Speak to me

      "Один"              Боль горит во всём теле, разбуженная, разъярённая.              "Два".              Ни на мгновение она не уходит. Только меняется от тянущей и монотонной, если замереть, боясь даже вдохнуть, до острой, колюще-режущей, если не делать этого. Вот и всё разнообразие, которое доступно теперь.              "Три".              Спайк устал.       Светлые боги, как же на этой земле он устал.       Как же ему хочется просто уснуть. Просто... не быть в этом поломанном теле какое-то время.              "Четыре".              Сон облегчения не приносит.       Боль нагоняет его и там, вплетаясь в вереницу бессвязных картин, подстраивая их под себя и обретая новые грани.       В снах тело Спайка заново выворачивает снова и снова, и он просыпается, мокрый от противного липкого пота. Просыпается только для того, чтобы кошмар продолжился наяву.              "Пять"...              Спайк слишком хорошо знает, что у любой пытки есть два образующих фактора. Интенсивность, понятная всем. И длительность. Не крикливая и не кровавая, незаметная на первый взгляд, но до края доводящая куда вернее.       У любой выносливости есть предел.              "Ш-ш-шесть".              Спайк ломается на шестой день.       Гордость тешит разве что факт, что с попыткой сделать с этим хоть что-то удаётся дождаться ночи.              "С-с-семь".              Боль – не единственное, что горело в нём всё это время.       Спайк не может нормально спать.       Спайк не может нормально двигаться.       За все эти дни Спайк не видел ничего, кроме слабо зеленеющих в болезненном сиянии кнопки на бойлере тюбиков с каплями. Глаза перестали неконтролируемо течь, но любой свет по-прежнему отдаётся нестерпимой резью.              "Во-о-осемь".              Еда, спрятанная за завесой плотных бинтов, теряет половину очарования. Даже обоняние её не спасает.       От того, как Спайку хочется просто, дьявол возьми, покурить, у него дрожат пальцы.              "Де-е-евять".              Мышцы всё время жжёт и тянет изнутри. Тело, привыкшее к регулярным нагрузкам, требует свежих эндорфинов. Перегрузок от резких разворотов катера, тренировочного боя с тенью, хоть просто обычной прогулки...       Но всё, на что Спайк способен, – это покорно сидеть на диване и слепым котёнком тыкаться в поля баз архива.              "Десять!"              Хватит! Хватит, хватит, хватит!       Мозг уже кипит внутри черепной коробки от попыток восстановить порядок перемешанных слов, произнесённых нечеловечески-безэмоциональным тоном, иногда по буквам. Глядишь, скоро пар из ушей повалит.       Чёрт, этот голос уже и во снах Спайку слышится, сам по себе – издевательство.              "Одиннадцать".              Шершавое дерево посоха, уложенного одним концом на спинку кресла, а другим – на перекладину перил, чуть саднит в ладонях. Правое плечо, опухшее несмотря на потребляемые по расписанию антибиотики, горит адским огнём, даже не принимая нагрузки. И дьявольскими клиньями из той же преисподней раскалывает изнутри рёбра, когда тело, висящее ровной планочкой под углом к полу, меняет этот угол.              "Двенад... цать".              Но если как следует зажаться... Если заставить все мышцы служить каркасом в помощь сдавшим костям, если держать себя ровно-ровно, раз за разом пресекая желание малодушно провиснуть... Тогда боль будет сильной, но равномерной. Почти выносимой.       Тогда можно будет позволить себе хоть немного движения...              "Трина... ад... цать".              Тяжело дышать.              "Четыр... над... цать".              Боль пронизывает и левый бицепс тоже, но это другая боль. Почти приятная. Усталость хорошо поработавшей мышцы.              "Пят... над... цать..."              