошо? Доверься ему, — он вглядывается в родное лицо бабушки и ищет в нём одобрение, ведь это значительно облегчило бы вообще все его заботы. Та смиренно кивает и простодушно позволяет вторгаться в своё личное пространство, ведь понимает, что ей пытаются облегчить страдания. Сынмин наконец встаёт с пола, на котором сидел всё это время, и позволяет Хану взять всю инициативу на себя. Он понятия не имеет, что и как будет делать его друг, ибо даже не интересовался подробностями, но уверен на все сто, что это безопасно и практично. О отходит в сторону, делает несколько шагов от кровати и наблюдает за действиями Хёнджуна. Если так подумать, то он уже очень давно не видел его захватывающей магии, а если копнуть ещё глубже, то вообще ни разу не лицезрел, как он духовно исцеляет людей, ведь те попросту не позволяют ему делать с собой всё, что угодно для их блага, как это сделала его бабушка. Хёнджун может лечить незначительные раны, ссадины или синяки, возможно, внутренние боли, если происходят ушибы или прочие неприятности, которые можно излечить волшебными пластырями, мазями или чаями с щепоткой неосязаемой магии. Но когда боль слишком страшна, когда она внушительных размеров, как тень подкроватного монстра и ледяной оскал могучего зверя, то, должно быть, ни один из тех крохотных пластырей вряд ли поможет снизить её интенсивность. Тогда то на помощь приходит нечто серьёзнее — ритуалы. Мигрень стала довольно нешуточной проблемой, особенно когда перешла в стадию хронической. Теперь даже таблетки, к которым у организма за годы постоянного приёма вызвалось привыкание, не помогают справляться с недугом. Уже вряд ли хоть что-то помогло бы, разве что пришлось бы ставить постоянные капельницы или терпеть устойчивую боль. Но вот здесь, рядом с ним, находится Хёнджун, который за просто так решился помочь бабушке того, кто бросил его на недозволенно огромный отрезок времени. Хëнджуна послали ему с небес. Он подобен ангелу-хранителю, правда, неизвестно что хорошего О сделал в прошлой жизни, чтобы получить такой подарок судьбы. — Закройте глаза и постарайтесь расслабиться. Я заберу всю негативную энергию, а вместе с ней уйдёт и боль, — заведует ведьма, присаживаясь на колени рядом с кроватью. — Куда заберёшь? Куда она денется? Её можно собрать в пакет или что-то вроде того? — забрасывает снежками-вопросами ничего не понимающая бабушка и выглядит донельзя любопытной. Сынмин вспоминает себя, когда также само выпытывал всё больше и больше информации касательно необычной магии. — Ба, Хёнджун знает, что делает, не отвлекай его, — усмехается, звуча мягко, но внезапно замечает ханову встревоженность. Рыжеволосый, явно страшась нового опыта, вздыхает, морально готовясь к такой необычайной встряске, собирая всю волю в кулак и все навыки в единую кучу. Сынмин окликает его. — Хёнджун, — тот резко оборачивается, растерянно выбираясь из пучины каких-то вязких и наверняка недоброжелательных дум, дожидаясь продолжения, — Всё хорошо, — Он кивает ему, стараясь звучать как можно безмятежнее, вселяя негу и разламывая стены переживаний. Хочет воссоздать эту непринуждённую атмосферу, чтобы другу было проще сориентироваться и приняться за дело, чтобы ему было комфортно и без вязкого кома. Хёнджун понимающе принимает поддержку и кивает, выказывая больше энтузиазма. Оборачивается к лежащей старушке, и начинает свой ритуал. Его глаза тоже прикрываются. Он пытается прощупать баланс и чужое спокойствие, которое представляется чистым листом, на котором можно работать. Когда голова позарез забита мыслями, а на сердце вьюга, то в его глазах это выглядит, как исписанный лист без единого проблеска чистого участка. Работать не на чем. Разум должен быть чист, чтобы быть пригодным для вторжения в него магии. Так он сидит ещё почти двадцать минут, пытаясь проникнуть в чужую материю, разрядить её и изъять источник хлопот. Комната заполнена тишиной, и никто не смеет её прерывать. Сынмин сосредоточен и полон надежд, что всё получится как надо, что бабушка поправится и всё станет как прежде. Сам сидит как на иголках, дожидаясь конечного результата, а Хёнджуну