Феденька, сын боярский

После купания и плотного полдника Федя стал особенно вял и невыносим. Он тянулся, зевал так, что челюсть сводило, тер глаза пухлыми кулачками и беспрестанно ныл: то скучно ему, то подушка не так лежит, то духота в шатре "выматывает хуже работы". Молодёжь разбрелась по берегу: кто-то азартно играл в зернь, кто-то весело щебетал с девицами, а кое-кто, умаявшись, сладко храпел прямо под деревьями, в тени, на мягкой зеленой траве. Один Федя маялся, укладываясь то так, то эдак, как избалованный кот, которому всё не по нраву. — Боярин, ты уж лучше ляг в носилочки, отдохни, — нежно уговаривала няня, поправляя сбившийся ворот на его рубашке, — там прохладненько и подушечки мягкие — как на облачке будешь. А то устанешь, головка заболит… спинка затечет… а там и покачать можно, как в люлечке!  — Не хочу! Какая люлечка?! — рявкнул Федя, резко отдёргивая плечо. — Не смейте! Чтобы все таращились, как я сплю? Нет уж! Мне и так не тяжко! Он дёрнулся, подался вперёд, будто хотел встать, но тут же скривился, зашипел, схватившись за бок — тянуло и ныло, тело, избалованное мягкими перинами, не привыкло к земле. Хоть шатёр был устлан коврами и подушками, Федьке всё казалось мучением — будто он был принцессой на горошине. — Будут смотреть… — пробормотал, — обсуждать, смеяться… — Кто же посмеет, господин наш? — убеждала няня, обняв его за плечи, — Пусть только попробуют! Мы уж проследим! Тебе бы глазки сомкнуть, только чуть-чуть… — Я сам... могу... заснуть, — буркнул он упрямо. — Здесь! Но все в шатре ему было не по нраву. Спина вспотела, рубаха липла к коже, ложе казалось жестким и неудобным. Федька вертелся без конца: то подушку просил, то фыркал и отталкивал, требовал другую — и всё с таким сердитым, капризным видом, что няньки чуть не плакали от усталости. Они хлопотали вокруг, расправляли перину, взбивали подушки, махали полотенчиками от жары, нежно поправляли рубаху, а Федька только мешал: то садился, то снова ложился, пыхтел и злился, дёргал простыню. — Переверните ещё подушечку… эта сторона ужо нагрелась, — капризно тянул он, кривя губы. — Сейчас-сейчас, ясный наш соколик, — суетились вокруг него нянюшки, как привыкли ещё с самого детства.  Дома юный боярин их спал не иначе как в царских условиях: в мягкости, а иногда и с укачиванием и колыбельными. С самого рождения Федя был избалован до последней степени: если не спал он, не спал в тереме никто — ни батюшка-воевода, ни последняя дворовая девка. Всем домом водили вокруг него хороводы: носили на руках, баюкали, качали, пели песенки, поили из рожка густой кашкой и сливками, и иной раз и — ночи напролет. И теперь, повзрослев, Федька и не думал расставаться с этими утехами. Кровать дома в его горнице стояла не простая, а особая, резная, вызолоченная, обитая изнутри мягким вишневого цвета бархатом — гордость матушки и батюшки, но тайный стыд самого Федьки. Хоть он в этом никому и не признавался, но и никого чужого в свою опочивальню не допускал. Широкое, просторное ложе с высоким балдахином в изголовье и кучей подушек было поставлено на массивные полозья, как огромная колыбель. Полозья можно было застопорить, чтобы кровать стояла недвижно, но чаще их оставляли свободными — чтобы няни могли качать Федю прямо в кровати. Делать это было нелегко: Федька был мальчишка не худой, а видный боярский сын с телом мягким и пухлым. Но няньки терпели, потому что иначе — слёзы, истерики, капризы Федора, да строгие наказания от хозяев. Бывало, что после плотного ужина Федька, объевшийся, с раздутым животиком, ложился на свою мягчайшую постель, ворочался, капризничал, злился на слишком жесткую подушку или излишне колючее одеяло… и в итоге звал няню: — Ну ладно, покачай… опять сам не усну… и спой что-нибудь…  Вот и сейчас он ещё немного повозился, потом тяжело вздохнул и махнул рукой: — Ладно… пусть уж носилки… Там действительно прохладнее… и помягче… И вот, наконец, он улёгся в носилки — там было мягко, уютно, и дул свежий ветерок. Варя наблюдала все это, сидя тихонько в углу, и ей уже начинало казаться, что Федька и вовсе забыл о ее присутствии, но не тут то было.  — Варя! Иди сюда! Накрой меня! — вдруг рявкнул он так, что она вздрогнула от неожиданности. Она подошла, натянула покрывало на его пухлое тело, старательно разгладила края, опустив глаза, чтобы не встречаться с его надменным взглядом. — Вот теперь другое дело, — довольно протянул Федька, его глаза сощурились, и на пухлом лице появилась наглая ухмылка. — А теперь скажи мне что-нибудь ласковое… что ты, как глупая, молчишь? — Сла… сладких снов, боярин, — прошептала Варя, запинаясь. — Ну и поцелуй перед сном, а то я не засну, — приказал он, медленно поднимая пухлый пальчик с массивным перстнем и ткнув им в румяную пышную щеку. Стиснув зубы, Варя наклонилась и чуть коснулась его кожи губами. — Так-то лучше, — довольно протянул он, обмякнув на подушках. — А теперь стой тут. Никуда не уходи. Вот — веткой комаров отгоняй. Хоть какая-то польза от тебя. Слуги уже взялись за шесты и начали плавно покачивать носилки. — Не качайте, болваны! — сразу зашипел Федька, оглядываясь. — Я не маленький! Еще и перед всеми! — Тихо, тихо, — зашептала Малашка, оттесняя Варю и поправляя ему одеяло, — Никто и не видит. У тебя уже глазки слипаются, Федюша. Она склонилась над ним и тихо запела, ласково, чуть слышно: «Люли, люли, люленьки, Налетали гуленьки,  Прямо Феде в люленьку, Сели гули на края, Уронили перышка, Прямо Феде в люленьку…» — Не пой, — прошептал Федя, сжав зубы. — Я ж не дитя… — Конечно, ты наш самый взрослый, — мягко ответила она, и продолжила напевать и гладить его по еще влажным после купания кудрям. — Это только так, чтоб не скучно было… У Феди  уже не было сил спорить. Он чуть дёрнулся, что-то невнятно пробормотал, спрятал лицо в подушку. Тяжёлые носилки, вопреки Федькиному повелению, продолжали мягко покачиваться. Слуги едва дышали от натуги — качать их стоя на месте, в одну сторону, потом в другую, было куда тяжелее, чем просто нести. — Боярин-то не пёрышко, — шепнул один другому. — Нам бы хотя бы по очереди… — Цыц, — ответил второй, утирая пот. — Уснёт — отдохнём… Федя, уже полуспящий, всё же пробормотал в подушку: — Только… не качайте перед всеми… — Никто и не смотрит, наш ненаглядный, — прошептала Малашка, огладив его щеку, будто стирая с нее Варин поцелуй, — Спи, Феденька, спи… И он уснул. Под убаюкивающий скрип шестов, под шорох листьев, под напев нянюшки. А носилки всё качались, качались, как лодка на вечерней воде. Холопы уже переглядывались: руки налились свинцом, спины ныли, пот стекал по вискам. Один из них, самый молодой, осторожно склонился к Малашке: — Дозволь, поставим, матушка? Хозяин, гляжу, уж засопел, спит глубоко. — Не сметь, — строго ответила Малашка, не повышая голоса. Ее жесткий тон резко контрастировал с тем нежным лепетом, с которым она обращалась к Федьке, — Ишь, расслабились вдали от дома, все матушке-боярыне доложу! Будет спать до полночи — качайте. Будет спать  до утра — качайте. Наш боярин балованный, так уж привык. — Балован не то слово… да хоть бы легкий был… — пробормотал один из холопов, и остальные едва не прыснули от смеха, но тут же осеклись, наткнувшись на острый взгляд Малашки.  Федя во сне пошевелился, сдвинул брови. Один из холопов напрягся, но мальчик снова устроился на боку, обняв подушку, и забормотал что-то неразборчивое. *** Варя выждала ещё немного, чтоб Федька заснул покрепче, потом осторожно отступила в тень шатра, прикусив губу. Сердце стучало тревожно и зло. Она крадучись отошла от шатра и, убедившись, что никто не окликнул её, почти побежала по тропинке вдоль берега. Ваня стоял чуть поодаль, за кустами, опершись на ствол дерева. Его лицо было хмурым и напряжённым.  — Варя! — прошипел он, когда заметил её. — Ты что тут делаешь? Почему ты всё время возле него? Ты… ты… что это значит?  Она подбежала к нему и сразу схватила за руки, дрожащим голосом прерывая: — Тише! Слушай! Я… я должна тебе объяснить. Ваня, всё не так, как ты думаешь. Когда мы утром стояли на дворе, я пошла к нему, чтобы уговорить поехать на речку. Только, чтоб с тобою свидеться, ясный мой! Но он… он приказал ехать рядом. А потом как приехали, не отпустил меня, велел идти в шатер с ним. Заставляет делать всякое, будто я его девка… Угрожает! Говорит, что если я уйду или ослушаюсь, он сделает так, чтобы нас с матушкой выгнали из дома… он может, нажалуется батюшке, будто мы воровки или еще что… ты же знаешь, какое у нас положение… — на ее глаза набежали слезы.  Ваня побледнел, сжал кулаки. — Он шантажирует тебя? Этот жирный… этот… — Он задохнулся от злости. — Я знал, что он гадина, но чтоб так! Варя… Варюша, да уйди ты от него, пусть хоть сгорит всё к чёрту, я… — Нет! — перебила она горячо, глядя ему прямо в глаза. — Ты не понимаешь. Он… он издевается. Ему нравится видеть, как ты мучаешься. Ему нравится, что ты не знаешь, почему я около него. Если он узнает, что я рассказала тебе всё — он взбесится. Всё станет только хуже… Ты должен держаться спокойно, будто ничего не знаешь. Будто тебе плевать на меня… может, тогда ему станет скучно… Ваня молчал, только зубы стискивал так, что на скулах вздулись жилы. — Варя… это пытка какая-то. Смотреть, как ты… как ты рядом с ним… Я просто пойду и дам ему в холеную морду! И будь что будет! Она схватила его за руку: — Нет, Ваня, прошу тебя! Он взбесится. Тебе-то что — ты уедешь домой, к отцу и всего делов. А он на мне будет злость вымещать, и пострадаю не только я… моя мать… он и её не пощадит. А она больна, ты знаешь.  Ваня ударил по стволу дерева: — Давно бы уж уехал из этого гадюшника! Только ради тебя и терплю.  Она замерла, прикусив губу, и слёзы блеснули на ресницах. — Матушка… она… — всхлипнула Варя, — она ещё и говорит мне: «Терпи, доченька, ищи его расположения… авось, устроишь судьбу», — Голос дрогнул, и она вытерла слезу ладонью. — Но я… я только тебя люблю! Только тебя, слышишь? Я бы и смотреть не хотела на этого... этого  толстого тирана. Не то что замуж за него идти! Ваня схватил её лицо обеими руками и горячо, почти яростно поцеловал. Долго, с дрожью в пальцах и злой нежностью. Потом прижал её лоб к своему. — И я тебя, Варенька! Не бывать этому! Мама… она поймет. Варя, клянусь, я не оставлю это так. Я разберусь с ним. Пусть он хоть боярин, хоть князь, хоть сам царь! Пусть холопов натравит или своему отцу жалуется — мне плевать! Я не позволю, чтобы он издевался над тобой… и над нами. Она покачала головой, всё ещё прижимаясь к нему: — Ваня, прошу… только не горячись, пока не время. Нужно хорошо обдумать все, а пока потерпеть. Ваня сжал зубы: — Хорошо. Ради тебя — я потерплю. Но я придумаю, как прекратить это, обещаю. Он за всё ответит. Клянусь. Вдруг они оба замерли. На секунду повисла тишина. Но в ней вдруг что-то шевельнулось — осторожный шорох травы, слишком громкий, слишком быстрый, чтобы быть ветром. Варя насторожилась: — Ты слышал? Ваня кивнул. Из-за кустов мелькнул край юбки. Кто-то убегал, лёгкими, торопливыми шагами, цепляя подол за ветки. — Кто здесь?! — выкрикнул Ваня, всматриваясь в густые заросли. Но никто не ответил. Лишь листья чуть дрогнули, и всё стихло. — Уходим, — быстро сказала Варя, испуганно обернувшись. — Надо идти, пока нас не застали и пока он не проснулся. Они разошлись, каждый своей тропинкой, стараясь не оглядываться.