Go back home

Прошла неделя с тех пор, как Хёнджун вызвался помочь бабушке Сынмина и действительно сделал всё возможное, как и обещал, ведь та почувствовала облегчение и бесследное исчезновение мигрени уже на следующее утро, чему была неподдельно удивлена, ведь в то, что усилия Хёнджуна помогут ей встать на ноги, верила лишь отчасти. Она не принимала эзотерику за истину и не верила, что благодаря ей можно исцелять людей. Но вот пожилая женщина почувствовала себя как никогда хорошо: дышалось легко, в висках больше не тарахтела внушающая боль, а перед глазами не застилалась белёсая мутная пелена. Она стояла ровно, легко, и тело не шатало в стороны, норовя повалиться на пол от слабости. — Чудо, — выразилась она, — Хёнджун — мальчик, дарованный самими небесами. Так гласили её слова в то утро. Разум человека с заезженной нормой морали осенило. Тогда она проспала до обеда, а проснувшись, сразу помчалась готовить, стирать и убираться из-за необычайного прилива энергии, хотя практически ничего из перечисленного делать не нужно было, ибо об этом позаботился внук. И всë же сидеть на месте всегда было не по её части — она просто не могла бездействовать, не умела. Когда болезнь препятствовала излюбленной рутине, что заставляла чувствовать себя живой, что-то внутри трескалось и разламывалось. Эти два дня, тянувшиеся резиной, казались старушке безумно долгими. Ей не доставало драгоценного постоянства и привычного быта, а каждый незамысловатый день, проведённый в постели, казался бессмысленным и самым худшим в жизни. Сынмин пытался остановить еë в первое утро после выздоровления. Говорил, что всё ещё следовало беречь силы, переживал за её самочувствие и здоровье, но бабушка точечно убедила в том, что беспокоиться больше не о чем. Сказала, что если почувствует усталость, то непременно сядет или ляжет отдохнуть. Только тогда у О отлегло, и он немного успокоился. Видеть любимую бабушку такой подвижной и счастливой бессознательно согревало душу. Сынмин успел соскучиться по её необузданной энергии, которая порой захлёстывала собой всё пространство и лилась через край. Казалось, что женщина была куда выносливее своего внука, поэтому он чрезмерно гордился ею. В её нынешнем, абсолютно здоровом состоянии была заслуга только Хёнджуна. Если бы не он, то неизвестно, когда наступило бы затишье этой экспрессивной вспышки мигрени, да и к тому же, скорее всего, болезнь вернулась бы вновь через какое-то время, что весьма досадно. Однако же существовал сердобольный и милосердный Хан, который уберёг старушку от этой донельзя печальной участи. И она была ему премного благодарна. Естественно, говорить ей о том, что Хёнджун пострадал после этого ритуала по её спасению, Сынмин не стал. Зачем? Тогда она почувствовала бы себя виноватой, наверняка её начала бы терзать взвинченная совесть. Сам Хан выздоровел немногим позже бабушки: покинул спальню своего дома уже после обеда и отправился на кухню в поисках пищи, дабы восполнить недостающие организму силы и ресурсы для продуктивности. Всё было так, как и заверял, а значит не лгал, говоря, что благодаря его сущности иммунитету было присуще так скоро восстанавливаться. Это успокаивало, ложась пластырем на трещину, образованную в изнеможённом сознании впоследствии выбросов негатива и стресса по истечению крайних будней. Факт того, что всё страшное наконец миновало, стал отличной новостью. В тот же день, убедившись, что с бабушкой всë в полном порядке, О сходил проведать и своего приятеля, который сидел и запоздало обедал куриным бульоном, приготовленным госпожой Хан. Дни тянулись сладкой липкой субстанцией, опоясывающей обмякший разум, который действительно находил отдых во всём том, что происходило в последнее время, протекающее размеренно и без дурных вестей. В один из таких дней, во время очередной прогулки с Хёнджуном, Сынмин упомянул слова бабушки, которые та просила передать своему спасителю и просто хорошему, светлому