и подавно напряжëнно и тяжело. У него то и дело сжимаются и дëргаются глаза, зрачки под веками движутся туда-сюда, тело слегка потряхивает, а челюсти сжимаются чуть ли не до скрипа, и всё это в последние десять минут с начала ритуала — до этого дела обстояли лучше. Но теперь Хан выглядит со стороны уж больно замученным и уставшим, что Сынмин даже подумывает о том, не прервать ли ритуал, потому что в ещё одной потери нет нужды. Хватает и того, что плохо бабушке. Но всякий раз, когда он вот-вот собирается помешать ритуалу, становится тревожно дотрагиваться до Хана или произносить его имя вслух, пытаясь вывести из этого состояния, так как неизвестно, не сделает ли он тем самым только хуже. Поэтому так, минута за минутой, продолжает питать надежду, что всё-таки решится вмешаться, однако затем Хёнджун внезапно объявляет о том, что он закончил, протирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Ей нужно хорошенько поспать. Завтра энергия нахлынет с новой силой, и ей станет намного лучше, — тихо объясняет Сынмину Хёнджун, вставая с пола и поправляя загнутую тунику. Бабушка их уже не слышит, она внезапно задремала, и от неё доносится лишь едва уловимое сопение. — Слава Богу. Спасибо тебе, — О выглядит взволнованно и действительно переполошённо, словно не просто стоял здесь на протяжении двадцати минут, а побывал в тревожной комнате с мягкими стенами, которая мало-помалу порционно поглощала разум и сводила с ума. Он подходит ближе, встаёт напротив своего приятеля и смотрит благодарным взглядом. Взъерошенные волосы, в которых произошёл переполох, и которые не было времени привести в порядок, снова лезут в глаза. Хёнджун кажется измотанным, словно ритуал высосал из него жизненные силы. Словно он целый день работал где-нибудь на заводе. Его лицо вдруг стало бледным и болезненным, розоватые губы побелели, искры в глазах погасли, и на смену энергичному облику пришла вселенская усталость. Сынмин не решается спросить наверняка из-за чего он стал так выглядеть, но ответ кажется донельзя очевидным. — Пожалуйста. Рад, что оказался полезным, — отвечает Хёнджун, надевая на себя кривую, почти призрачную, улыбку. Его голос звучит хрипло и чрезвычайно занижено. Он трёт глаза, стараясь выпроводить накатившую усталость, и подавляет в себе зевок. Это его подозрительное состояние вдруг вызывает беспокойство. — Как ты себя чувствуешь? Выглядишь неважно. Давай я тебя провожу до дома, — решается помочь хоть как-то. Взглянув на Хёнджуна снова, ему думается, что без помощи тот грохнется где-нибудь на полпути и уснёт прямо на траве. — А, спасибо, — тушуется Хан и направляется следом за Сынмином, выходящим из комнаты. Они покидают дом и бредут сквозь тёмную улицу в самый конец деревни, который находится в пятнадцати минутах ходьбы. Свежий воздух тормошит и развязывает узлы панических мыслей внутри черепной коробки, холодит кожу и приводит в себя. Гонит прочь все ненавистные, тревожные и гложущие эмоции, очищая душу и приводя тело в тонус. Деревья вокруг создают тёмные тени, раскинувшиеся по тропе. Летающие жучки отвлекают от сложностей дня, а мотыльки и вовсе выбивают всю дурь, когда зрачки заворожённо прослеживают за трепыханием узорчатых крыльев. Весь мир помогает справиться с переживаниями, успокаивает, а проблемы остаются позади, словно их никогда не было, или они были, но не настолько трудными и весомыми. Сынмин то и дело поглядывает на молчаливого товарища, не решаясь выпытывать о его состоянии и о том, почему так произошло, ведь тому, кажется, вовсе не до этих долгих разговоров. Его мозг уже почти засыпает, поэтому не хочется загружать бессмысленными допросами тяжёлую голову. Своя всё ещё не до конца остыла, не говоря о Хане, который выглядит чрезмерно нездорово. Они преодолевают половину пути в полной тишине. Помимо шума старых фонарей, о которые бьются назойливые насекомые в поисках тепла и укрытия, а также шарканья подошв и стрекота обитателей густой растительности, других звуков нет. Почти кромешный мрак. Такой, будто им не нужны слова и вовсе, или они оба немые. Такой, когда приятно слышать то, чего не слышно, ведь