Кровь стучит в ушах. Ещё пару раз – и придётся сесть, чтобы, сорвавшись, не упасть на спину.       Но пока...       Спайк сжимает зубы.       Сквозь напряжённые связки прорывается сипящий свист.              "Ш-ш-шест... над!.. цать!..."              Пока он может позволить себе что-то привычное, ещё чуть-чу-уть...              – Спайк. Чем ты, по-твоему, занят?              Или нет.              Низкий голос напарника пробивается сквозь отрезавший Спайка от мира гул в голове так неожиданно и так холодно, что по разгорячённой спине пробегают мурашки. Парень замирает, сделав слишком резкий вдох. Садится. И, уже медленно и осторожно, вдыхает ещё раз.              – Не спишь? – выдыхает он вместо ответа.              – Как слышишь. Спайк, какого чёрта?!              Парень и без зрения знает, какое суровое у Джета сейчас лицо. Дьявол. Вот только нотаций ему не хватало!              – Пытаюсь не потерять форму. Ту, что осталась. Доволен?              – Теперь это так называется?! Спайк! У тебя дренаж в правой руке. У тебя сломаны рёбра. Ты еле дышишь. Твои хрипы даже из коридора слышно!              Джет рычит эти слова рублено, камнями роняя их на душу. И оставляет давить в тишине, не произнося ничего больше. Спайк глубоко выдыхает. Снова ищет левой ладонью посох над своей головой.              – Да. Спасибо, что напомнил.              Шаги приближаются тихо, но уверенно. Джет явно не в настроении отставать.       Шершавое дерево мягко ложится в руку. Спайк совершенно не собирается уступать тоже. Его не за распространением детской порнографии застали, в конце-то концов. Тренироваться, пусть и с побочными эффектами, – не преступление.              – Спайк, – голос напарника всё же становится мягче. Как всегда, когда он ещё пытается достучаться до разума. – Ты не поддержишь текущую форму, дёргая себя в таком состоянии. И уж точно не дашь восстановиться той, которая была. Тебе нужно время. Я искренне считал, что ты не можешь этого не понимать.              Спайк не удерживает короткий смешок.       Время... Времени у него предостаточно.       Чего ему действительно не хватает – так это того, что поможет убить это время и не свихнуться. И потому взывать к логике бесполезно уже сейчас.       Ему нужны хоть какие-то впечатления в мире, где не осталось ни света и цвета, ни дня и ночи. Ничего, кроме боли и безрадостной черноты.       Ему нужны сигналы от напряжённых мышц. Нужно ощущение воздуха на влажной от пота коже. Нужен вызов, выход жажде превзойти себя там, где ещё может. Чёрт возьми, ему нужно движение!              – Ну, уж прости, что не оправдываю высоких ожиданий.              Может быть, Спайк и не хотел бы сейчас огрызаться. Да только что ему ещё остаётся?       Пальцы правой руки крепко сжимают древко, пока левая проверяет, не свалился ли ещё со спинки кресла его нестабильный конец.              – Даже не думай, Спайк. Отпусти палку.              Требование бьёт под дых. Не слова – интонация. То самое ледяное спокойствие, с которым после коротких, но эффектных Спайковых заварушек Джет советовал загнанным в угол преступникам сдаться – и они, бывало, сдавались. То, от которого что-то резонировало в груди, и в животе приятно тянуло холодом. До тех пор, пока при обсуждении стратегии или разборе полётов Джет не использовал это выражение против него.       Спайк садится на колени, разворачиваясь к напарнику – левая ладонь перебирает по дереву посоха. Может быть, он и не видит Джета, но знает, что тот сейчас смотрит ему в лицо. Спайк усмехается.       Напарник как никто другой должен знать, что интонация "я Чёрный Джет, и ты будешь делать то, что я скажу" на Спайке не работает.              – А если нет? Тогда что́?              