человеку: она звала рыжеволосого к ним в гости на фирменный пирог. Ей хотелось отблагодарить молодого человека за некогда оказанную услугу, благодаря которой удавалось нормально функционировать, и это было меньшее, зато с душой, что старушка могла для него сделать. С того дня у неё ни на секунду больше не гремела пульсирующая боль в виске. Гостю оказали радушный приём, благодарственный и тёплый. Такое было впервые в практике ведьмы. — Очень вкусный пирог, госпожа О. У вас золотые руки, — довольно произносит Хёнджун и откусывает ещё немного сладкого теста с ягодами смородины в начинке. Он удовлетворенно дёргает носом, как кролик — забавная привычка, которую Сынмин запамятовал ещё с самого детства. Привычка, которая почему-то создаёт пламя над диафрагмой и вызывает трепет. О тоже сидит и трапезничает тёплой выпечкой, запивая её зелёным персиковым чаем. За окном вечереет, время на настенных часах перевалило за восемь, а сквозь приоткрытую форточку в комнату задувает приятный холодок, остужающий разгорячённое тело после согревающего чая и пирога, только что из печи. Летом тьма наступает значительно позже, нежели в холодное время года, поэтому можно позволить себе вот так вот сидеть в достаточно сумрачный час и наслаждаться чем-то вкусным, пряным, успокаивающим. Старушка снова вяжет что-то из красной пряжи, расположившись на своём кресле-качалке. Сынмин делает ещё один глоток, доедает кусок пирога и присматривается, понимая, что вяжет она шерстяные носки. — Бабушка, а зачем ты вяжешь такие тёплые носки летом? — подаёт голос он и заинтересованно взирает на багровую вязку, что податливо переплетается в умелых руках, создавая узор и формируя будущее изделие. Старушка мягко улыбается и ещё некоторое время молчит. Хёнджун спокойно доедает свою порцию выпечки и запивает еë горячим чаем. В помещении царит тишина, помимо чавканья Сынмина, который отрезает себе ещё немного пирога, разбавляя эту идиллию. Хёнджун ест аккуратно и практически не оставляет крошек, очерчивая взглядом сервиз с сублимационной печатью завитых стеблей пастельных соцветий. Изъяв из спиц законченный носок, женщина тянется к корзине с пряжей на полу, накрытой крышкой. Открыв её, она достаёт две пары таких же носков. Сынмин сверяет её изумлённым и немного непонимающим взглядом, тогда как старушка поднимается с насиженного места и следует к мужчинам, протягивая каждому по паре со словами: — Вам связала, будете осенью носить. Ногам тепло, разве не славно? Хёнджун излучает изумление, поднимая глаза на подарки, которые им любезно протягивает простодушная старушка. Её ласковый взгляд не позволяет отказаться от такой приятной услуги даже из вежливости, уж очень не хочется расстроить доброго человека такой неоднозначной реакцией. — Спасибо, это очень мило с вашей стороны, — застенчиво благодарит Хан, оставляя чашку на краю стола, и принимая красивую вещь, удерживая её в раскрытых ладонях. Рассматривает мягкие носки и проводит по несложному узору большим пальцем. Подарок красивый, без изъянов, сделан с любовью. — Прелесть. — Бабушка, а себе такие связала или мне научиться? — спрашивает Сынмин, теребя в руках багровую пару и обращая взор на виновницу сия торжества. Старушка усмехается и машет рукой: — У меня таких полно, разных цветов, можешь ещё взять. Пожилым людям нечем заниматься, поэтому у меня целый пакет подобного добра на любой вкус и цвет. Сынмин убирает носки на соседний стул, и одним глотком опустошает содержимое чашки. — Спасибо и за носки, и за угощения. Ты лучшая, — произносит он и наблюдает за Хёнджуном, который с интересом проводит по структуре материала ещё раз, а затем убирает их также на рядом стоящий стул. — Мальчишки, идите пока что погуляйте, я курочку в печь засуну, — подталкивает их к очередной вылазке женщина, ретируясь в сторону холодильника, в котором мариновалась курица. — Не нужно курочки, спасибо! Я уже пирогом наелся, — сыто отмахивается