в этом есть своя изюминка. Хёнджун внезапно замедляется и шагает нерасторопно, вразвалку, подозрительно криво и неторопливо. Сынмин настораживается, прослеживает за его движениями и пытается подстроиться под чужой темп. — Хёнджун? — спрашивает, и тот летит на землю прежде, чем удаётся услышать ответ. О резко спохватывается и тотчас же ловит его обеими руками, придерживая за талию. Перехватывает его руку и кладёт себе на плечи, придерживает корпус и встревоженно оборачивается, заглядывая в лицо. Вид Хёнджуна оставляет желать лучшего: бледный, невзрачный, почти расколотый на части. Он сонливо промаргивается и пытается сфокусировать взгляд. Ноги прогибаются в коленях и не слушаются, вяло дрожат, как кленовый лист или бумага на ветру. Губы отчаянно глотают воздух, язык смазывает их, обветренные, слюной. Сынмин ужасается, видя его таким. Он чуть потряхивает его, пытаясь привести в себя и сублимировать мозг в единое серое вещество. Размышляет о том, что ему следует делать дальше, о том, что вообще происходит с Ханом, и неужели все беды — результат проведённого ритуала? — Хёнджун! Ты слышишь меня? — Человек в его руках осторожно дотрагивается до виска и едва заметно шипит от боли, пытаясь унять её, прогнать прочь поглаживаниями, которые оказываются бессмысленными и не несут за собой никаких положительных результатов. Сынмин всматривается в лицо, корчащееся от приступов боли, и проводит печальную параллель со своей бабушкой, которая выглядела точно так же в последние дни. У него есть маленькая догадка, каким образом у этих двоих сошлись симптомы, и, услышь он подтверждение своему наитию, наверное, сильно удивится, расстроится и даже возмутится. — Куда делась боль, которую ты забрал у бабушки? — Взгляд твёрдый, острый, как игла, немного строгий, но одновременно с тем мягкий и ласковый, сострадательный. Хёнджун, обмякший в его руках, пытается собрать себя из частиц, словно пластилиновое нечто, назад в человека. Он какое-то время борется с тем, чтобы дать чёткий ответ, затягивает паузу, пытается выдумать отговорку, но тут же сглатывает ком и честно признаётся: - Она перешла ко мне, — взгляд виновато тушуется о землю, как окурок о пепельницу, а тяжёлый Сынмина напористо изучает и считывает каждую эмоцию с лица напротив, а после чуть сглаживается. Нахмуренные брови расплываются, возвращаясь на прежние места, настрой становится более снисходительным от осознания, что Хёнджун пошёл на такие риски не спроста. Он знал о последствиях, но тем не менее не остановился, ничего не предпринял, и решился на этот смелый шаг. — Почему? — Этот вопрос остаётся актуальным. Ему необходимо знать правду, докопаться до истины. Хёнджун старается держаться за счёт своих сил, когда висок перестаёт стрелять, как из пистолета. Он лениво трёт глаз и разъясняет, впериваясь взглядом чуть вбок, прямиком в Сынмина, вторгаясь в его радужку своей каре-зелёной, устремляясь в самую бездну, в самый низ, которого не существует, ведь когда он стоит так близко и смотрит так глубоко, его взгляд прожигает бесконечную дыру. От него исходит нещадящий пламенный поток магмы, испепеляющий и стирающий всё нутро в крошки печенья. — Это нормально, за всё есть своя цена. Но я ведьма, помнишь? Мой организм справляется с последствиями подобных ритуалов довольно стремительно. Придётся совсем чуть-чуть потерпеть. — Но почему ты сделал это в ущерб себе? Вот то, чего не постигает Сынмин. Это самое главное, что его интересует: какова цель таких жертв? Глаза выглядят расслабленно, но вместе с тем с толикой недоумения. Он интересуется мягко, без упрёков, а с подлинным желанием углубиться в ход его мыслей, в объём сердца, которое всегда кажется только большим и бесконечно добрым, великодушным и чистым. — Но ведь я должен помогать людям, я хочу, это моя обязанность. Не могу поступить иначе, — выпаливает Хёнджун, и Сынмин застывает, прокручивая поступившую к мозгу информацию. Сердце останавливается, а затем совершает кульбит и забивается в истошном темпе. В груди разливается тепло: плюшевое, мягкое, нежное, трепещущее. Блики в глазах Хёнджуна от фонарного столба