Go back home

Необычайно жаркие летние будни пролетали со скоростью ласточки, и ещё два дня обозначились красными крестиками на маленьком календаре. С последней встречи с Хёнджуном прошло всего двое суток, но Сынмин вымотался во всех возможных смыслах: и физически, и морально. Последняя встреча произошла именно когда он был на грани того, чтобы позволить себе гораздо большее, нежели коснуться души Хана. Хотелось коснуться его самого. Вымотался физически, потому что помогал бабушке с небольшим ремонтом в доме: побелил стены, подлатал не первый год протекающую крышу, из-за чего приходилось ставить на пол таз каждый раз, когда начинался обильный сезон дождей. Вымотался морально, потому что не мог перестать думать. Да, ремонт однозначно вытягивал его из этого бесконечного потока мыслей, которые засасывали в непреодолимую бездну, но чаще всего, наравне с выполнением работы, он невольно возвращался к одному и тому же временному отрезку, засевшему в голове дешёвой шарманкой. К одной и той же ночи. Чёрт, а ведь он мог признаться. Чхать уже хотелось на трусость и неуверенность. Это не работает, когда и без того утекло непозволительно много воды. Оттягивать просто нет смысла, ибо слишком долго держать всё в себе неправильно. Пора вызволиться из этих удерживающих оков, вскрыть грудную клетку и вручить в руки Хёнджуну своё сердце — самое настоящее, живое и бьющееся только ради него. Сынмин не знает, будут ли чувства взаимны, захочет ли Хан получить такой подарок или этим действием он только окончательно всё испортит, но в одном уверен наверняка: сдерживаться — затея невыносимая, как показала практика. Понимание того, что у него нет возможности касаться, обнимать или целовать любимого человека, хотя тот и всегда находится рядом, подстреливает хлеще самого убойного ружья. Это всё равно что отбиваться от груши, которая в один прекрасный момент так или иначе прилетит тебе в лицо, ведь вечно избегать атаки попросту не хватит сил. Люди не вечны, у них есть предел существования, и они имеют свойство однажды исчезать, как по щелчку пальца, хотят того или нет. Не стоит думать, что жизнь длинна и чего-то необузданно бояться. Сынмин знает это не понаслышке, осознал и серьёзно задумался. Он жалеет, но уже будет исходить из того, что есть, ведь лучше понять поздно, чем никогда. Страх сопровождал его на протяжении всей жизни: он ввергал в необъятный ужас, сковывал разум и заставлял зубы стучать в бешеном ритме, что значительно изнуряло. Хуже не придумаешь. Сынмин устал быть трусом, устал тревожиться, робеть от неизвестности и рвать волосы на затылке. С него хватит. Переживать будет уже тогда, когда в самом деле случится что-то плохое. Он не хочет заглядывать наперёд и ставить на себе крест, даже не попытавшись проникнуть в чужую душу, но всё же надеется на лучшее. Надеется, что Хёнджун не станет гнать его прочь с этими неуместными чувствами, и почему-то правда верит, что подобное не произойдёт. Желает не просто высвободиться от груза молчаливых чувств, которые роют бездонные дыры в его сердце и в придачу мозгу, а выйти из этой игры победителем. Выйти за руку с Хёнджуном. Эти два дня у него не было возможности повидаться с Ханом, не было возможности напомнить о том инциденте и, с замиранием сердца, поинтересоваться, а что ощутил в тот момент он. А ощутил ли вообще хоть что-то? Потому что Сынмин — да. Он задыхался в этих чувствах, его внутренности переворачивались и скручивались до размеров теннисного мяча. Во что бы то ни стало, ему следует сделать этот ответственный шаг. Он больше не станет убегать от кричащих эмоций, сбивающих вихрем всё на своём пути.