В тишине следующих мгновений Спайк слышит сдвоенное дыхание. Частое и шумное от недавней нагрузки, беспорядочное от боли – своё. Глубокое и очень равномерное – чужое. Когда Джет всё-таки говорит, голос его становится очень тихим. И почти неестественно ровным.              – Сумасшедших, которые выковыривают "червячков" из вен, пилят "заражённые" пальцы или "очищают" тело кислотой, привязывают. Если ты, как сумасшедший, продолжишь заниматься саморазрушением – мне тоже придётся тебя привязать.              Сперва Спайк не понимает того, что слышит. Мысленно разбирает безэмоциональные фразы на слова, пытаясь вспомнить значения каких-нибудь устойчивых выражений, которые из них можно составить. А потом в нём что-то ломается. С тихим, почти жалобным треском. Сердце пропускает удар с простым осознанием: смысл в словах напарника был самый прямой. Джет не угрожает ему, нет. Ставит перед фактом.       Ногти со всей силы впиваются в дерево посоха. Спайк захлёбывается вдохом. Чувствует, как сердце глухо, редко и почти больно бьётся об рёбра. Как кровь снова пульсирует в ушах.       Сквозь завесу этого шума пробивается шорох резины подошвы об пол. Джет останавливается в паре шагов.              – Не здесь, не к дивану, – продолжает он так же тихо. – Койка в каюте для этого больше подходит. И ты будешь по-прежнему слепой. И горящий от боли. И привязанный. Не способный навредить себе, но и в компьютере себя развлечь уже не способный. Без возможности даже почесать собственный лоб. Если будешь и дальше вести себя, как лошадиная задница.              В крови Спайка закипает ослепительная белая ярость.       Это кажется до смешного знакомым. Он уже слышал эти фразы не так давно: в своей любви к старинным кинофильмам Фэй открывала для себя когда-то культовый "Убить Билла". Практически теми же словами какой-то мужик там давал героине выбор между фонариком в гроб или слезоточивым газом в глаза, прежде чем в любом случае закопать её заживо. "И всё на этом"...       И Спайк задыхается, рвано, панически втягивая воздух, как лежащая у будущей могилы Беатрикс Киддо.       И Спайк, как она, слишком ясно осознаёт, что ничего не сможет с этим сделать. Что он не в состоянии ни сопротивляться, ни даже сбежать с "Бибопа" в город на пару дней, как после ссор с напарником делает обычно.       И Спайк бы смотрел с той же ненавистью – смотрел бы так, чтобы ненависть эту не остановили бинты повязки. Чтобы она прожигала воздух. Чтобы призывала всех демонов марсианского Ада на человека, который делает это с ним. Если бы не...       ...Джет.       Джет!       За что?!       Спайк сжимает губы в плотную тонкую линию. Это больнее, чем он мог представить. Больнее, чем от кого бы то ни было...       Спайк поворачивается повязкой туда, где, по прикидкам, должно сейчас быть лицо напарника. Каким-то шестым чувством он знает, что тот тоже смотрит в завязанные глаза.              "Ты никогда не наслаждался моим несчастьем. Почему теперь?"       "Понимаешь ли ты, цитируя Бадда, что с этим выбором тоже кладёшь меня в землю? Что я и так заперт здесь, как в душном и узком гробу? Что я ничего не вижу уже неделю?"       "И что я не знаю, когда это всё закончится, и закончится ли хоть когда-нибудь?".       "Что я бы не стал нарываться на лишнюю боль, если бы не было, ради чего?"       "Что я даже выплакаться не могу по-человечески? Даже в своей каюте, даже один".       "И что я никогда не выберусь, если мне только и останется, что вот так вот скулить, утопая в жалости к себе?.."              Джет подходит ближе, металл протеза глухо стучит совсем рядом об лёгкое дерево. Спайк чувствует этот взгляд кожей. Он уже знает, что своим напряжённым молчанием не отвратит неизбежное.              – Ну? Так что это будет?              