заставляют опешить и застыть. Замереть, как ледяная фигурка, окостенеть, как старая вещь, заворожённо созерцать чужую красоту души, красоту всюду, как влюблённый глупец. В чужой радужке затаились крупицы влаги от леденящей боли и неприятных ощущений, терроризирующих иммунитет. Сынмину отчего-то не хочется отрываться от его очаровательно подрагивающих ресниц. Хёнджун отвечает на наглое разглядывание своей физиономии ответным разглядываниям. Зрительный контакт, от которого не хочется отпрянуть. Вот совсем не хочется. — Что? — не выдерживает Хёнджун и прерывает эту затянувшуюся игру в гляделки. Проигрывает. — Ничего, пошли потихоньку домой, — произносит отрешённый Сынмин, сквозь марево в глазах возвращаясь в реальность. Оттаивает от хрусталиков льда, сплошь покрывших всё тело, с того момента, когда глядел, как замороженный. — Можешь идти? — дымка чего-то неизведанного рассеивается, и разум очищается от наваждения. — Чувствую слабость, но не беспокойся, идти могу. Пошли. Сынмин коротко кивает и придерживает Хёнджуна рукой. Таким образом они ретируются к самому концу деревни, преодолевая ещё целую половину пути. Небесное полотно пестрит яркими звёздными точками, распластанными повсюду. Земля под ногами хрустит, ночь уносит всё живое в беспросветную тьму, которая сгущается и прячет под собой мирное поселение. А Сынмин осторожно посматривает на Хёнджуна, помогает ему лучше ухватиться за свои плечи и ведёт домой.

***

— Всё нормально, не беспокойся, — уверяет Хёнджун свою мать, которая прослеживает за каждым его шагом с явным волнением и переживанием. Они совсем недавно переступили порог дома Хëнджуна, и его мама, тут как тут, встревоженно покосилась на сына, молниеносно осыпая шквалом вопросов. Она обратила внимание и на Сынмина, который поддерживал его хрупкое тело, пытаясь вспомнить, кого он ей напоминает, но раздумья опередил Хан, который тут же представил ей друга детства. Женщина, изумлённо разинула рот, протянув что-то вроде: «Точно!». Сынмин неловко поздоровался с ней, а она сказала, что приятно удивлена его внезапному визиту, и они обязательно как-нибудь должны поболтать о его жизни в городе, но сейчас время совсем не подходящее, поэтому госпожа Хан перенесла эти планы на следующую встречу. — Ты выглядел так плохо в последний раз, когда забрал у меня боль, пока я спала, благодетель ты мой. Завтра расскажешь обо всëм, а сейчас бегом спать, тебе нужно восстановить силы. Мне помочь тебе дойти? — женщина срывается с места, приближаясь к ослабшему Хёнджуну, который обрывает её намерения осипшим голосом: — Мам, Сынмин и так неплохо справляется, успокойся. Я сейчас же лягу спать, а ты закрой за ним дверь, когда он уйдёт, хорошо? — он с трудом поднимает взгляд на заботливую мать и заверяет её в том, что всё хорошо. Пытается выглядеть как можно более живым и полным сил, что удаётся скверно, почти паршиво, ибо от матери не так-то и просто утаить плохое самочувствие, когда она пристально взирает в душу и понимает состояние своего чада, должно быть, даже лучше него самого. — Хорошо, зайчик, иди скорее. Добрых снов, — её доброжелательный тон убавляет тревогу и бальзамом оседает на душу. Лицо излучает толику волнения в адекватном количестве, с полным пониманием того, что всё в порядке, что всё под контролем. Хёнджун не впервые идёт на риски и занимается чем-то опасным. Хан ласково отзывается на слова матери ответным пожеланием доброй ночи, когда она, как бы невзначай, взглядом выпроваживает его с Сынмином под локтем до самой комнаты, одновременно завязывая на голове незамысловатый растрёпанный пучок. Её волосы такого же рыжего цвета, как и у Хёнджуна. Сынмин помнит, как удивился этому очевидному факту в первый раз, и его снова пробирает необузданная ностальгия. Он холит и лелеет почти все детские воспоминания, навеки запечатлённые в памяти. Мужчина осторожно поглядывает на Хёнджуна, который с его помощью волочит ноги к кровати, и что-то под диафрагмой заливается бурлящей лавой. Он останавливается у изголовья кровати и бережно выпускает Хёнджуна из вспомогательной хватки, торопливо стаскивает с поверхности матраса