Преступление на двоих

Машина мягко притормозила у просторного особняка, утопающего в тени вековых деревьев. Их кроны тихо шелестели под ночным ветром, будто шептались о чём-то своём, недоступном человеческому уху. Свет от уличных фонарей скользил по асфальту тусклыми пятнами, отбрасывая неровные тени, а Сеул вдалеке мерцал огнями, похожими на зыбкие воспоминания — далёкие, почти нереальные. Чонгук заглушил двигатель. В салоне повисла густая тишина — тяжёлая, вязкая, словно можно было протянуть руку и коснуться её пальцами. Он бросил взгляд на Тэхёна, сидевшего рядом, отрешённо повернувшегося к окну. Лунный свет мягко скользил по его профилю, подчеркивая усталость и бледность лица. Омега выглядел вымотанным — плечи были опущены, губы плотно сжаты, но в осанке чувствовалось упрямство. Он словно отказывался поддаться слабости, удерживаясь на грани лишь силой воли. Чонгук ощутил, как в груди поднимается нечто тяжёлое: смесь нежности, вины и злости — злости на Ёнгвана, на полковника, на комиссара, на всю ту грязную систему, что позволила случиться тому, что случилось. Он сжал руки в кулаки, но в следующий момент телефон в его кармане завибрировал, напомнив о себе резким, неуместным звуком. Он взглянул на экран. Сообщение из больницы. Сердце пропустило удар. Результаты анализа крови Тэхёна. Пальцы дрогнули, когда он открывал вложение. Глаза быстро пробежались по строчкам, и по лицу Чонгука тут же прошла тень. Он медленно повернулся к омеге, голос его был тихим, но внутри клокотало. — В твоей крови нашли кетамин, — произнёс он ровно, но губы едва заметно дрожали от сдерживаемой ярости. Тэхён молча смотрел вперёд, будто не сразу услышал. Потом медленно повернул голову, взгляд его оставался усталым, но где-то в глубине глаз промелькнула слабая, почти циничная искра. Он кивнул, будто это было не удивлением, а подтверждением уже известного. — Понятно, — сказал он глухо, с кривой, горькой усмешкой, которая на мгновение исказила его бледное лицо. Он протянул руку к ручке двери и, не оборачиваясь, вышел из машины. Его шаги были медленными, осторожными — тело ещё не оправилось от воздействия наркотика, — но он держался прямо, словно отказывался позволить себе шатнуться. Чонгук уже хотел было выскочить за ним, подбежать, подхватить под руку, но замер. Он знал: Тэхён не хотел жалости. Никогда не хотел. Только уважения. И сейчас, несмотря на дрожь в ногах, он шёл с высоко поднятой головой, и Чонгук не имел права нарушать эту хрупкую, но принципиальную самостоятельность. Он медленно вышел из машины, захлопнул дверь, и направился следом, держа дистанцию, но не отрывая взгляда от фигуры омеги. Тэхён остановился у входной двери, повозился с ключами, и, прежде чем войти, бросил через плечо: — Капитан, я в душ, — голос его был тусклым, но всё ещё с характерной насмешкой. — Хочу смыть с себя этот проклятый макияж, избавиться от парика и переодеться во что-то нормальное. Он бросил быстрый взгляд на Чонгука и, чуть помедлив, добавил с едва заметной ухмылкой: — Тебе тоже не помешает. Мне ты всё же больше нравишься с тёмными волосами. Он махнул рукой и исчез в глубине дома, оставив альфу стоять в прихожей. Чонгук смотрел ему вслед, и, несмотря на всю боль и напряжение, на его губах появилась слабая улыбка. Даже сейчас, в измотанном, разбитом состоянии, Тэхён умудрялся поддразнивать его — и в этом было что-то до боли знакомое, родное. Эта дерзость, это непокорство... Именно за это он его и уважал. И