***

За окном пламенно горит солнце, переливаясь лучами на поверхности стен, а комнату обдувает шаткий вентилятор, установленный чуть набекрень из-за своего обессиленного состояния. Хёнджун неожиданно наведался в гости к обеду. Сынмин не ожидал застать его у порога в такой душный час, потому как и сам собирался заглянуть вечером и утащить приятеля пройтись куда-нибудь к полю, чтобы в конце концов поговорить. Выбрал такое время для этой прогулки, чтобы было комфортно и не жарко шаркать по утоптанной уличной тропе, но друг опередил его планы своим вторжением. О, конечно, только рад повидаться, но врагу не пожелал бы брести в конец деревни под палящим солнцем. Тем не менее, они сидят на диванчике в гостиной уже второй час, спасаясь от жары одним единственным потёртым вентилятором, который, к огромному удивлению, даже неплохо справляется с поставленной задачей: прохладные нотки долетают до лица и едва вспотевшей шеи, охлаждая и освежая. Предлагать пить чай было глупо — они бы просто сгорели, поэтому Сынмин угостил Хана бабушкиным лимонадом, который она приготовила буквально на днях. Напиток был охлаждающим, мятным и цитрусовым, со сладким послевкусием на кончике языка и приятным холодом кубиков льда на дне стакана. Они сидят на диване и смотрят незамысловатые передачи на экране кинескопа про умных обезьян, допивая содержимое графина, когда Хёнджун тихо подаëт голос, как делал это всегда. — Госпожа О, — окликает он старушку, сидящую на кресле-качалке и взирающую на всё ту же передачу, крутя ручную кофемолку, которая издаёт приятный и успокаивающий трескающий звук. Та оборачивается на него и кивает, давая понять, что готова слушать. — Не хотите ли вы заглянуть к нам в гости? Мама была бы рада с вами познакомиться, — скомкано продолжает он. Сынмин кидает чуть недоумëнный взгляд в его сторону, когда тот задаëт такой внезапный вопрос, но даже бровью не ведëт. Ему это предложение приходится по нраву, однако становится интересно, что думает на этот счёт бабушка. Та вмиг веселеет и мягко улыбается, не источая ни частички недовольства и не выказывая неодобрения. Она приостанавливает шум кофемолки и вежливо отвечает: — Ой, я только за! Новые знакомства — это чудесно, — её лицо сияет, а по глазам считывается искренняя, не напускная заинтересованность. Хёнджуна это особенно раззадоривает. У него словно камень с плеч спадает, и неловкий взгляд становится безмятежным и счастливым. — Правда? Ох, какое облегчение. Заходите прямо сегодня, вы не заняты? — он выдерживает паузу, словно не решаясь вываливать все мысли, а затем юрко добавляет: — С Сынмином! Она его любит, — заканчивает вполголоса, а Сынмин всё ещё глаз не сводит с его затеи, и подавляет рвущийся смешок. Хёнджун выглядит таким забавным, когда проявляет столько инициативы и старательно добивается поставленных целей, сейчас, видимо, по налаживанию отношений их близких людей. Он вообще значительно повзрослел, ибо раньше столько слов за минуту для него было бы рекордной цифрой, почти недостижимой. Хёнджун и его молчаливость — самый стабильный дуэт в этом мире, но, похоже, бывают и исключения. — Отличная идея. Но нельзя же ходить в гости с пустыми руками, тем более когда это новые люди. Какое я произведу впечатление? Я сейчас же быстренько наготовлю рисовых пирожков и угощу твою маму. Она любит рисовые пирожки? Кажется, что её воодушевлению нет предела, и она начинает взбудораженно и со всей присущей ответственностью готовиться к этому предстоящему моменту. Хёнджун растерянно бегает зрачками и чуть хмурит брови, не зная, как вежливо ответить на этот энергетический поток фраз. Учитывая, что он по натуре своей умиротворённый, немногословный и сдержанный, иногда не способный быстро реагировать на те или иные ситуации, впоследствии чего бессвязно пытается сформировать речь, но путается и запинается в словах — для него сложно переварить и устаканить это всё. — Любит… Но постойте, вам не нужно ничего готовить! Мама должна вас угощать, — пытается донести свои слова, но те словно растворяются в воздухе, когда женщина резко поднимается с места, откладывая кофемолку на стол и достаёт рис, намереваясь воплотить запланированное. — Мне несложно, я люблю радовать людей, — лишь коротко отвечает она и принимается за готовку. Хёнджуну больше нечего сказать, хотя он попытался еë отговорить. — Но… — взгляд, направленный на женщину, насыпающую в чашку рис, перемещается на сидящего рядом Сынмина, который прерывает его очередную, явно неудачную, попытку переубедить. — Бабушка — такая бабушка, — усмехается, отчего его глаза превращаются в полумесяцы. — Всё делает по-своему. Встревай, не встревай — всё равно слушать не станет, — весело произносит он, тихо хохоча, и вальяжно запрокидывается на спинку кресла, закладывая руки за голову, и устремляется в экран телевизора. Из-за шума программы бабушка, находящаяся на другом конце помещения, почти не слышит их галдёж. Она напевает какую-то спокойную мелодию и копошится со своими делами. Хёнджун расслабляется, и они продолжают смотреть телевизор, время от времени подливая лимонад в стаканы. Когда тесто приготовилось и уже успело настояться, они присоединились к женщине и помогли ей слепить пирожки, параллельно с тем много разговаривая на обыденные темы, смеясь над забавным шоу, крутящимся на одном из каналов, и просто весело проводя время. И вот пирожки спеклись. Старушка бережно уложила их в глубокую тарелку и накрыла сухим полотенцем, оставив остывать на столе. Время готовки заняло почти два часа, но с двумя помощниками удалось управиться в разы