тёплый плед и помогает другу улечься удобнее, придерживая сутулую из-за слабости спину. По руке пробегает ток, словно он дотронулся до оголённого провода. Сердце в груди трепыхается, как неустанная трель, от этого очередного прикосновения и мыслей, преследующих голову, которые гремят, звенят, брякают. Хёнджун ложится, упираясь головой в пуховую подушку, прикрывая слипающиеся глаза. Его грудная клетка начинает размеренно вздыматься, как только наладилось дыхание после тяжёлой прогулки, не подходящей для его здоровья. Он звучит тихо, почти вообще никак не звучит, вслушиваясь в шорохи улицы через окно, за которым прокладывает путь маленький ёжик, устремляясь вдаль к родне. За окном снуют почти бесшумные насекомые. Мир поглощён в затишье, тьма размашисто накрывает деревню пушистым одеялом. Сынмин умещается сбоку на его кровати, на самом краю, стараясь сохранять невидимые границы, ведь всегда уважал личное пространство людей, особенно Хёнджуна. Хан не выглядит так, словно присутствие О здесь слишком затянулось и лишнее. Наоборот, он совсем не против компании. Сынмин не понимает, когда ему лучше уйти, но решает, что раз дозволено, то посидит здесь ещё некоторое время. Да и к тому же ему есть что сказать. — Ты удивительный, Хёнджун, — последний от внезапности распахивает глаза и заинтересованно переводит молчаливый взгляд в сторону источника прерывания тишины. Он, полный внимания, спокойно ждёт продолжения этой сумбурной фразы. Лицо лишь слегка искажается от удивления, но из-за слабости не удаётся должным образом реагировать на окружающие вещи. — Кто бы что о тебе ни говорил, ты самый потрясающий из всех, кого я знаю. Даже когда люди продолжают причинять тебе боль, ты всё равно помогаешь им. Это так поразительно. Ты чудной, знаешь же? — А ты чудный, — хлопает ресницами Хёнджун, заостряя на нём изнеможённый взгляд дольше, чем на жалкие десять секунд — негласное правило, которое они старались не нарушать, чтобы не было так неловко, но оба нарушили его прямо сейчас. Можно, конечно, свалить эти слова на случайность. На то, что не должно было вырываться наружу или вырвалось случайно, ведь растормошённый Хёнджун мало что понимает, находясь в мутящем состоянии. Это всё самозабвение, почти как у людей, которые оказываются под влиянием алкогольного опьянения. Но существует и обратная сторона этой тайны: возможно, в таком состоянии Хёнджун, напротив, говорит всё, не сдерживаясь, потому как больной разум не ручается за фильтрацию речи. Фильтр сломался. Мозг Сынмина вместе с ним. Он сидит совсем близко, даже слишком для людей, ставших друг для друга никем. Лично для Сынмина Хёнджун никогда не был никем. Он всегда именно тот, кто в его понимании вообще всё. Целая галактика и даже больше. Был ли он таким же особенным для Хёнджуна до сих пор — неясно. Остаётся лишь предполагать, потому что спросить — приравнивается к подписанию себе смертного приговора. Страшно до жути. Он поражается тому, как сильно осторожничает, боясь разрушить хлипкий мост, через который они начали тянуться навстречу друг к другу и узнавать всё новое заново. Сынмин растерянно прочищает горло и разрывает зрительный контакт, не выдерживая бесстыдно глядящего в самое нутро и выворачивающего его наизнанку каре-зелёного взгляда. Слишком обжигающе. Он как-будто стреляет тлеющими стрелами. — Тебе принести что-нибудь? От чего тебе станет лучше? Я ведь не разбираюсь в настойках и лекарственных народных препаратах, — глаза мечутся по полкам, заполненным стеклянными ёмкостями и баночками со всякой растительностью разных видов. В комнате даже висят сушёные пучки каких-то зелёных друзей природы. Спальня вся сплошь покрыта салатовыми мазками, куда ни глянь. Сынмин шарит бешеными зрачками то тут, то там, вообще где угодно, максимально избегая очередного совпадения взглядами, от которого кровь в жилах стынет, а по телу бегут мурашки. Если Хан продолжит на него так смотреть, то О за себя не ручается и может наделать глупостей, но, учитывая, что он уже достаточно наворотил, растратив столько лет их потенциальной дружбы впустую из-за чëртова страха, не имеет больше