именно это удерживало Чонгука на поверхности, не позволяя соскользнуть в отчаяние. Он покачал головой и направился в одну из ванных комнат, послушно следуя совету Тэхёна. Горячий душ оказался настоящим спасением: вода стекала по телу, смывая не только остатки грима, но и усталость, нервное напряжение, тревожные мысли. Закрыв глаза, он стоял под струями, позволяя им омывать его лицо, словно надеясь, что вместе с водой уйдёт и чувство вины, и образ Тэхёна, бледного, сжимавшего губы, чтобы не показать слабость. Но этот образ не исчезал. Он возвращался каждый раз, стоило альфе закрыть глаза. Возвращался с его тихим голосом, с этой упрямой осанкой, с дрожащими пальцами, с горькой усмешкой. Прошло около получаса. В гостиной снова повисла тишина. Чонгук, в чёрной футболке и свободных спортивных штанах, вышел с влажными от душа волосами, которые падали на лоб. Его лицо, очищенное от грима и лишённое привычной маски, было по-настоящему открытым. Усталым, но спокойным. Альфа выглядел как он сам — не как Хван Сонмин, не как шпион, не как маска под прикрытием, а как просто Чонгук. Тэхён уже ждал его, устроившись на диване. Он забрался с ногами, обхватив колени, и укутался в свободную серую толстовку. Его лицо, лишённое макияжа, выглядело чистым и по юношиски молодым. Тёмные растрёпанные волосы падали на лоб, придавая ему почти подростковую уязвимость. Но взгляд оставался отстранённым, далёким, как будто он всё ещё блуждал где-то в тех комнатах, откуда его вытащили. Он не смотрел на Чонгука — смотрел сквозь него, в пустоту, в которой, возможно, ещё отголосками звучал голос комиссара или стук каблуков по бетонному полу. Молчание повисло между ними, густое, плотное, словно воздух стал тяжелее. Чонгук остановился у входа в комнату, не зная, с чего начать. Он чувствовал, как грудь сдавливает чувство бессилия. Они должны поговорить. Но он не знал, может ли сейчас говорить Тэхён. Не после всего. Он сделал шаг вперёд. И ещё один. Чонгук осторожно опустился на диван рядом, оставляя между ними небольшое, но ощутимое расстояние — как будто боялся задеть что-то хрупкое, едва удерживающееся от разрушения. Он искоса взглянул на Тэхёна, его глаза были полны беспокойства и мягкой настороженности. Голос, когда он наконец заговорил, был тихим, почти неуверенным, но в нём звучала искренняя забота. — Хочешь поговорить?.. — спросил он, как будто боялся спугнуть ту хрупкую тишину, что окутывала омегу. Ответа не последовало. Воздух словно застыл. Тэхён сидел неподвижно, поджав под себя ноги, не отводя взгляда от невидимой точки где-то перед собой. Его молчание тянулось слишком долго, и Чонгук уже начал думать, что он ошибся, что Тэхён снова уходит в себя, закрываясь стеной из колючего равнодушия и глухого молчания — как всегда, когда боль становилась невыносимой. Но вдруг омега заговорил. Его голос был низким и глухим, наполненным горечью, накопленной за годы. Он говорил медленно, словно каждое слово проходило через сопротивление внутри, как будто ему приходилось вырывать их из себя. — Почему, если омега смеет быть дерзким, смелым, уверенным — его сразу называют шлюхой? — спросил он, не глядя на Чонгука. — Почему, если я отдался тебе, я автоматически становлюсь грязным, распущенным? Как будто у меня нет права на желание, на близость, на чувства. Да, я спал с альфами. Не со всеми, кого обманул, нет. Только с теми, кто мне хотя бы немного нравился. Я никогда не использовал своё тело как товар. Я всегда играл