быстрее и она уже сидела в своём излюбленном кресле, в очередной раз разговаривая с ребятами. — Когда мы пойдём к госпоже Хан? — спрашивает Сынмин и зевает, глядя в окно. — По-моему, становится пасмурно, может, уже и не так жарко. Погода за окном действительно начинает приобретать холодные тона, а синие облака сгущаются и наслаиваются друг на друга, выглядя весьма грозно. — Не думаю, что пойдёт дождь, потому что в прогнозе его не было, да и редко у нас дожди бывают, особенно летом. Вот всегда тучи появляются, а потом рассеиваются, будто их и не было. Максимум поморосит. А раз ни жара, ни ливень нам не страшны, можем собираться. Сынмин согласно кивает и поднимается с дивана. Они берут в руки гостинцы и ключи от дома, выходят за порог и запирают дверь. Запах свежести сразу же ударил в нос и сопровождал их поход в дом на отшибе леса. Остывшее тепло обволакивало разум, а лёгкий прохладный ветер, который как никогда кстати, немного растормошил волосы Хёнджуна. Тени от деревьев великодушно позволяли прятаться от изредка просачивавшегося сквозь тучи солнца, которое всë же сжалилось и позволило всем спокойно дойти до места назначения, не иссохнув, как пустынные кусты. Мама Хёнджуна была крайне обрадована визиту госпожи О. Бабушка умела располагать к себе, и с ней никогда не было неловко, ведь она из тех людей, у кого абсолютно всегда есть вопросы, темы для долгих разговоров и прочие аспекты для поддержания беседы. Принесённые пирожки, за несколькими чашками ромашкового чая, исчезли с тарелки очень охотно. Бабушка немного удивилась историям госпожи Хан о том, что они с сыном создают лекарства из растений сами, а соцветия ромашек для этого чая собирали и сушили — тоже сами. Поделилась, что они этими самыми травами зарабатывают на жизнь, и даже подарила мазь от боли в суставах, за что старушка была ей непомерно благодарна. Мужчины сидели за столом вместе с ними, вслушиваясь в весёлые беседы и вставляя свои реплики. Они смеялись, вспоминали моменты из детства, наслаждаясь времяпрепровождением. Женщины рассказывали о себе немного, больше всего им было интересно обсуждать именно Сынмина и Хана: какие-то забавные истории из детства, порой нелепые, но всё равно самые приятные. Как оказалось, у них было много всего общего. Они разговаривали бесконечно, словно старые знакомые, а их дети в какой-то момент перестали вникать в женские темы про цветы, быт и жизнь в деревне, которые посыпались следом за рассказами о них самих. Они просто наблюдали с мягкими, лучезарными улыбками и были счастливы, что женщины нашли общий язык. Это ощущалось как сладкий клубничный топпинг в груди, как спокойствие, ламповый домик, полный волшебства, и вселенский уют. — Ладно, вы сидите, а мы сходим погулять, — произносит Хёнджун, сидя на стуле и устало потягиваясь. Они уже так давно находятся здесь за столом, что кажется, будто тело начало окостеневать. Два часа за чаепитием, трапезой рисовыми пирожками и бесконечно занимательными диалогами пролетели незаметно, но тело ощущает последствия этих посиделок. Следует размяться, походить, прохрустеться костями. — Не против? — обращается к Сынмину. Последний без сомнений машет головой и рывком вскакивает с места. — Пошли, — он указывает в сторону выхода, а затем оборачивается к женщинам, которые с интересом взирают в их сторону. — Хорошо проведите время, — вежливо бросает напоследок, и в ответ доносится доброе: — И вам, мальчики. Правильно, гуляйте, это полезно, — бабушка не упускает возможности напомнить о том, как важно вести здоровый образ жизни, и начинает подгонять их руками к скорейшему исчезновению из поля зрения. — Идите, идите, голубки, мы ещё посидим. Госпожа Хан весело хихикает со сказанного, а Сынмин непонимающе прыскает со смеху, но не решается придавать этому несуразному высказыванию большого значения. Он лишь взглядывает на не менее изумлённого друга, приоткрывшего рот в растерянности, но тут же решает сменить тему. — В общем, мы пошли… И они наконец ретируются к порогу, обуваются и выходят на улицу под многозначительные взгляды двух женщин, которые почему-то как-то подозрительно переглядываются и ехидно улыбаются, оставаясь за закрытыми дверями. Вечернее хмурое солнце, после исчезновения скопления серых туч, тут же озаряет пространство. Лучи осторожно ложатся по периметру дороги, переливаются на стенах обветшалого деревянного домика и играют с окнами, проникая за них. Протоптанная тропа ведёт на выход из так называемой территории ведьм, но ноги ступают в обратную сторону. — Сходим к ручью? — интересуется Хёнджун, безмятежно волочась вглубь леса. Сынмин удивляется. Он уже и позабыл, что где-то в чаще находился журчащий ручей. То, насколько много в деревне мест для посещения, неумолимо поражает. — Ручей? — тон вопросительный и неуверенный, почти сконфуженный. Память подводит, а существование такой локации совсем выпадает из головы. — Ты забыл? — звучит мягко, рассыпчато, как крошки печенья, и слегка лениво, но без укора. — Мы бывали там несколько раз в детстве. Это красивое зрелище, ради которого придётся немного походить, — сразу предупреждает он, засматриваясь на его лицо и дожидаясь реакции. — Прости, я едва ли припоминаю это место, но мне хочется его увидеть. Конечно, пошли, — О расплывается в чуть виноватой улыбке и воодушевляется, более живо семеня вперёд, когда Хёнджун, поправляющий воротник своей клетчатой рубашки, мягко ему улыбается. Трава невесомо щекочет щиколотки, проходясь по коже тёплыми касаниями. Благоухающий, сладкий и резкий запах кустарника жасмина закрадывается в