Хёнджун, но всё тщетно, ибо она не собирается сдаваться без боя, и принимает крайние меры. — Нужно, нужно, вы взрослые мужчины, вам следует хорошо питаться, и это не обсуждается! Я обижусь, если вы не станете есть, — старушка идёт ва-банк и отсекает любые попытки противиться. Сынмин издаёт смешок в ответ на её коварные слова. Она напомнила ему капризного ребёнка, который чуть что — сразу дуется. — Хорошо, мы обязательно продегустируем твою вкуснейшую курочку, — всё-таки соглашается убедительным тоном О, всегда знающий, что отлынивание от бабушкиной стряпни карается… да ничем не карается, просто отказываться от её кулинарных шедевров — сплошное упущение. — Конечно, куда же вы денетесь, — смеётся она и вынимает из полки холодильника пластмассовую чашку, опуская её на столешницу. — А вы идите. Сынмин, ты же недавно про палатку детскую спрашивал? Она в твоей комнате, можете установить её на улице, в ней уютно. Хёнджун удивляется, хмуря брови в замешательстве, а О прошибает осознание. Он вспоминает про эту самую вещь, о которой думал накануне. В детстве ему особенно нравилось устанавливать её ночью на траве у крыльца, куда едва ли проникал тусклый свет фонарного столба. Детское сердце неумолимо трепетало от такой, казалось бы, обыкновенной вещицы. Луна улыбалась в потёмках уличного пространства, и этого было достаточно для того, чтобы ощущать блещущий восторг и небывалый покой. Это место было его крепостью, островком счастья и просто укромным уголком от и без того достаточно тихого мира. Дело в том, что когда ты маленький, у тебя все заботы действительно умещаются на дне чашки. В будущем же эта чашка заполняется горьким кофе без сахара, служа напоминанием, что взрослая жизнь на вкус так же паршива, как этот напиток. Проблемы накладываются с возрастом, гораздо позже, и поэтому прошлое действительно кажется беззаботным на фоне настоящего. — Палатка? — вдруг спрашивает Хан и поворачивается к другу, с интересом заглядывая ему в глаза. — Да, — тепло улыбается он, вспоминая давнюю обитель, отдельно выгравированную на подкорке сознания в полке с ценными воспоминаниями. — Пошли покажу, — воодушевляется и зовёт вслед за собой, решая действовать по принципу «меньше слов, больше дела». Мужчины покидают помещение под ухмылку старушки, с лаской провожающей их любвеобильным взглядом. Они отпирают дверь в спальню Сынмина и находят среди старых, потёртых книг компактно сложенную установку. Она оказывается достаточно лёгкой и невесомой, но, раскладываясь, смотрится величаво и очень даже симпатично. На ней почти не осталось следов ушедшего времени, которое должно было растоптать хилую вещицу: материал, хотя и тонкий, но прочный и качественный, даже не замарался, потому что маленький Сынмин по какой-то неведомой причине, дорожил этим домиком не меньше настоящего. Никаких дыр, потёртостей или изъянов: подобно диву, палатку не изничтожило время, которое словно и вовсе замерло в этой деревне, потому что почти всё осталось на прежних местах. Это поражает до глубины души и обратно. Ночной мрак окутывает собой дворик, заключая в терпкие объятия каждый уголок, а над головой простилается небесное полотно. Оно остаётся в поле зрения, даже когда пространство вокруг — это жёлтые стены, потому что у палатки есть особенность, маленькая тайна, то, за что О к ней так привязался, — прозрачный потолок, сквозь который можно выискивать созвездия, и считать бесконечное множество небесных тел. Вместительное пространство внутри позволяет двум мужчинам спокойно и вполне уютно уместиться в нём, не теснясь и не нарушая личные границы друг друга. Хёнджун лежит под боком, подперев голову руками так же, как и Сынмин, и взирает ввысь, туда, где бесконечные галактики, космос, невесомость и никаких ограничений. Ведь это только здесь, на земле, люди вынуждены торчать в спичечной коробке, узкие стены которой сдавливают грудную клетку в тиски и заставляют задыхаться, сжимая со