головой, словом, харизмой… А теперь люди видят во мне только это — очередного распутного омегу, будто это всё, на что я способен. Он замолчал, тяжело сглотнув. Его пальцы, лежавшие на коленях, сжались чуть сильнее, ногти впились в ткань штанов. Он всё ещё смотрел в пустоту, избегая взгляда Чонгука, как будто боялся, что в его глазах увидит то же самое осуждение. Чонгук молчал, и в его груди всё словно сжалось. Каждое слово Тэхёна било по нему, как по струне — напряжённо, больно, откровенно. Он вдруг понял, как мало знал об этом человеке, о его настоящем лице, о той внутренней боли, что пряталась за вызывающей усмешкой и хищным взглядом. Тэхён медленно поднял на него глаза. Взгляд тёмный, уставший, но в нём горела живая, болезненная искра — искренность, обнажённая до предела. Он вдруг усмехнулся, но эта усмешка была полна горечи и усталости. — Даже ты, — сказал он, глядя прямо в глаза Чонгуку, — в самом начале бросил в меня: «Помимо хакера и афериста, ты, оказывается, ещё и шлюхой подрабатываешь». Чонгук опустил взгляд, горло сжало от стыда. Он помнил. Помнил, как яростно хотел уколоть, уязвить, отбиться словами, сам не понимая, что попал в больное место. — А потом ты дал мне пощёчину, — слабо усмехнулся он, вновь встречаясь с глазами омеги. — Такое не забудешь. Он немного помолчал, прежде чем продолжить, уже серьёзнее, с тихим раскаянием в голосе: — Тогда я судил тебя по маске, по первым впечатлениям. Но теперь... я вижу, кто ты есть на самом деле. И мне больно вспоминать, как легко я вставал в один ряд с теми, кто тебя клеймил. Ты не заслужил этого, Тэхён. Ни тогда, ни сейчас. В воздухе повисла тишина. Искренняя, тяжёлая, как признание. Чонгук не сводил с него глаз, в которых теперь отражалась не только вина, но и решимость — доказать, что он больше не тот глупый и осуждающий альфа, каким был в начале. Тэхён поджал ноги к груди, уткнувшись подбородком в колени. Он выглядел маленьким, уязвимым, как кто-то, кто давно устал защищаться, но всё ещё не может позволить себе расслабиться. Его лицо оставалось бледным, взгляд был устремлён в пространство, но внутри него, казалось, что-то менялось — неуловимо, тихо. Чонгук хотел что-то сказать. Пододвинуться ближе. Протянуть руку. Но он боялся сделать лишнее движение и разрушить ту хрупкую, тонкую нить, что только начала тянуться между ними. Неожиданно Тэхён чуть повернул голову. Его голос, едва слышный, прорезал тишину. — Спасибо, капитан, — прошептал он, и это прозвучало как что-то очень личное. Чонгук удивлённо моргнул, его брови приподнялись. Он повернулся к Тэхёну всем телом, его голос стал мягким и осторожным. — За что? — спросил он, и в этом вопросе было больше, чем простое любопытство — было стремление понять, почувствовать, быть рядом. Тэхён медленно поднял взгляд. Его глаза встретились с глазами Чонгука — и в них мелькнуло нечто, от чего альфа на мгновение затаил дыхание. Там была благодарность. Там было доверие. И что-то ещё, глубокое, ранящее, но живое. — За всё, — тихо ответил Тэхён. — За то, что не отвернулся, когда мог. За этот вечер… когда я был ничем — грязным, разбитым, под кайфом… А ты не бросил. И за участок… ты мог просто молчать, мог отвернуться, а ты заступился за меня. Он замолчал, на мгновение прикусив губу, словно борясь с чем-то внутри. Но потом заговорил снова, ещё тише, почти шёпотом: — За всю мою жизнь за меня заступались только два человека, — сказал он, и в его голосе дрожала неуверенность, — Шуга… и