нос и путешествует в лёгкие, оседая там пряной дымкой, после чего скоропостижно растворяется. Пчёлы-трудяги и шмели, сидящие на соцветиях алтеи, громогласно жужжат, собирая с тычинок пыльцу, а птицы на кронах деревьев звонко чирикают, прыгая с ветки на ветку, перешёптываются и наблюдают за двумя людьми с высоток акаций и сосен. Прямо у тыльной стороны ладони нежданно пролетает перламутровая стрекоза, чьи крылья шумно теребятся друг о друга от немалой скорости полёта, с которой она молниеносно проносится вдаль и исчезает за деревьями ели. Они ступают в чащу леса, сквозь изученный путь и необузданное количество цветений, кустов, деревьев, травы, сорняков и простеньких соцветий, радующих глаз. Атмосфера леса, как всегда, успокаивает и целует в обе щеки. Неописуемая природа живёт, царствует, цветёт и вселяет умиротворённость разуму во все времена. Это место — лучшая что ни на есть панацея. Птицы ведут светские беседы друг с другом или, может, с облаками, землёй и солнцем. Насекомые снуют в разные стороны, ведь у всех свои важные дела. А Сынмин пытается вдохнуть очаровывающий воздух до насыщения, но что-то преграждает попадание кислорода в лёгкие в полной мере, позволяя проникнуть только частицам, не более. Нечто внутри сковывает и не даёт расслабиться так, словно всё хорошо, на своих местах, как надо. Потому что всё не так, как надо. А чтобы было как надо, Сынмину следует открыть рот и завести важный диалог, который ни в какую не заводится, как старая, деформированная машина или бабушкина шарманка, отжившая своё. Они преодолевают ту часть леса, которая чётко отпечаталась в сознании О, и заходят в зону недосягаемости, что напрочь позабылась, затерялась в сознании и укатилась. И даже пока они идут там, по едва ли протоптанной тропе, сквозь высокую траву, колыхающиеся маки и маленькие ромашки, сознание продолжает уносить в те самые дебри, в которые пора было уже ступить. Дебри — это даже не про лес вовсе, а про дремучие страхи быть непринятым любимым человеком со своими неустанно лепечущими чувствами. Эти страхи призраками витают в голове и не дают продуху. Они гонят прочь любые попытки заговорить, пресекая их. Сынмин хочет быть сильнее, правда, старается заткнуть их своими словами, которые обязательно долетят до слуха того, кому были адресованы — Хёнджуна, те самые слова… Но пока что лидирует колкая тревожность, без устали поглощающая остатки нервной системы, и О с каждым днём сходит с ума от изобилия необходимости в прикосновениях к рыжим волнистым волосам и холодным рукам. В этих мучительных раздумьях Сынмин всю дорогу то размыкает губы, то отдёргивает себя от того, чтобы импульсивно коснуться чужого плеча и наконец озвучить заветное: «Мне есть что сказать. Послушай», и действительно продолжить, доведя до конца. Всю дорогу он прослеживает за Хёнджуном: за его походкой, покачивающимися волосами до плеч, жмурящимся носом и взглядом, очерчивающим обстановку. А затем слышит неторопливое и вялое: — Мы на месте, — и оторопело отпрянывает от периодического секретного разглядывания Хана, всматриваясь во внезапно появившийся ручей. Они выходят из-за густой растительности, и перед глазами простирается узенький ручей, волочащийся неизвестно насколько далеко вперёд. Неизвестно даже, сколько времени понадобится, чтобы дошаркать и узреть его устье. До ушей доносится размеренное и тихое журчание ручья, и Сынмин выходит из прострации, осознавая, что ноги топчутся уже на этой зоне, к которой они строили маршрут. — Вау… — тянет О, озираясь по сторонам и прослеживая за потоком продолговатого ручья. Немыслимо, что дорога до сюда заняла меньше получаса. Когда они обычно бывали здесь, то никуда не заворачивали, но если это сделать, то удастся запечатлеть такую манящую картину. — Мне порой нравится здесь сидеть, слушая музыку. Такая обстановка позволяет забыться или, напротив, поневоле углубиться в значение вещей, — безмятежно вещает Хёнджун и ныряет в карман клетчатой рубашки на груди, вынимая скомканный провод наушников, а следом за ним и старенький телефон с чуть пожелтевшим чехлом. «О чём же он думает?» — не понимает О, но ему очень хотелось бы это узнать. Хан смело ступает вперёд, усаживаясь подле ручья прямо на траве, и жмёт подушечкой пальца экран гаджета, включая музыку. Сынмин глупо таращится на его действия. Такой Хёнджун кажется безумно уютным и тёплым. Находясь в своей среде обитания, он всегда самый прекрасный. В любом случае прекрасный, но флора красит его ещё больше. В его ушах воткнут лишь один наушник, а между пальцев располагается другой, на расстоянии вытянутой руки, как бы приглашая присоединиться. О изумляется, но поддаётся этому предложению, ретируясь вперёд. Усаживается рядом, случайно задевая чужое плечо, и осторожно принимает проводной наушник, засовывая его в ухо. Хёнджун мирно вдыхает свежесть и устремляет взор в даль. Из травы выпрыгивает маленький сверчок и бесследно исчезает во всё той же траве, что колышется от завывания тёплого ветра. До сумерек, по ощущениям, остаётся всего ничего, явно не больше получаса, но почему-то хочется задержаться здесь, вдали от дома, сливаясь с красотой природы воедино. Хочется поставить момент на паузу и бесстыдно пялиться на приятеля, прикрывшего веки, который наслаждается и чувствует каждой струной души выбранную композицию. Сынмин слышит знакомый мотив, и его почти сразу осеняет. Медовые голоса льются из микродинамиков один за другим. Тоска и горечь в голосах артистов передают толику печали, поселяя её в сердца слушателей. В наушниках играет Day6 — I Need Somebody.