права на ошибки. Он должен держать себя в руках, даже если порой невыносимо хочется дотронуться до медовой кожи, соприкоснуться мизинцами, обжечься о жар чужого тела. Знает: сгорит, несомненно. С Хёнджуном будет только так, ведь он слишком солнечный и тёплый, он по-другому не умеет. Каждое его прикосновение — всепоглощающий пожар, и всегда это только внутри самого Сынмина. На деле же прозрачная кожа походила на кубики льда. Сынмина сочтут за больного, но чужой холод в самом деле согревает что-то внутри него. Хëнджун тëплый внутри, холодный снаружи, во всех аспектах. И мужчине всегда хотелось ответно делиться этим теплом: отогревать окоченевшие конечности, растапливать, подкидывать дров в огонь, дарить любовь. — Нет, спасибо, — доносится в ответ хрипло и благодарно, радушно. — Когда сама магия распоряжается моим состоянием, я мало как могу поспособствовать какому-то сдвигу — такова плата за исцеление. Сейчас мне ничего не поможет, кроме хорошего сна. Не беспокойся, завтра я буду в полном порядке, — он тушуется, явно осекается и чего-то не договаривает, ведя внутренние конфликты по этому поводу, взвешивая все за и против. Пялится на краешек одеяла, кусает нижнюю губу. — Тогда я пойду?.. — неуверенно интересуется Сынмин, дабы не смещать Хана и не приносить ему дискомфорт своим присутствием. Вдруг он желал одиночества, тишины и спокойного сна без любопытного изучающего взгляда. — Погоди, — резко срывается из уст Хëнджуна, и он пытается подавить и сгладить эту внезапную вспышку резвости и экспрессивности, но Сынмин уже созерцает её последствия, когда ощущает на своей кисти холодные пальцы. Кожа Хёнджуна всегда была такой. Сам Хёнджун — вряд ли. Сынмин чувствует его внутреннее пламя. Хан неловко, с надеждой, ещё тише таки добавляет: — Останься ненадолго, пожалуйста. Может, тогда мне станет чуточку лучше. Сердце спускается в желудок одним махом, почти как на лифте, или просто прыгает туда без раздумий. Пред глазами отчаянный взгляд из-под тёмных ресниц, которому неподвластно противиться, да и не хочется вовсе. По голове словно чем-то ударили, из-за чего ощущается выброс дофамина и некая расплывчатость, размазанность. Что его так опьяняет — неизвестно. Возможно, чувства. Он снова опускает неверящий взгляд на окольцовывающую собственную кисть конечность и подавляет восторженный, прерывистый вздох. Вечно промёрзшие руки не создают должного тепла, никогда не укрывают от холода внешне, но всегда восполняют его внутри. Хочется отогреть, засунуть под одеяло вместе со своей рукой, но поздно: хватка ослабевает. Чужая рука больше не сцеплена с его, теперь она лежит в пяти сантиметрах поодаль. Одинокая, бледная, желанная. Забавно, что он хватается за несуществующее тепло, которое находит только в холодных руках. Парадоксально. И это всегда были руки Хёнджуна. — Хорошо, — отвечает он чуть погодя и смещается, сползая с кровати на пол. Усаживается там, чтобы не мешать Хёнджуну и не занимать много места. Хочет дать ему отдохнуть должным образом. Он заслужил. Взгляд мнётся о скомканный плед. Собственная чëлка, как прежде, спадает на глаза, а холодные, желанные пальцы Хёнджуна подцепляют его непослушные волосы и разводят их в разные стороны, почти как штору, открывая доступ к адекватному зрительному восприятию мира. Сынмин задыхается и охает. Зрачки мечутся, прослеживая за его действиями. Он зависает, не подобрав нужных слов. Да и нужны ли они — не знает. Пальцы лениво перебрали тёмные пряди, расчистив лоб, почти как расчищают в особенно холодные зимы лопатами снег. Уставший, но мягкий и нежный взгляд Хёнджуна заставляет ощутить, как сердце отрывается от кровеносных сосудов и укатывается, затерявшись среди пустоты. Как порхающие бабочки прошибают внутренности, как оглаживают рёбра изнутри. Сынмин не может заставить себя даже открыть рот, поэтому лишь даëт утехе Хёнджуна, который увлечённо заканчивает перебирать пряди, состояться, и тот по-доброму спрашивает: — Ты вообще хоть что-то из-за своей чёлки видишь? — он усмехается и затем не сдерживается — тихо смеëтся, оставляя волосы в покое. Сынмин снова ощущает дефицит