ты. Чонгук почувствовал, как у него замирает сердце. Это признание звучало почти как доверие, выстраданное, осторожное, будто Тэхён только сейчас позволил себе это произнести. Он чуть наклонился вперёд, голос его был тихим, но в нём звучала искренняя забота. — А твои родители?.. — спросил он, будто шагал по льду, не зная, выдержит ли он. Тэхён резко вдохнул, его лицо напряглось, а взгляд стал отстранённым — холодным, будто затянутым льдом. Голос прозвучал резко, словно хлёсткая пощёчина: — У меня нет родителей. Чонгук замер. Его черты смягчились, в глазах отразилось мгновенное понимание. Он почувствовал, как тонкая грань между любопытством и болью перешла в нечто большее. Он не стал задавать вопросов — просто замолчал, позволяя Тэхёну самому решить, хочет ли он продолжить. Тишина повисла над ними плотной пеленой, но Чонгук чувствовал — омега ещё не всё сказал. Он сидел, не отводя взгляда, молчаливой поддержкой словно подталкивая: Я здесь. Я выслушаю. Говори, если сможешь. Через несколько томительных секунд Тэхён всё-таки заговорил. Голос его был глухим, срывающимся, будто каждое слово рвало грудь изнутри. — Мой отец бросил папу, когда тот был беременным, — начал он, уставившись куда-то в пространство, словно видел перед собой не уютную гостиную, а мрачные картины прошлого. — А папа... он всё же решил меня родить. Не знаю зачем. До сих пор не понимаю. Он помолчал, сжал пальцы на коленях так крепко, что костяшки побелели. — Не скажу, что я рос в кошмаре. Папа кормил меня, правда, самой дешёвой едой. Одежда была поношенной, но не в дырках. Вроде как... минимум заботы было. Но он... — Тэхён тяжело выдохнул, будто ему пришлось пройти сквозь собственное горло, чтобы сказать следующее, — он любил гулять. Часто приводил домой ухажёров. Иногда по нескольку за неделю. Он опустил взгляд, а голос дрогнул: — Когда мне было года четыре или пять... помню слышал странные звуки из его комнаты. Я тогда ещё не знал, что именно происходило, но всё равно чувствовал, что это что-то... грязное. Я просто запирался в своей комнате и сидел тихо, ждал, когда всё закончится. Когда они уйдут. Чонгук всё ещё молчал. Но он и не должен был говорить. Он слушал. Просто слушал, всем своим существом, ловя каждое слово, каждый вздох. — А потом… — Тэхён на мгновение замолчал, проглотил ком в горле. — В один день папа повёл меня куда-то. Сказал, что ему надо уйти по делам и чтобы я подождал у ворот. «Скоро вернусь», — сказал он. Мне было пять лет. Конечно, я поверил. Тэхён прижал колени к груди и уставился в пол: — Я стоял. Ждал. Часы шли. Прохожие проходили мимо. Постепенно стало холодать, я хотел есть… Но всё равно продолжал ждать. Потому что верил. Потому что... папа же сказал. Он обещал. Он снова сглотнул, и в его глазах блеснули слёзы: — Вечером ко мне подошёл какой-то омега. Он спросил, что я здесь делаю. Я сказал, что жду папу. А он… он просто отвёл меня внутрь и холодно сказал, что это детский дом, что за мной никто не придёт. Меня бросили. Омега вздрогнул, а по щеке скатилась первая, горькая слеза. Чонгук почувствовал, как у него всё внутри сжимается. Он хотел коснуться Тэхёна, обнять его, сказать, что всё будет хорошо, но понимал — сейчас это не нужно. Сейчас — главное просто быть рядом. — Я тогда не поверил, — прошептал Тэхён, голос его надломился. — Я кричал, вырывался, умолял оставить меня ждать. Я был уверен, что он вернётся. Я ведь любил его. Безусловно. Наверное, больше, чем кто-либо. Он