Привет, есть кто-нибудь здесь?

Где же хоть кто-нибудь,

Кто может ответить мне?

Всё беззвучно исчезает от меня больше и больше,

Без всяких причин,

Может быть это всё было ошибкой? Непониманием?

Может быть это был лишь сон, в котором мы смотрели друг на друга?

Что происходит? Почему у Сынмина так бешено колотится сердце? На его лице тут же застывает ужас. Этот кошмар наяву продолжает наносить черепной коробке нещадные удары, сминая её, пиная, разрывая и сжимая, как самую обычную картонную коробку. Хан непробиваемо смотрит на такой же смиренный ручей, как и он сам. Невозмутимо опускает поникшие глаза в воду, на отзеркаленное хмурое небо, и источает внезапную меланхолию. Весь его вид кричит о том, как каждая частичка души внутри трескается хрусталём вдребезги, в маленькие крошки и стёклышки.

Почему же я один?

Ведь вокруг так много людей.

Почему же я один?

Я так одинок, мне нужен кто-нибудь,

Я нуждаюсь в ком-то сейчас.

Привет, никого здесь нет?

Никого, кто смог бы принять меня?

Есть кто-нибудь здесь?

Бесшумно подойди ко мне,

Возьми меня за руку, без всякой причины.

— Эта песня мне напоминает нас, — понуро признаётся Хёнджун, и голос его безнадёжно содрогается, а плечи опускаются, сутулятся. — Так печально, не правда ли? — он молчит. Молчит и Сынмин, но внутри бьётся в саднящей истерике, как самый неуравновешенный пациент психологической больницы. — Не было ни дня, чтобы я не думал об этом… — губ касается кривая, болезненная усмешка. Сынмин лопается воздушным шариком где-то в закоулках давно рассеянной души, которой почти лишился в Сеуле. Он ловко, но бережно, выдёргивает наушник, и Хёнджун повторяет следом, дожидаясь продолжения истории, которая невольно зашла в тупик ещё несколько дней назад. Он уже открыто подталкивает к этому диалогу, а всё естество сжимается в маленький ком, и, наверное, не только у одного Сынмина. Пора уже раскрыть все карты, пора перестать причинять боль обоим своим страхом. Пора стать сильнее своей слабости. — Я тоже… — признаётся полушёпотом, а глаза Хана поднимаются с земли, сверкая бликами на уровне его собственных. Опущенные веки цветных очей вызывают в груди необъяснимый трепет и неистовую грусть. Он хочет сознаться во всём этим невинным и бесконечно важным глазам, доверить каждый секрет и выдать абсолютно каждую тайну. — Сеул оказался до мозга костей далёким городом, чертовски чужим, каждый его миллиметр пропитан гнилью и серостью. Это так ненавистно, — отчаянно вздыхает он, а затем смотрит внимательно прямо в душу и чувствует злость, отчаяние, досаду и вообще всё, что только можно намешать в адский котёл. Говорит идиллически, обречённо: — Хёнджун, тебе лучше не знать, сколько бессонных ночей я провёл после отъезда: сколько плакал, умолял родителей вернуться, сжирал себя изнутри, томил надеждами, добивал и трещал по швам. Как часто я видел твои иллюзии, приходящие ко мне во снах. Как после них не хотел просыпаться, — с каждым словом дышать становится всё невыносимее, грудную клетку словно разрывает когтями, а на глаза так и напрашиваются слёзы. Хёнджун печально хмурит брови и выглядит настолько сожалеюще и рассеянно, что хочется прямо сейчас выстрелить себе в висок, чтобы больше никогда не видеть его таким. Его разомкнутые губы лаконично молчат, но весь вид так и кричит, что ему больно. Он выглядит разбитым и беспредельно сокрушённым, как падший глиняный сосуд, но слушает внимательно, вникает в суть сказанного, подчёрпывая из фибр души каждое событие прошедших лет, оставшихся одной открытой раной, гниющей уже многие годы. — Мне казалось, что это конец, думал, что меня уже не собрать по кусочкам, когда свыкся со всей этой неуютной обстановкой, но жить заставляли детские воспоминания. Жить заставлял ты: маленький, робкий, рыжий мальчишка с грустными глазами и донельзя пугливым, одиноким, но добрым сердцем, который освещал мне путь и делился сиянием так искренне, как никто и никогда. Хёнджун удивляется и невольно взирает с такой вселенской теплотой, лаской и скорбью, что его зрачками можно поджигать не только сердца, но и мир, сжигая дотла каждый участок зла и черноты. Тело Хёнджуна обездвижено, замуровано невидимыми цепями, и он не может пошевелиться, источая чувства одними только глазами и ничем более, но ему тоже есть что сказать. Пушистые волосы развевает усиливающийся ветер, а телу становится чуть прохладнее из-за плавного перехода светлого вечера в тёмную ночь. — Я так и не нашёл себе друзей после тебя, веришь