касаний. Ему становится одиноко и неправильно вдали от этих лёгких касаний, вызывающих мандраж. Хёнджун спокойно возвращается на место, улёживается поудобнее, устремляет взгляд в белый потолок и вскользь успокаивает: — Не переживай, твою бабушку больше не будут мучить головные боли. Я сделал всё возможное, чтобы это предотвратить. — Я и не сомневаюсь, — озаряет мягкой улыбкой своего друга он, чуть отойдя от лепечущих чувств, — просто мне интересно, зачем ты помог той, кто всё детство была настроена против нашей дружбы, — Хёнджун выглядит порядком растрёпанным и измотанным. Ему нужен отдых, а Сынмину — идти домой, но перед этим остаëтся задать последний вопрос. Только один. Хан задумчиво изучает белое пространство потолка, скользит по затхлым полкам старых шкафов, медленно опускает апатичный и ватный взгляд на О. Объясняет: — Она изменилась и больше не видит во мне угрозу. А ещё я сделал это не только ради неё, но и ради тебя. Ты сильно поник, и мне совсем не хочется видеть тебя таким. А на неё я зла не держу. Мне ясен как день её скептицизм: тут все с нашей семьёй всю жизнь воюют. Просто она попала под мнение большинства, — тон спокойный и всё более пассивный, флегматичный, но разум доставляет слова без путаницы, без спотыканий и проплешин. — А ты… единственный, кому было всё равно на эти устоявшиеся правила. Поэтому я, повторюсь, действительно тебе благодарен, — Сынмин сбился со счёту, в который раз у него уже происходит микроинфаркт, но этот разряд так сильно отрезвляет и вместе с тем опьяняет, что он ощущает себя пожёванным пластиком. Самым счастливым пожёванным пластиком. Хёнджун накрывается пледом по шею, утыкаясь в него подбородком. — Прости, мне хочется спать, — прямо признаётся он на грани слышимости, почти мямлит, уносясь в мир снов слово за словом. — Спасибо, что провёл до дома. И, что подружился со мной… тоже спасибо. Без тебя я бы никогда не узнал, что такое… — он замешкался, сонливо подбирая слова, — дружба. — Заканчивает свою мысль лишь находясь на границе между сном и реальностью и мгновенно отключается. Сынмин сначала пытается обработать услышанное. Долго пытается. В голове каша, но стоит отдать должное — она вкусная. Сладкая, пряная, домашняя. Он и подумать не мог, что всё ещё продолжает оставаться таким значимым для Хёнджуна. Что тот не злится на его медлительность в плане созревания на эту поездку, что относится с пониманием и дорожит их связью. Вот только с последним его словом Сынмин немного не согласен. К сожалению, их чувства шли вразрез. Наверное, они ощущали разное, потому что Сынмин прошептал в сквозняк из приоткрытой форточки совершенно другие слова. — Тебе спасибо, — слышится мерное сопение. О благодарит в ответ, но формулирует иначе: — Без тебя я бы никогда не понял, что такое любовь. Он не сдерживается, оставляет невесомый поцелуй на чужой ржаной макушке и исчезает в кофейной гуще сумерек ночи. Дверь за ним запирает мама Хёнджуна, которая всё это время смотрела позднюю телевизионную программу. Сынмин не ощущает почвы под ногами, когда бредёт домой. Он парит в воздухе от лёгкости и переполняющего гелием чувства, именуемого любовью. Его не заботит ни прошлое, ни будущее, только настоящее. Неясно, чему он радуется, когда ещё куча проблем остаются нерешёнными, просто знает, явственно пророчит, что перемены прибудут. Чувствует, что счастье близко. Может вбить его в навигаторе и осознать, что оно находится там, откуда он возвращается домой. Это счастье дремлет после того, как пожертвовало собой ради чужого благополучия, видит десятый сон, пока он мечтательно прогуливается сквозь ухабистую тропу, поросшую зеленью, домой к бабушке, которая теперь будет в порядке. Не о чем волноваться. Хёнджун сказал, что теперь она будет в порядке, а он верит всему, что говорит Хёнджун. Верит ему, должно быть, даже больше, чем самому себе. Ещё ни один человек не сеял в нём костёр своим холодом. Конечно же, холод телесный, потенциальный. Жар — косвенный, осязаемый сердцем и только им. Его тепло нужно было уметь чувствовать, а затем направлять на попытки отогреть охладевшие костяшки. И Сынмин умел.