наклонился, уткнувшись лицом в колени: — Но... он не пришёл. Ни через день. Ни через неделю. Ни через год. И тогда я понял: я никому не нужен. Он заплакал. Беззвучно, но горько. Слёзы текли по щекам, и его плечи сотрясала дрожь. Чонгук сжал кулаки — так, что ногти вонзились в ладони, — но не прервал молчания. Он чувствовал, как болезненный ком встал в горле, мешая дышать. — В детском доме было не лучше, — продолжил Тэхён, и в его голосе появилась ледяная, выстраданная сухость. — Старшие издевались над младшими. Воспитатели... они не били, но и не защищали. Меня часто запирали в подвале, если я «плохо себя вёл». Без еды. Без света. Я был самым красивым омегой в дет доме — и это только делало хуже. Мне было лет семь или восемь, когда я впервые услышал от старших альф пошлые комментарии в свой адрес. Даже от воспитателей. Он сжал губы, пытаясь совладать с голосом, но тот всё равно дрогнул. — А в десять… — он сжал колени ещё сильнее. — Несколько старших альф — подростки, лет пятнадцати, может, семнадцати — затащили меня в комнату. Начали трогать. Смеялись, отпускали мерзкие шутки… Я звал на помощь. Кричал. Но никто не пришёл. Слёзы вновь полились из глаз, и Тэхён зажмурился, будто пытался отгородиться от воспоминаний. — Они не зашли слишком далеко. Тогда нет. Но это было… омерзительно. Я чувствовал, будто внутри меня что-то сломалось. Я больше не хотел жить. Десятилетний ребёнок желающий умереть... Он глубоко вдохнул, будто ныряя в водоворот памяти: — Я схватил осколок разбитой вазы. Спрятался в тёмном коридоре и начал резать себя по запястью. Без мыслей. Без плана. Просто… больно. Я думал, если я исчезну, всё это прекратится. Он замолчал на мгновение. Лишь тяжёлое дыхание заполняло пространство между ними. — Меня тогда остановил один альфа пятнадцати лет. Он увидел, отобрал осколок, накричал. Назвал идиотом. Но потом перебинтовал руку. Пошёл в медкабинет, нашёл бинты, обработал. Голос Тэхёна стал чуть мягче. — Это был Шуга. Первый человек, кто обо мне действительно позаботился. Он стал моим спасением. Моим светом. Он защищал меня, вставал между мной и другими. А ещё… он научил меня хакерству. Мы крали старые ноутбуки, прятались на чердаке, и он показывал мне, как писать коды. Это были наши тихие ночи в аду. Он слабо усмехнулся сквозь слёзы: — Когда ему исполнилось восемнадцать, государство выдало ему квартиру. В тот же день я сбежал. Просто ушёл. Я был тринадцатилетним мальчишкой без будущего, но я знал одно — я хочу быть с ним. Он провёл рукой по лицу, стирая слёзы: — Он принял меня. Работал на нескольких подработках. Старался. Мы выживали как могли. Он стал мне и отцом, и хёном, и другом. Всем. Чонгук молчал, не прерывая рассказ, и в его глазах отражалась вся та боль, что он чувствовал вместе с Тэхёном. Он не мог оторваться от него — не потому что не хотел, а потому что не мог. В Тэхёне было что-то невыразимо хрупкое в эту минуту, будто бы он стоял на краю собственной души, распахнув перед ним всё, что так долго скрывал. Тэхён сглотнул, и его голос стал тише, но в этой тишине появилась другая нота — глубокая, почти непереносимая эмоция. — Со временем… — начал он снова, выдыхая, — мы с Шугой начали проворачивать более крупные аферы. Сняли квартиру побольше, стали жить как будто бы нормальной жизнью, насколько это вообще возможно. Мне тогда было девятнадцать. И именно в тот год я провернул свою первую серьёзную сделку. У меня появилось имя. Репутация. Деньги. Я переехал. Захотел