В тишине Спайку кажется, будто он падает. Будто в катере снова пробили бак, и он готов сгореть в атмосфере несчастной Земли. Будто в груди что-то ломается с хрустом и торчит острыми, болезненными обломками. И это не рёбра. Может быть, гордость. Может, внутренний стержень.       Парень чувствует, будто лёгкие заполняет морская вода. Почему иначе между рёбер так тяжело, так трудно дышать и всё так щиплет внутри?       Спайк поднимается, сдерживая болезненный скулёж. Стоит пару секунд, незряче глядя на Джета. Тот молчит в ответ – только спокойное, взвешенное дыхание слышно прямо по курсу.       Спайк разворачивается, опустив руки. Бредёт к дивану как можно прямее, проверяя дорогу ногой. Ему по-ребячески хочется упасть на сломанный бок: больно до хрипа, даже для отключки – если повезёт... Только вот о саморазрушении напарник выражался предельно ясно.       Парень напряжён в каждой мышце, показательно аккуратно укладываясь лицом к спинке. И чувствует он себя так, будто под прицелом ружья сам ложится в собственный гроб.       Воздух всё никак не идёт в лёгкие.              "Мудрое решение", – всплывает в уме продолжение сцены из фильма. Спайк не удивится, услышав то же из-за спины.       Слышит – глубокий выдох, приближающиеся шаги, шорох дна кружки об стол и шуршание одежды. Джет не уходит. Его взгляд в спину давит, только подливая масла в горящий под кожей огонь досады и раздражения.       "Что ж ты тянешь меня за яйца? Ты выиграл, молодец. Добивай уже".              – Прости меня, Спайк. Спасибо тебе.              И этого парень снова не может понять. Не понимает, почему Джет говорит всё это, если считает себя в полном праве. Не понимает, за что благодарит. Не понимает, почему в его голосе вновь проявились хоть какие-то эмоции и почему там теперь столько горечи.       Спайк совершенно не в настроении просить пояснений.              Осознание приходит с прикосновением. С безмолвным сочувствием, с которым костяшки пальцев проводят вдоль позвоночника. Спайк порывается оттолкнуть ладонь от себя, зажаться, закрыться... И вдруг вспоминает, что так же виновато Джет гладил его руки под плотной тканью – в больнице, когда ему всё-таки пришлось его привязать. Когда он переживал об этом едва ли не больше, чем сам напарник.       Останавливает Спайка незваная мысль, что Джету сейчас, быть может, почти так же неприятно, как и ему. Что он прекрасно знает, насколько делает больно, потому что этот меч имеет два лезвия. И что Джет, кажется, искренне рад возможности не делать ещё больнее, связывая парня откровенно против его воли.       Ослепляющая ярость стихает, оставляя за собой горькую чёрную гарь.              По спине вслед за пальцами пробегают мурашки.       Жажда ощущений, бурлившая все эти дни под кожей, требовавшая движения, кидавшая в кипяток и ледяной душ, притихает на мгновение, заявляя: это её устраивает тоже.       И Спайк с удивлением обнаруживает, что он с ней согласен. Что ему хочется этого контакта. Что он скучал.              Глупо. Джет прикасается к нему по меньшей мере дважды в сутки: утром и вечером, которые не отличаются для Спайка совершенно ничем, – когда помогает обработать антисептиком рану. Иногда ещё поправляет давящую повязку, которую Спайк не всякий раз справляется нормально себе наложить. Периодически они сталкиваются пальцами, если Джет пытается что-нибудь дать ему в руки. И Спайк не может даже сказать, что это чем-то отличается от их обычной жизни, где почти все прикосновения имеют вполне логичную причину и ничего не значат. Джет не из тех, кто выражает свою привязанность телесной близостью почём зря. Даже если они одни.       