всех сторон. Люди сами обрекают на эту неволю себя и других. О так преданно любит звёзды за то, что там, где живут эти блестящие шары, всё куда проще, чем на земле, и он им жутко завидовал, находясь в неуютном Сеуле. Там — выбивающая воздух из лёгких бесконечность, свобода, а у него — лишь затхлый чулан, где ни развернуться, ни ноги вытянуть. — Вау, я давно не видел таких ярких звёзд… — тихо произносит он почти шëпотом, прерывая тишину. В глазах блестят отзеркаленные крапинки и совсем немного влаги. Он говорит чистую правду, и поэтому чувства смешиваются: они двоякие, но хорошие и искренние. Хёнджун чуть изумляется и оборачивается, глядя теперь на своего приятеля. Выражает желание выслушать и ждёт очевидного продолжения, потому что Сынмину явно есть что сказать. Умиротворённый взгляд Хана падает на его мягкий профиль, а молчание в ответ, заместо расспросов, кажется именно тем, в чём он действительно нуждался и нуждается до сих пор. — Обычно, работая допоздна, я добирался домой на машине. Бывало, на выходных гулял ночью, дабы собрать мысли в кучу, развеяться, но с ужасом осознавал, что звёзд нет. Или они были, но какие-то блёклые, меркнувшие на фоне городских фонарей. Не знаю, но их почти не было видно, — он выдерживает паузу, всерьёз задумавшись над этим наблюдением, что даже тупит взгляд в раздумьях в стену, словно прожигая в ней дыру, но заканчивает простым: — А здесь звёзды сияют, — последнее слово нуждается в том, чтобы его выделить, ведь это настоящая истина, которую удалось явственно постигнуть. Хан идиллически выслушивает его речь, не встревая и не осыпая вопросами. Выслушивает, впитывая живые чувства и коротко кивает, сжимая губы. Он не пытается подобрать слов для целесообразного диалога, а просто даёт понять, что Сынмин наконец-то не один, что его слышат и что его хотят слышать. Это как отчаянно кричать в глухом лесу о своих чувствах, высвобождаясь от изобилия гложущих мыслей, только в разы лучше. В его молчании слишком много слов, и это в самом деле помогает осознать собственную значимость, что переживания — не пустой звук, который разобьётся о стены удушающей комнаты на четвёртом этаже в тысячный раз. Он благодарен, что в его жизни вновь появился такой чуткий слушатель. И, поскольку хорошее настроение переменилось на чуть понурое, Сынмин считает отличной идеей развеять его какой-нибудь глупостью, снижая градус напряжения, которое витает в воздухе исключительно с его стороны, потому что Хёнджун источает лишь умиротворение с ноткой розмарина. — Кстати, звёзды — это ведь небесные тела, почти как планеты. И если бы ты был планетой, то, думаю, солнцем, а я — луной, — неожиданно выдаёт он как на лету, и ловит на себе замешательство чужой радужки. Если так подумать, он до ужаса обожает все эти трогательные истории про солнце и луну, поэтому не мог не задумываться о том, какие позиции из двух они занимали с Ханом. Ответ пришёл почти сразу, моментально, не пришлось даже ломать голову в поисках различных умозаключений. — Да, и почему же? Неужели из-за волос? — методично вклинивается Хëнджун, намереваясь услышать объяснение этой сумбурной фразе. Он так и лежит на боку, подперев щеку ладонью, а его брови чуть хмурятся, губы размыкаются, голова кренится вбок, и глаза сужаются в щёлки. Он мягко взирает на профиль Сынмина, на глаза, устремлённые в тёмное небо сквозь дыру в потолке, а тот ощущает на себе застывший всепоглощающий взгляд и пытается не зацикливаться на этом осознании слишком долго. Пытается не обращать внимания, хотя мысленно не сходит с этого факта ни на шаг, даже когда внутри становится душно, а щёки покрываются едва заметным розовым пятном и нагреваются. Сынмин прыскает, и слегка усмехается на его слова уголком губ, отрицательно мотая головой. — Я думаю иначе, — неожиданно подаёт голос Хёнджун, и заставляет обратить на себя вдумчивое внимание. О глядит на него с немым знаком вопроса в зрачках, блаженно внимая