или нет. То ли не мог, то ли не хотел — не знаю, но думаю, второе. После тебя все казались такими пустыми, что появлялось желание бросать в них камни, как самый инфантильный и глупый человек на земле. И однажды я понял, что ни одно живое существо не способно заменить тебя. Никто. Таких просто нет на всём белом свете. А мне и не нужно никого больше… Сынмин откровенно тараторит и забывает дышать, под конец рвано вбирая воздух в лёгкие и делая передышку, хотя, вроде, он сказал всё, что хотел. Так странно осознать, что то, что хранилось под долговечным замком, наконец всплывает наружу. Становится легче, правда легче. Поделиться тем, что тянулось за ним изо дня в день, по кругу, преодолевая год за годом, что якорем утаскивало на самое дно и топило, — кажется, хорошая идея, у которой нет плохих сторон. Хёнджун смотрит так жалостливо, будто вот-вот заплачет и затопит ручей своими слезами, но, старается держать спокойствие, бросая уверенное, хрупкое, немного сломанное: — Я ждал тебя. Очень ждал, — в его блестящих и сдержанно намокших глазах виднеется маленький огонёк, стреляющий искрами. Подбородок пару раз весьма уловимо содрогается, а сухие губы остаются разомкнутыми, словно он желает что-то добавить, что-то личное и сокровенное. И, чуть помедлив, делает это. — Я так скучал… Слова, которые ощущаются как гром среди ясного неба, точнее, как солнце среди беспросветной мглы, обрамлённое маревом и сгустками туч. Хотя он и озвучил очевидное, что ощущали оба, но собственнолично услышать это напрямую — паранормальное явление, учитывая, как Хёнджуну не свойственно открыто выражать свои чувства. Он ведь всегда делал это скрытно, по-своему и так, как понимал только Сынмин. Словно это был его тайный шифр, язык или способ выражения привязанности, потому что по-другому не умел. И из-за этой короткой фразы, из-за этих трёх слов, О может поклясться, что слышит, как трещит его сердце, а ясная картинка перед глазами на долю секунды заметно размазывается. Хёнджун не двигается с места, не меняет выражения лица, не уходит и просто прерывисто хватает воздух и громко сглатывает. Ему тяжело, и это понял бы даже самый незрячий. — Знаешь, а я ведь раньше правда считал, что ты странный, когда мы были ещё совсем детьми, хотя вряд ли с тех пор что-то изменилось, — он издаёт ностальгический смешок и сильно закусывает губу, с напором взирая вглубь его души, протискиваясь в неё своей, не отступая ни на шаг. — Но это не оттолкнуло, ведь ты сразу показался не таким, как все те, кто обходил меня за километр, и я любил это. Я вцепился в тебя, должно быть, ещё в самый первый день, но покажи эту черту сразу, ты бы сочёл меня отчаянным или излишне доверчивым. Но я правда хотел верить хоть кому-то, потому что было жутко одиноко, хотя и страшно сближаться с людьми. Тебе же я хотел верить ещё больше, чем другим: ты подкупал. — Он часто моргает, нервничает, бегает зрачками, изучая эмоции на лице Сынмина и старается выловить и запамятовать каждую, чтобы определить, как эти слова на него действуют, что сотворяют с сердцем и чувствует ли он хоть что-то. Ответ очевиден: чувствует. И так много всего, что внутри взрываются хлопушки, конфетти и фейерверки, разливаются краски и начинается шторм. Разум заносит, словно лодку в водоворот, которая неизбежно тонет. Сердце ёкает, болезненно сдавливается, корчится и гремит, звеня колокольчиком у самых ушей и заставляя глохнуть. Сынмин впитывает чужие откровения, и на душе снова раскрываются раны: позабытые, полусросшиеся, с рубцами и уродливо торчащими нитками. Что-то определённо заставляет его ощущать фантомную боль одними только воспоминаниями об отъезде. Словами не передать, как горько слышать сердце Хёнджуна: наконец-то его мысли, чувства и трудности, с которыми он неуклонно столкнулся, подобные кораблю, встретившему айсберг. Его красные глаза с солёной пеленой, не выходящей за пределы, его губы — дрожащие, канувшие уголками вниз, и неумолимо шмыгающий нос — заставляют встрепенуться. Из-за этого по телу проходит тяжёлый электрический разряд: целая шаровая молния влетает внутрь и кошмарит нутро, каждый закоулок. Если Хёнджун скажет ещё хоть одно грустное слово, то успокаивать придётся уже Сынмина. О понимает, что на грани. Ещё чуть-чуть, и ринется вперёд, нарушая драгоценное личное пространство ведьмы. Вот только знал бы он, что Хан совсем не стал бы этому противиться. Душа трещит со скрежетом, кровь стынет в жилах, а руки борются с разумом, дабы окольцевать