быть самостоятельным… быть взрослым. Свободным. Он на мгновение замолчал, будто пытаясь сдержать то, что рвалось наружу, но продолжил, не глядя на Чонгука: — И в то же время… я начал искать информацию о своём папе. Голос дрогнул, стал глухим, будто слова были ножами, которые он должен был достать из своей груди. — Я... — он закусил губу, — я просто хотел посмотреть ему в глаза. Спросить, зачем он вообще решил меня родить, если я ему не был нужен. Почему бросил. Почему оставил меня в этом проклятом детдоме, будто я был какой-то мусор. Он судорожно вдохнул, обхватил колени руками и уткнулся в них лицом, будто в поисках защиты от собственных воспоминаний. Его плечи задрожали, голос стал хриплым, надломленным: — И я нашёл его. В этой фразе звучало всё: и удивление, и боль, и горечь, и даже доля недоверия к реальности того, что произошло. — Помню тот день до мелочей, — прошептал он. — Я зашёл в небольшой магазин на окраине. Ничего особенного — старые деревянные полки, пахнет кофе и пылью. И вдруг я вижу его. Он стоял за кассой. Омега, может, лет сорока… всё ещё красивый, ухоженный, с мягкими чертами. И — чёрт — мы с ним были так похожи. Он поднял голову, и Чонгук увидел, как по его щекам катятся слёзы, но Тэхён не вытирал их, будто позволял им быть частью рассказа. — Я застыл… просто смотрел на него. А он поднял глаза, и тоже замер. В эти секунды между нами было всё — годы боли, одиночества, ожидания и ярости. Я едва сдерживал себя, когда сказал: «Ну, здравствуй, папа. Что молчишь? Не узнаёшь? Или уже забыл, что у тебя когда-то был сын?» Он хрипло засмеялся — коротко, безрадостно — и снова опустил взгляд. — Он ничего не сказал. Просто посмотрел на своего коллегу, тихо попросил его прикрыть на пару минут и вышел со мной на улицу. Мы стояли в тени рядом с магазином, между нами было не больше метра… но это было расстояние длиной в целую жизнь. И знаешь, что он сказал первым? Чонгук едва слышно кивнул. Тэхён, не дожидаясь ответа, продолжил: — Он прошептал моё имя. Моё настоящее имя. Не "мальчик", не "эй", а моё имя. И это… Это выбило из меня почву. Часть меня хотела поверить, что он помнит, что сожалеет, что вот сейчас — всё объяснит. Но я собрался и спросил: «Каково это — видеть сына, которого ты предал? Что ты чувствуешь, узнав, что я выжил, что теперь у меня есть всё, что ты мне не дал? Что я стал кем-то… несмотря на тебя?» Он затаил дыхание, голос стал глухим от ярости: — И тогда он заговорил. Он сказал… что не сделал аборт, потому что надеялся, что сможет меня полюбить. Что верил: ребёнок всё изменит, даст ему смысл. А потом, когда я родился, понял, что не готов. Что я стал обузой. Он... он сказал, что бросил меня, потому что его новый ухажёр — тот, кто сделал ему предложение, — не хотел жить с "чужим ребёнком", и отец выбрал его. Просто... выбрал его. А меня сдал в детдом, как ненужную вещь. Голос Тэхёна окончательно сорвался. Он разрыдался, сжавшись в комок, уткнувшись лицом в колени, как будто хотел исчезнуть. Его плечи тряслись, рыдания срывались с губ так громко и безутешно, что комната, до этого наполненная напряжённой тишиной, будто бы содрогнулась вместе с ним. Чонгук смотрел на него, и сердце его разрывалось от боли. Он больше не мог оставаться в стороне. Молча придвинулся ближе, аккуратно обнял Тэхёна, оберегающе притягивая его к себе. Он ожидал, что омега оттолкнёт его, как делал это раньше — холодно, резко, защищаясь. Но вместо этого Тэхён судорожно вдохнул, цепляясь