речи и услужливо дожидаясь продолжения, а Хан и продолжает, вскользь посматривая сначала на прозрачную крышу, а потом застывая на его лице. — Я луна: тихая, одинокая, печальная, а потом появилось солнце — ты, которое скрасило своим существованием мою жизнь. Ты как то самое солнце, снизошедшее после проливных дождей и туч, потому что жизнь до тебя была именно такой. После — тоже. Хёнджун ныряет в самую сердцевину через одни только зрачки. Ныряет в самую глубь и пытается пробраться к сердцу, расшевелить чувства и докопаться до душевного диалога. Сынмин улавливает его настрой, чувствует также и собственную потребность в том, чтобы погрузиться в данную тему гораздо глубже, потому что раньше уже задумывался об этом. Следовало нырнуть на дно айсберга, а не в упор не замечать, что у верхушки есть продолжение: мрачное, тёмное и свирепое. Устрашающее. До которого страшно прикасаться. Это и есть те самые незакрытые гештальты, незачёркнутые пункты и подводные камни. Тот факт, что они уже достаточно избегали, пожалуй, самую важную составляющую в их общении, был возмутительным или, как минимум, неправильным. Сынмин ощутил острую необходимость внести полную ясность в картину и выяснить всё до умолчания, чтобы высвободить тяжкий груз, гложущий их обоих и сдавливающий в сознании абсолютно каждую извилину мощными стяжками. Он неожиданно переворачивается на бок и укладывает ладони под щеку. В груди гулко колотится бешеное сердце, но из губ слетают жаждущие огласки слова. О созерцает перед собой человека, которому хочется говорить то, что происходит в уме при его виде. И говорит. Точнее, спрашивает: — Можно я буду смотреть на тебя? Ты мне кажешься красивее звёзд. Сердце пропускает удар, а затем второй, третий и ещё сотню, две сотни. Бесконечность. Лёгкие начинают изнывать от недостатка кислорода, а Сынмин — задыхаться от переполняющих чувств, грозящих вылететь бабочками прямо из горла. Возможно, слова слишком громкие, возможно, лишние, но тогда, значит, и чувства Сынмина тоже лишние. Что они — ничто, просто пустой звук, не более. Но это не должно быть так. Если они — пустой звук, почему тогда так зычно кричат в черепной коробке, оглушая слух? Почему каждый раз проходят электрическим зарядом по всему телу, почему греют в груди, почему создают это непреодолимое желание быть любимым? Почему, почему, почему? Зачем? Зачем заводятся слаженным механизмом? Зачем работают так исправно, без единой поломки уже на протяжении одиннадцати лет? Сынмин устал держать всё под замком, код к которому не способен подобрать ни один человек, и наконец раскрыть титановый сейф, покрытый плесенью: вскрыть сердце, изъять чувства, вложить новые, живые, необходимые. Никто так и не смог. Не пытался. Пытался только Хёнджун, и это ярко ощущалось. Он всегда был тем, кто знал и понимал, что творится у него внутри, хотя и не догадывался о самом главном — чувствах. Чувствах, предназначавшихся ему, и только ему. Хочется помочь Хану и самостоятельно отворить дверцу, впуская в самое сокровенное, в душу, посвятить в свою историю: искреннюю, настоящую, которая продолжается только благодаря его существованию. Хёнджун оторопело таращится на него несколько мучительных секунд, источая растерянность во всей своей красе, и мгновенно рдеет, неловко отводя глаза в сторону, не зная, куда себя деть. Бегает зрачками куда угодно, но не на него. Словно теряет дар речи и не разумеет, как правильно реагировать на подобные высказывания, потому лишь сконфуженно размыкает губы в попытке воспроизвести хотя бы слово, хотя бы ничтожный писк, но молчит. Смотрит и молчит. А Сынмин больше не может безмолвствовать и говорит. Говорит много, не собираясь останавливаться, ведь накопилось достаточно того, о чём хотелось кричать, о чём он жалеет. Есть то, что периодически беспокоит, сидит на подкорке сознания и клюёт, скребёт, не даёт покоя, впиваясь острыми клыками. — Прости, что оставил тебя так надолго. Мне