Но зато, если они одни, Джет смотрит. Цепляет напарника взглядом, проходя мимо или просто занимаясь своими делами в той же комнате, – и останавливается, чтобы понаблюдать. За тем, как Спайк тренируется, отвешивая воображаемому противнику одну серию ударов за другой. За тем, как он разбирает и чистит оружие, не делая длинными пальцами лишних движений. Иногда Спайк красуется, замечая это: проводит особенно сложную комбинацию атак и отходов или "змейкой" пропускает какую-нибудь мелкую деталь между пальцев – и неизменно слышит за спиной короткий смешок. Иногда он приподнимает бровь или уголок губ, глядя в глаза, и встречает ответную полуулыбку.       Теперь Спайк не видит этих взглядов и не может смотреть в ответ. Да и, сказать по правде, не делает ничего такого, за чем интересно было бы наблюдать. И вообще... не так уж и часто Джет остаётся с ним рядом в последнее время. От потусторонне-механического Дейвида за последнюю пару дней устала даже Эд.       Спайк никогда не придавал этим переглядкам большого значения. В отличие от прикосновений, они ни к чему не вели – просто отзывались мягким теплом в груди, и каждый продолжал заниматься своим делом. Спайк искренне удивляется, заметив, как много это, оказывается, привносило в его жизнь света.              Джет тяжело вздыхает за спиной и убирает руку, очевидно, решив, что напарник больше не станет с ним разговаривать. За годы совместной жизни он слишком хорошо запомнил: заставишь Спайка сделать что-нибудь силой – поссоришься с ним на неделю, не меньше...              Спайк не хочет ссориться. Он хочет тепла. Хочет ласки. Хоть просто доброго слова...       Спайк не простит себе, если это покажет. Джет только что отнял у него единственный доступный способ сбросить напряжение, пригрозив отнять вообще всё, что в его жизни оставалось хорошего. Так, будто это не тренировка была, а доза героина. И Спайк, конечно, понимает, что его действия были отчасти сродни опиатной зависимости: и по механизму работы, и по наносимому на ранних стадиях ущербу, – но... Обломки какой-то несущей конструкции в душе ещё держатся кое-как, тихо скрипя, что Спайк не должен хотеть утешения в принципе. И уж точно – не от Джета. Не после этого.       Опыт подсказывает, что со временем вставшая между ним и напарником стена растает сама по себе. Что через недельку-другую кто-то забудет о ссоре и по привычке спросит о еде или о работе. Через недельку-другую, которые Спайку предстоит провести без зрения, без обезболивающего, без любой другой возможности унять огонь в мышцах, а теперь ещё и почти без общения. Потому что с бо́льшими шансами Ад замёрзнет, чем сейчас шаг навстречу сделает Джет, такой же упёртый.              Стол едва слышно скрипит, освобождённый от веса. Спайк готовится выдохнуть, услышав шаги за спиной, но вместо этого скомканный плед вдруг исчезает из-под напряжённых коленей. И накрывает парня тёплым шерстяным полотном.              – Ты нужен мне, Спайк. Любым. Но пока у тебя есть ещё шансы быть здоровым и в меру счастливым – ты прости, я не дам тебе их продолбать.                            Спайк глубоко выдыхает, только заметив, что какое-то время не дышал вовсе. Видно, правду говорят, что ледяной круг в Аду тоже есть...              – Эй, Джет.              Оклик застаёт напарника где-то на полпути к камбузу. Удары жёсткой резины с магнитами в ней не слышны больше – подошвы лишь негромко скрипят, не отрываясь от пола. Судя по всему, теперь настала Джетова очередь задаваться вопросом, что у чертей сегодня случилось с погодой.              – Да, Спайк?              Парень ложится на спину, поворачивая к напарнику голову. Пальцы всё ещё подрагивают в неприятном послевкусии от накативших эмоций, которые он не в состоянии был контролировать. Зудящее нетерпение подначивает на очередную авантюру. Подсказывает, что сердитого Джета можно попытаться, например, смутить – и посмотреть, что будет.       Спайк поддаётся легко.              – Знаешь... – произносит он устало и тоже почти сердито. – Если всё, чего ты хотел, – это уложить меня в постель, то совершенно необязательно было мне угрожать.              – Угу, – бурчит напарник совершенно не убеждённо. – Как будто бы просто слов ты перед этим послушал.              – Нет, но ты знаешь способ. Тот, который устроил бы нас обоих.              Самое сложное – удержать на лице серьёзную мину, когда уголки губ упрямо тянутся вверх. Если это заметит Джет, дойдёт до него быстрее.              – Спа-а-айк, – тянет тот после долгой паузы с укоризной, которую можно почувствовать кожей. И парень не выдерживает, заходится прерывистым смехом. Это больно – смеяться. Но веселье мелкими пузырьками приятно вскипает в крови. Чёрт возьми, ему не хватало этого!              Где-то на периферии слышно, как Джет фыркает тоже, и это отзывается подзабытым уже теплом. Может, теперь Спайк и не видит взглядов, но эмоции в голосе – уже хоть что-то.              – Сам же говорил, что в таком состоянии тебе не до этого, – ворчит напарник, пытаясь скрыть неловкость за показным недовольством.              Спайк садится. Привычно уже заменяя подъём брови, склоняет голову.              – Что, если я ошибался?              Спайк не думает, зачем произносит это низким глубоким голосом без тени веселья. Он не знает, насколько далеко сможет зайти – сейчас, когда не то, что двигаться – говорить и дышать больно. Однако парень готов идти так далеко, насколько напарник ему это позволит. Потому что горящую внутри смесь отчаяния, скуки и нерастраченной энергии уже нет сил игнорировать. Потому что мысли тонут в мучительном мареве, но где-то в подкорке пушистым котёнком свернулось ощущение: что бы они ни делали, с Джетом всегда хорошо.       А в жизни Спайка теперь происходит так мало хорошего...              Джет не отвечает ничего сразу, но и не уходит молча. Спайк встаёт и, без понятия, где сейчас его посох, прощупывает путь носком ступни. Хочется положить руки Джету на плечи, уткнуться носом в ворот домашней футболки и почувствовать его ладони на своей спине. Спайк почти уверен, что напарник обнимет в ответ. Что он – удивлённо ли, смущённо или жарко – коротко выдохнет в лохматые волосы. И что дальше будет боль в рёбрах, в заживающем кое-как плече и в по привычке жмурящихся глазах, но вместе с тем будет тепло, спокойно и нежно.              Чего Спайк не ожидает – так это того, что вроде как беспрепятственно поставленную на пол ногу что-то остановит над самым коленом. И что в воздухе это нечто зависнет почти намертво, поддавшись невольному толчку, только когда и для парня равновесие уже безнадёжно потеряно.       Спайк успевает ещё испугаться неотвратимой встречи с полом, кое-как выставляя перед собой руки. Боль застаёт его раньше – со внезапной опорой под плечи. Спайк почти уверен, что на этом его желание так или иначе исполнится: он просто отключится и какое-то время не будет чувствовать вообще ничего... но нет, не судьба. Парень готов проклянуть свою устойчивость к всепоглощающей боли. Как ни прискорбно, у неё тоже есть свои минусы...       Каким-то краем сознания Спайк выхватывает, как с грохотом падает рядом магнитное кресло, как деревяшка стучит по полу, не зажатая больше между его спинкой и ящиком-столом... Как, заплетаясь, на автомате двигаются ноги, пока Джет отбуксовывает его обратно к дивану. Как кошачьи когти царапают изнутри рефлекторно зажмуренные изо всех сил глаза, как саднят закушенные губы и как трещат в агонии рёбра, когда спина мягко откидывается на диванную спинку.              – Как ты, приятель? Дышишь?              