за него, будто утопающий за спасательный круг. Его руки сомкнулись на шее Чонгука, а лицо спряталось в его плече. Слёзы беззвучно текли, пропитывая ткань майки, но альфе было всё равно. Он чувствовал, как дрожит тело в его объятиях, как рыдания вновь захлёстывают омегу волнами, сотрясая его изнутри. Это было почти невыносимо — видеть его таким сломленным, хрупким, беззащитным. Чонгук сам с трудом сдерживал слёзы. — Тише, Тэхён… — прошептал он, его голос дрогнул, стал хриплым, полным нежности и боли. — Всё уже позади… Ты больше не один… Я здесь. Он крепче прижал Тэхёна к себе, одной рукой мягко поглаживая его по спине, другой — перебирая его волосы, позволяя тому прятаться, растворяться в его тепле. Минуты текли, словно замедленные. Они просто сидели так, вдвоём, в тишине, нарушаемой лишь всхлипами. Мир будто отступил, осталась только комната, только они, и это хрупкое, но настоящее доверие. Постепенно рыдания стали тише. Тэхён больше не сжимался в конвульсиях боли — только тяжело дышал, прижавшись к Чонгуку, словно не веря, что может вот так просто быть обнятым. Всхлипы затихали. Его дыхание стало ровнее, плечи расслабились. Чонгук аккуратно отстранился, взглянув в заплаканные, покрасневшие глаза омеги. Он наклонился чуть ближе и тихо, почти шёпотом, сказал: — Посиди немного тут. Я сейчас принесу тебе горячего чаю, ладно? Тэхён едва заметно кивнул. Он не мог говорить — горло сдавило от переизбытка эмоций, но в его взгляде читалась благодарность. Чонгук поднялся и тихо вышел на кухню. Поставил чайник, выбрал мягкий травяной сбор с ромашкой и мятой, чтобы немного успокоить нервы. Пара минут — и в его руках уже были две тёплые кружки. Он вернулся в гостиную, готовый продолжить заботу, но остановился на пороге, замирая от неожиданности. На диване спал Тэхён. Он сидел, откинувшись на спинку, поджав ноги к груди. Его лицо, ещё недавно искажённое рыданиями, теперь было умиротворённым, почти детским. Словно тени боли ушли, оставив на его чертах ту уязвимую, тонкую красоту, которая делала его похожим на хрупкого подростка, а не на взрослого мужчину. Он выглядел маленьким, потерянным — и бесконечно нуждающимся в защите. На губах Чонгука невольно появилась лёгкая, тёплая улыбка. Он поставил уже ненужные чашки с чаем на стол и медленно подошёл к дивану. Осторожно, будто боясь разбудить, он поднял лёгкое тело Тэхёна на руки. Омега даже не шелохнулся, лишь сильнее прижался к нему, уткнувшись носом в его грудь. Альфа отнёс его в спальню и бережно уложил на мягкий матрас. Взял одеяло, накрыл Тэхёна, уже собираясь тихо выйти. Но вдруг почувствовал лёгкое, едва ощутимое прикосновение — пальцы Тэхёна сомкнулись на его руке. Он не проснулся. Его лицо оставалось спокойным, глаза закрыты, дыхание ровное. Казалось, жест был почти бессознательным — как будто душа, даже сквозь сон, боялась вновь остаться одна. — Не уходи… не оставляй меня… — едва слышно прошептал он, голос был слабым, почти невесомым. И Чонгук... он остался. Он не мог поступить иначе. — Я не уйду, Тэ, — прошептал он в ответ, сжимая его пальцы. — Я рядом. Всегда. Он лёг рядом, осторожно, стараясь не потревожить омегу, и Тэхён сразу же прижался к нему, устраиваясь на его груди, будто знал, что может. Их дыхание постепенно слилось в одном ритме. Тишина вновь накрыла комнату — но теперь она была спокойной, тёплой. Исцеляющей. И в эту ночь Тэхён впервые за долгое время уснул, не чувствуя страха. Потому что знал — он больше не один.