не следовало. Я хотел вернуться раньше, правда, но не мог. Сначала было много дел, и я ни физически, ни морально не успевал влиться в новую среду, а потом настолько в этом погряз, что поздно осознал, что продолжал существовать, лишённый радостей. Эта жизнь не имела смысла, но я держался. Хотел вернуться, ты бы знал, как часто я об этом думал, но работа обязывала оставаться в Сеуле, — он мучительно мотает головой от тяжести шквала той информации, которую пытается донести, и не может поверить в то, что это всё в самом деле с ними приключилось. — А потом подкралось опасение, что ты не ждёшь меня, что я больше тебе не нужен, и мне стало панически страшно в этом убедиться, поэтому так оттягивал приезд. Но в итоге просто не вынес всего, решил, что следует перестать мучить себя мыслями и лучше узнать всё самому. Вот и вернулся, — заключает он и закусывает губу. Желание накрыть лицо ладонями и спрятаться от пожирающего взгляда возрастает в разы. Страшно становится даже повернуться и посмотреть на Хана. С другой стороны, хочется громогласно вздохнуть от облегчения и взвыть от осознания, что слова, которые норовили вырваться наружу из раза в раз, но принуждённо чахли взаперти, наконец-то дошли до получателя. Однако вздыхать слишком рано, потому что всё ещё самое главное — реакция Хёнджуна. До изнеможения хочется услышать, что он думает насчёт этого всего. Тот кажется обескураженным и потерянным, когда на его лице застывает какая-то неизученная эмоция, которую не часто удавалось улавливать раньше, видимо, не доходило до такой крайности. Мимика Хёнджуна — это почти всегда стойкое каменное выражение, изредка сменяющееся чем-то другим, более эмоциональным. Он выглядит так, словно услышал то, чего совсем не ожидал, но то, чего безумно жаждал и наконец заполучил желаемое. Сынмин обеспокоенно сжимает челюсти и ждёт вообще всего. Готов к любому исходу событий: вспышке злости, ненависти, гнева, отповеди и кромешному негативу. Готов и к тому, что Хан в конце концов не стерпит и выскажет ему обо всём, что накопилось, ведь он остался один на один со своими пожирающими мыслями на нешуточные одиннадцать лет, изо дня в день продолжая теплить надежду на скорое возвращение лучшего друга. Его можно понять: всем бывает больно, и ему тоже было, но он терпеливо ждал и проглатывал свою тоску и страдания. Он наверняка измотал все нервы, растерял всё терпение, но лелеял его остатки и оставался верен прощальным словам — словам, которые озвучивает в ответ на большое признание Сынмина. — Я ждал тебя, я же говорил, что всегда буду, — вторит убедительный, но бесконечно эпический голос, вселяя эту веру в самое сердце. Смотрит такими глазами, что хочется расплакаться, а потом собирать себя по кусочкам в его ласковых руках. Сгрести в охапку тепло чужого тела с жадным упоением, достигая пика власти над своим контролем и безбожно вцепляться в каждый изгиб, оглаживая каждую костяшку, позвонок и сжимая рёбра до хруста. Всё то, что стоит под запретом и в чём он себя постоянно ограничивал и продолжает это делать по сей день. В итоге догадки Сынмина трескаются по швам и размываются дождевым потоком, когда в глазах напротив вдруг стекленеет пламенное тепло, а в собственном сердце из-за этого возгорается огнедышащий пожар, вследствие чего тлеют все внутренности. Патока магмы разливается по сердечным сосудам, протекает по венам, и всё тело буквально горит. Горит от вездесущего тепла. Почему Хёнджун такой? Если он забыл, то единственный человек, который интересовался его жизнью, кроме мамы, не выходил на связь весьма продолжительное время, оставив любимого человека загнивать в одиночестве, в сумраке и подавленности. Кто он после этого? Разве заслуживает такого хорошего отношения к себе? Разве заслуживает такого милосердия? А Хёнджуна? Хёнджуна он заслуживает? Очевидно, что нет, потому что поступил ужасно: плохо, как не поступают с дорогими людьми, которые бесконечно