худое тело. Хёнджун сжимает губы в полоску, на секунду запрокидывая голову, тяжёлую от откровений, назад. Он собирается с мыслями и скоропостижно продолжает повесть. — Я действительно считаю тебя солнцем, потому что больше никто и никогда не заступался за меня и не пытался очистить моё имя, кроме одного только удивительного мальчика с большой обидой на весь мир, и всё из-за меня. Волшебный не я, Сынмин, волшебным всегда был ты. — признаëтся он, а Сынмин слышит его уже вполовину, потому что пульс отбивается громкими ударами в самих ушах и глушит звуки. — Самое забавное, что больше никто так и не подходил ко мне без опаски во взгляде. Я по-настоящему привязался и дорожил одним тобой, ждал тебя всё это время, ведь однажды сказал, что буду, и сдержал слово. Иногда думал, что всё напрасно, бессмысленно, но надеялся. А поцеловал, потому что ты мне так сильно нравился, что хотелось эгоистично устроить беспорядок, остановить мир, украсть тебя, предложить сбежать, лишь бы ты оставался и никогда не исчезал. И, возможно, это и сейчас осталось так: я всё ещё не хочу тебя терять и всё ещё тебя люблю. С громогласным лязгом сознание Сынмина укатывается в бездну и теряется в кустах голубики. Глаза ошарашенно распахиваются, брови-домики излучают тревогу, а маленькие зрачки, размером с точки, устремляются с откровенным изумлением. Губы размыкаются, но миллион слов застревает в глубине. Он хотел признаться раньше, но всегда немногословный Хёнджун опередил эти намерения и уничтожил какую-то частичку Сынмина данными фразами, (в хорошем смысле, конечно же), заставив опешить. Какой же О медлительный и трусливый по сравнению с отважным Ханом — его самым сильным мальчиком в мире. Пусть он и казался со стороны пуще холода станции «Восток» в Антарктиде, пусть фыркал на подозрительных людей, как неприрученный котёнок, но внутри дорожил одним только любимым человеком и их прочной связью, которую никогда не забывал. Ведь именно Сынмин был тем, кто показал ему, насколько можно быть счастливым, разделяя одну пачку мармелада на двоих. — Сынмин, прошу, ответь, что между нами? Голос осипший и уставший, но хранит в себе надежду и искреннюю веру. Отчаянный и разбитый, но всё ещё опознанный, слышный. Злость на собственную трусость захлёстывает голову Сынмина и вытесняет вечно движущий разумом страх. В мозг вдаривает волна энтузиазма, и ярким пламенем горит жажда дать чёткий ответ, а также мечта любить Хёнджуна вечность, ни на шаг больше не отходя от него. Яростное желание доказать свою зрелость и ответственность добивает окончательно. Он больше не станет прятаться в тени из-за своих никчёмных опасений; он не тот Сынмин, что раньше. И единственное, за что он ощущает вину, так это за то, что нарушает негласное правило касательно неприкосновенности своим поцелуем, от которого кровь начинает бурлить, а сердце забивается, как умалишённое. Он подаётся вперёд настолько молниеносно, что Хан не успевает ничего осознать, и его глаза застывают в состоянии двух больших монеток. Но когда он чувствует на своих губах мягкие губы Сынмина, то прикрывает веки, и одинокая солёная капля таки срывается с уголка глаза и мчится по щеке к подбородку. Она не горькая, а счастливая, и солёная и сладкая одновременно, символизирующая внезапное облегчение. Сынмин трепетно и нежно касается его шершавых губ, останавливается и замирает, а всё вокруг ставится на паузу: только речка продолжает течь, насекомые шуршать в траве, а ветер насвистывать свои песни. Он нехотя отпрянывает спустя полминуты, прекрасно понимая, что раз его жест не отвергли, значит, он уместен. Настолько плавно, неспешно и осторожно разрывает поцелуй, что кажется, будто он боится испортить момент и вообще всë любым своим неверным движением. Всё внутри скручивается от чувств, и прикованный к земле взгляд поднимается на лицо Хана, находящееся в радиусе нескольких сантиметров. Он, недолго думая, тянется к его щеке и аккуратно оглаживает скулы большим пальцем, настолько бережно, словно они хрустальные. Всматривается в родные, пьянящие глаза с разной радужкой, которые кажутся донельзя умиротворёнными и благодушными, с теплом раскалённого камина. Не удерживается, притягивая его к своей груди с жадным увлечением, обхватывает ладонями затылок и зарывается в медные локоны пальцами, утыкаясь носом в шею, млея. Он обвивает талию и умещает ладони на позвонках, ощущая, насколько Хёнджун крошечный и то, как часто бьётся его сердце. От него пахнет, как