Спайка хватает только на то, чтобы коротко кивнуть, на проверку втянув носом воздух. Это резче и куда мучительней, чем было всю эту неделю. Спайк утыкается лбом Джету в ключицу, крепко обняв его плечи. Пальцы цепляются за жёсткий ворот рабочего комбинезона вместо домашней футболки. Джет тоже сидел допоздна. А Спайк за повисшей от боли ватной завесой шагов не услышал...       Парень чувствует, как металлическая рука напарника поддерживает его голову, зарываясь в волосы на затылке, а живая – с нажимом поглаживает здоровую руку. Чувствует слёзы в глазах под бинтами и сжимает зубы, в очередной раз убедившись в собственной слабости.              – Тише, с... Спайк. Тише. Не думай. Дыши.              И Спайк дышит, оставляя все связные мысли. Остаются только боль и чувство дежавю. Эти ладони уже держали его над тёмной бездной, перебирая непослушные пряди. Этот шёпот уже спотыкался об ласковые прозвища. И это спокойствие уже разливалось в груди от понимания, что Джет сочувствует, но не жалеет, даже если Спайк и достоин жалости.       С каждым прерывистым выдохом, которые парень даже не берётся считать, боль медленно, но верно оседает до привычного уровня.              – Живой? – нарушает тишину Джет, когда дыхание напарника выравнивается, наконец, и становится почти незаметным.              – Мгм, – подтверждает Спайк. И, вспомнив, о чём это всё вообще было, проводит носом вдоль напряжённой мышцы на Джетовой шее.              Тот останавливает его голову, положив руку на лоб.              – Не сейчас, Спайк.              Грустный вздох Джета резонирует с тоской в груди, поднимая её на поверхность опять.              – Почему?              – Тебе будет больно, – произносит Джет почти удивлённо, будто приходится объяснять очевидное. Спайк почти видит, как он поднимает рассечённую шрамом бровь.              – Мне всё равно больно.              – Не настолько. Не так, – говорит голос с железной уверенностью. – Спайк, я не собираюсь смотреть, как ты отключаешься рядом со мной. Из-за меня.              – Хах. Джентльмен, как всегда, – усмехается парень, сдаваясь. Когда Джет говорит таким тоном, бесполезно убеждать его сменить решение.              Живая ладонь напарника, погладив, покидает его плечо. Спайк успевает перехватить её, переплетает пальцы. Сжимает крепче в безмолвной просьбе, когда Джет пытается всё-таки забрать руку.              – На часах без шести два, – вздыхает напарник устало. – Мне нужно поспать. Тебе нужно поспать.              – Я не могу, Джет, – шепчет Спайк одними губами. И спустя какое-то время решается. – Пустишь... меня к себе?              Слова застревают сначала в горле, потом на языке и напоследок всё норовят стукнуться об зубы.       Это Джет когда-то первый притащил Спайка в свою каюту, устав слушать бессознательные крики. С тех пор Спайк ночевал вместе с ним не раз. И никогда ещё ему не доводилось просить разрешения вслух. Обычно хватало просто появиться на пороге с перекинутым через плечо одеялом и кинуть вопросительный взгляд.       В текущих условиях первое превращалось в непростую задачу само по себе, а последнее и вовсе переходило в разряд фантастики.              Шершавые от мозолей пальцы Джета сжимают ладонь.              – Прости, Спайк. Койка – не диван, конечно, но всё равно узкая. Я могу случайно толкнуть или придавить тебя во сне, и ничего хорошего из этого не выйдет. Сам знаешь, мне тоже снятся...              Спайку остаётся только вздохнуть и отпустить руку напарника. Почти сразу она возвращается на плечо. Поглаживает ободряюще.              – Ты справишься, парень. Не раскисай.              – Иди уже, – фыркает Спайк, устраиваясь опять лицом к стенке.              Где-то за спиной чуть шаркают шаги, стучит об пол широкий магнит кресла. И вдруг Джет возвращается. Глухой стук и шорох дерева по металлическому полу раздаётся параллельно дивану.              – Увижу тебя опять в компрометирующей позе с этой штукой – привяжу, ничего не спрашивая. Так и знай, – напоминает Джет, но уже без былого металла в голосе. Его призванное скрыть заботу напускное ворчание скорее веселит Спайка, чем раздражает.              В памяти всплывают плотная ткань на запястьях, дарящая тёплое чувство безопасности ладонь напарника на груди и холод металла у кисти, когда нервы Спайка всё-таки сдали. Внутренний голос тихонько подсказывает, что после осуществления своей отнюдь не гипотетической угрозы Джет не оставит его одного: иначе весь изведётся ведь, гадая, не стало ли парню худо. Скорее, попытается заняться своими делами, оставаясь в той же каюте. А это значит, что и Спайку будет, чем скрасить время. Что-то, что отвечает в нём за склонность нескучно жить, разгорается любопытством, прикидывая, сколькими путями и на что именно можно попытаться напарника спровоцировать.              – Занятная эротическая фантазия. Надо запомнить.              Спайк узнаёт хорошо знакомый шипящий вдох: Джет втягивает носом воздух, проводя рукой по лицу. Этот жест с приятной чёткостью рисуется в голове: Спайк достаточно часто видел его вживую.       Немного подумав, но так ничего и не сказав, мужчина шагает прочь.              – Хей, Джет?              – М? – отзывается напарник с интонацией, которую нельзя прочитать иначе, чем "ну, что ещё?!".              – В ту ночь, в больнице. Зачем ты переспрашивал о прикосновениях? Что бы ты делал, если бы тот, другой вариант оказался действительно правильным? Ты бы и тогда выполнил эту просьбу?              Спайк спрашивает серьёзно, без сарказма или веселья. Ему действительно интересно, и едва ли когда-нибудь ещё выдастся удобный случай спросить. Если, конечно, и это вообще можно назвать удобным случаем.              – Нет, конечно, – судя по голосу, Джета аж передёрнуло. Продумав так долго, что Спайк уже не надеется услышать что-то ещё, он вдруг продолжает, взвешенно и честно. – Наверное, я бы очень тогда расстроился.              – Даже так?..              – Мгм. За те несколько часов ты говорил и раньше, но тот раз был первый, когда – вроде бы, осознанно. А это... Я решил бы, что ошибся, и ты по-прежнему бредишь.              Спайка пробивает осторожным, но всё равно болезненным смехом. Где-то сзади, фыркнув, присоединяется к его веселью Джет. Парень смеётся в голос.       Это было совсем далеко от шутки, но в этом-то и весь смысл. Спайку удивительно радостно просто знать, что напарник понимает его так хорошо. Видеть его уважение, даже не предполагающее возможности, будто бы Спайк мог выдать подобное в здравом уме. И в очередной раз вспомнить, что его разум с ним, и всё обошлось. По большей части.       Не так уж всё и паршиво. Могло быть куда хуже.              – Ночи, Джет, – улыбается Спайк в спинку дивана, когда на смех не остаётся больше сил, и в лёгких снова появляется воздух.              – Спокойной. Завтра будет новый день, – отвечает напарник, потрепав напоследок буйные волосы.              "Новый день, ничем не отличимый от других. И, в общем-то, от ночи тоже неотличимый", – слышит за всем этим Спайк. Но прикосновение получается трогательно ласковым, и улыбка не меркнет совсем.              Быть может, этот новый день немного приблизит тот час, когда всё снова встанет на круги своя. Когда зелёная точка на бойлере в тёмной ванной перестанет расплываться в одном глазу, безудержно дрожать во втором и откликаться мучительной резью – в них обоих. Когда Спайк снова увидит солнце...                            Часа через два, отчаявшись уснуть, Спайк садится в постели. Нашаривает руками железный чемоданчик компьютера, выкручивает громкость на минимум и возвращается к таблицам с данными о трафике Земных Врат, монотонно надиктовываемые другом Дейвидом.