важны, которым хочется отдавать всё без остатка. А Хан заслуживал О Сынмина целиком и полностью и заслуживал гораздо большего, но остался ни с чем. И где же справедливость? В первую встречу, спустя вечность разлуки, Хёнджун абсолютно стойко и невозмутимо интересовался его никчёмной жизнью, даже вскользь не вопрошая, почему Сынмин настолько долго созревал на этот шаг, когда его так истошно ждали. Почему сомневался и оттягивал? Почему причинял так много боли безразличием, без единой весточки и намёка на то, что вообще жив, что помнит, знает, вернётся. Хан — человек, у которого есть чувства и предел терпения, спокойствия, всего, что однажды становится неподвластно разуму и просто разбивается вдребезги, не оставляя после себя ничего целого. Но он выстоял, выдержал, дождался и принял с распростёртыми объятиями. Просто взял и забыл все скопившиеся обиды, горечь, переживания и бесконечные изводящие мысли, множество мыслей — целый пчелиный рой, обрушивавшийся в бессонные ночи, снившийся и мучивший почти ежедневно. Сынмин должен был стать кошмаром и самым ненавистным персонажем из того малого количества, что существовали в его жизни, но всё ещё оставался самым ценным и важным. И он видит это по благому отношению к себе: положительному, сердечному и радушному. Убеждается в этом и ненавидит себя за то, что разбил сердце такому человеку. Как же тяжело, паршиво. Но Хёнджуну хуже. Всегда так было, увы. Он смотрит в лицо своей звезде, развевающей мглу тёмной жизни. Смотрит в лицо луне, которая светит лишь наполовину, но эта половина, как улыбка полумесяца, излучает едва уловимый свет, не способный справиться с тьмой ночи и уныло возвышается в небе. Хёнджун такой же тусклый и выцветший изнутри, не способный озарить мир ослепительной пеленой, но изо всех сил старается выделить толику яркости, чтобы её хватало хотя бы чуть-чуть. Хотя бы то, что осталось. Сынмин смотрит в его чудесное лицо и неумолимо жаждет прикоснуться, огладить кожу, поцеловать каждый невидимый, эфемерный шрам, которыми сплошь прокрыт Хан, которые распластались по всему телу. Должно быть, он уже и сам — один большой шрам. Хочется поцеловать каждую родинку и царапину, проникнуть в душу и подарить долгожданное тепло, но он лишь смотрит. Это всё, на что осмеливается. Сверчки шумят в траве у дома, над палаткой пролетают светлячки, огни которых уловимы даже боковым зрением, а Сынмин думает, что сказать. Безумно желает ответить чем-то хорошим и настоящим на чужую искренность. Всё так же лежит с ладонями под щекой и всё так же очарован красотой ведьмы. А Хёнджун — понимающий, добрый и самый светлый — медленно хлопает густыми ресницами, облизывая сухие губы, из-за чего весь фокус переходит на них — на его губы. Между ними устанавливается долговременный зрительный контакт, и каждый жаждет продлить его, чтобы просто любоваться. Сынмин, возможно, желает чуточку большего, но сомневается, имеет ли он на это право. Мёртвая тишина затягивается. Хан с каждой секундой выглядит всё прекраснее, и О всё больше и больше хочется пересилить сомнения, ринувшись вперёд, чтобы просто коснуться его тела и очертить скулу, но звонкий голос, взявшийся извне, отрезвляет их обоих. — Мальчики, пошлите кушать, курочка готова! Взгляды молниеносно разрываются, подобно натянутой струне, и затем приковываются к источнику звука. В сердце яростно воспламеняется чувство недосказанности. Снова. Оно тарабанит ливнем и барабанными палочками прямо по голове, отчего череп раскалывается. Но Сынмину ли не привыкать. Приходится выйти из палатки, отрываясь друг от друга, словно между ними ничего не произошло. Остаётся только переглянуться напоследок и зайти в дом, не понимая, как вести себя дальше. И всё же не все скелеты из шкафа были извлечены: парочка и дальше осталась пылиться в самом уголке с паутиной. И они оба знают, что это за скелеты, но не догадываются, что те находятся сразу в двух шкафах. Им обоим есть что скрывать.