всегда, тонкой, ненавязчивой примесью соцветий, лавандой и чем-то хвойным. Должно быть, этот запах не выветрился после того, как он работал с сушкой трав для продажи. От него всегда веяло чем-то древесным и волшебным, терпким, свежим и бесконечно родным. Сынмин вдыхает лесной запах его тела с нотками магии и разбивается вдребезги, когда ощущает на своей спине пронизывающие до мурашек каждую клеточку тела любящие поглаживания. Хёнджун горячо дышит ему в шею, опаляя своим дыханием, и Сынмин ощущает себя на правильном месте, в своей тарелке, с которой его однажды сдвинули. Он знает точно, что готов просидеть так целую вечность, и от этого осознания неистово хочется жить. — Прости, — шепчет Сынмин прямо у уха, и Хан продолжает его чувственно поглаживать, ещё больше зарываясь в тепло родных плеч и ныряя в ключицы. — Не знаю, за что ты извиняешься, но я прощу тебе всё, — коротко и решительно отзывается он, не намереваясь отстраняться. Из-за этого у О внутри что-то колет, словно сердце — это игольница, и его можно безбожно закалывать иглами; оно стерпит любые капризы, а от трепещущих уколов будет получать наслаждение. — Я не спрашивал разрешения на… это всё, — Хёнджун перестаёт водить незамысловатые узоры на его спине сквозь ткань футболки и серьёзно встревает, чётко произнося каждое слово: — Больше никогда не спрашивай, хорошо? Твоим прикосновениям я всегда был и буду только рад, — Сынмин осторожно выпускает его тело из терпкой хватки и улыбается, не смея переносить взгляд на что-либо другое, ведь чудеснее Хёнджуна он всё равно ничего не сыщет. Он волшебный даже без магии. Темнота, заполонившая пространство под стрекот сверчков, мешает разглядеть обворожительные и самые близкие черты лица. — Ты такой любвеобильный, я и не знал, — слова резво выпрыгивают из уст. О затем задумывается, очерчивая взглядом мирное и безмятежное лицо Хана, чьи глаза начинают всё медленнее и медленнее моргать из-за сонливости, и даёт важное обещание размеренным тоном: — Клянусь, что больше никогда не заставлю тебя чувствовать себя одиноко. Поверишь мне? — осмеливается на такие громкие слова и замирает в предвкушении. Хёнджун часто моргает и облизывает губы, собираясь с мыслью, которую выдаёт почти сразу, приковывая обомлённый взгляд в самую сердцевину естества. — Ты всегда только и делал, что спасал меня от затерянности и отшельничества. Я всегда тебе верил, и ты ещё ни разу не подводил меня, — твёрдо и стойко утверждает Хан, уверенный в своих словах до посинения, выглядя как никогда убедительно, серьёзно и искренне, и О не может поверить в то, что он всегда выгораживает и оправдывает его. — А как же те одиннадцать лет? — напоминает, ожидая услышать в ответ хотя бы толику осуждения, но получает лишь хриплое и благодарное, самое ласковое: — Но ты же вернулся. А это всё, о чём я мог мечтать. — Мягкая улыбка Хёнджуна в придачу к словам сглаживает все неровные углы, на которых Сынмин остро акцентировал внимание. Всполошённое сердце находит покой, укутывается в кардиган и засыпает, больше не тревожась. Вряд ли оно теперь будет ежедневно получать огромную горсть паники, когда самый главный источник накручиваний наконец урегулировался. Они возвращаются домой в сумерках ночи, обходя спящий лес, накрытый огнями небесных тел. Где-то вдалеке им приветливо машет луна, а звёзды мерцают и барахлят, словно неисправные, но самые живые, как и сами Сынмин с Хёнджуном. И пока они держатся за руки, словно так должно было быть всегда, будто всё на своих местах, им больше не о чем больше думать и бояться, нечем забивать голову и безбожно тереть свой мозг на тёрке в труху. О больше не чувствует чрезмерной печали и всепоглощающего ощущения недоказанности, выгрызающего в мозгу бездонные дыры, когда бредёт по тёмному размашистому лесу в компании любимого человека, от которого больше не придётся скрываться и сдерживаться в порывах до одури желанной нежности. Он больше не будет томить их обоих этой мучительной игрой в молчанки. А Хёнджун больше не чувствует боли, когда явственно осознаёт, что близкий и самый родной человек действительно больше не покинет и не оставит его на такое необузданно катастрофическое количество лет, а будет рядом. Хан и вправду в какой-то степени луна, ведь на ней холодно, и его руки всегда сохраняли именно такую температуру. Но Сынмин — доброе солнце, которое отогреет его своим теплом во что бы то ни стало. Ведь абсолютно каждой хмурой луне нужно своё лучезарное солнце. Иначе им никак не выжить.