О возможностях и ошибках

Сквозь плотные шторы на окнах – солнечные лучи, проникающие в комнату. Они стекают по стенам, тонут в тени за небольшим письменным столом. И всё равно несколько попадает на кровать – Джимми недовольно морщится, когда глаза слепит солнце. К ранним подъемам на корабле привыкнуть было легче, чем здесь. На корабле не было солнца, внутренние часы работали идеально – это Кёрли даже там пользовался будильником, как бы эту привычку Джим не пытался искоренить из него в Академии, а здесь, на ферме, приходилось терпеть и крики петухов, и солнце, и ещё более ранние подъемы. Их приставили к довольно лёгкой работе – таскать грузы да пилотировать транспортные судна в полетах от фермы до складов. Благо разобраться с гражданской техникой после дальнемагистральной было просто. Первые дни проходили почти в молчании – они перебросились парой фраз, когда это требовалось, почти не пересекались в доме, а Джим и вовсе предпочитал закрываться в комнате, словно пытался изолировать себя, посадить на цепь. Тёмным силуэтом он выбирается из дальней комнаты, что всё же стала его. Волочится сначала на кухню – из них двоих навыки готовки выше были у Джимбо, пусть приобретать их пришлось не в самых лучших обстоятельствах. И тому не доставляло больших сложностей приготовить еду для них обоих. Это был один маленький шажок навстречу, такой же незначительный и шаткий, как и нейтралитет, что выстроился между ними. Холодильник на кухне старенький – новые технологии словно не приветствовались за городом. Или просто так было проще. Не вспоминать о высотках, о смоге и вечном бешенном темпе, что сводил с ума. Внутри – достаточно продуктов, чтобы питаться целую неделю. В субботу надо будет наведаться до ближайшего поселения. Джимми завязывает волосы в небольшой хвостик, фартук не надевает из принципа, но ведёт себя почти как повар, такой же придирчивый и неторопливый. Пара тостов с яичницей – простой завтрак, но им много и не надо. _Пока что_ руки не слушаются достаточно, чтобы готовить “шедевры”. Пока что на пальцах мерещится кровь вместо воды. Взгляд – на небольшие настенные часы. Кёрли должен был уже встать, если не проспал, сходить в душ. Будильник, старинный и механический, со стрелочным циферблатом, надрывно звенит, и Кёрли засовывает голову под подушку, недовольно мыча в ответ. Несмотря на физическую нагрузку на вчерашней смене, сон этой ночью был беспокойным и прерывистым – мужчина и раньше мучался бессонницей, но никогда так сильно, как сейчас. Таблетки помогали уснуть, но едва ли спасали от ночных кошмаров – это было тем, с чем Кёрли приходилось мириться теперь. Ничего не случится, если он полежит в кровати ещё пару минуток – следующая грузоперевозка всё равно через пару часов, и ему совсем некуда торопиться. Медленная и размеренная жизнь, которую не встретишь в городе, которая ощущается совсем иначе, чем до тошноты однообразные дни на корабле в очередном рейсе. Пара минут растягивается в полчаса, и мужчина садится, сонно жмурясь, встряхивает чуть отросшими кудряшками, но те всё равно лезут в глаза, и почти за шиворот вытаскивает себя из кровати. Нужно начинать новый день, хочет он этого или нет. Кёрли перекидывает полотенце через плечо, прихватывает из старого деревянного комода мыло и зубную щетку с пастой – хочется смыть с себя остатки этой ночи, не дать ей испортить и день. Дверь приоткрывается почти бесшумно – он смазал петли – и мужчина почти корит себя за то, что проверяет, нет ли Джимми поблизости, перед тем, как выйти. Это что-то бессознательное, навроде рефлексов – как если тебя укусила собака в детстве, и теперь ты неосознанно шугаешься каждой. Однажды он обязательно переступит и через этот страх, погладит ту собаку, что в порыве бешенства оставила на нём следы зубов... Ладонь ложится на живот, безошибочно прощупывая рубец через ткань футболки. Может быть, они даже смогут снова стать друзьями. Свою порцию Джим съедает быстро – чужая остаётся на столе. Они не ели вместе. Возможно, так было проще. Не выдавливать из себя улыбки в попытках сблизиться. Дать себе время. Коридор залит солнечным светом, он приятно греет спину и шею последними теплыми лучиками – совсем скоро пёстрая осенняя листва опадёт, забирая с собой хорошую погоду. Местные говорили, что поздней осенью здесь заряжают дожди, вплоть до заморозков, и слякоть стоит такая, что на наземном транспорте не проедешь – опять будут нужны их навыки пилотирования. Кто же знал, что после стольких лет полётов в космическом пространстве он пересядет на небольшой пузатый транспортник для наземных перелетов. Сейчас это не казалось слишком большой трагедией. Пол под босыми ногами совсем теплый, и пахнет от него деревом, а не пластиком. Кёрли привычно идёт до входной двери, чтобы после добежать до летнего душа по утренней прохладе, но замирает, остановившись около входа в ванную. По позвоночнику – холод, видимо, от сквозняка. Внутри не горит свет, а приоткрытая дверь не позволяет дневному свету попасть внутрь, и чернильно-чёрное пространство кажется куском космоса, что просочился в привычную уже картинку мира. Битый пиксель в идеальном экране. Кёрли поджимает губы, щелкает выключателем около дверного косяка, развеивая наваждение – всё то же крохотное помещение с необходимым минимумом внутри. Он не любил мыться в этой ванной, всегда находился в ней по минимуму – та неуловимо напоминала ту, что была на "Тулпаре". Кёрли берётся за дверную ручку, намереваясь плотно закрыть дверь, но мешается, распахивает её сильнее, будто в желании проверить себя, сковырнуть корочку на поджившей ранке. Джимми выходит в коридор, возвращается в комнату, чтобы взять сменное бельё и полотенце. И перед ванной сталкивается с Кёрли. Видимо, всё же, проспал. Становится холодно. Дыхание чуть спирает, словно что-то пережимает глотку, словно кто-то... ....Перед глазами вспышкой – звериная морда, видимая сквозь слой ледяной воды, и кричать не получается, а та склоняется всё ближе, и из пасти хлещет черная грязь или кровь, потому что острые зубы смыкаются... Кёрли отшатывается от двери, почти спотыкаясь, и кажется, врезается в кого-то спиной. Чужая спина напряжена, Джим почти, почти отшатывается, но выдерживает и не позволяет Кёрли снести их обоих к стене. Но рук не поднимает в попытках придержать. Не касается ни кожи, ни одежды, не желая захлопывать капкан. Не желая напоминать о том, как сильно его руки могут держать против воли. – Ты сегодня поздно, – голос хрипит, Джимми всё ещё не проснулся до конца – для этого ему требовался полноценный душ и желательно ещё сигарета, от этой привычки так и не удалось избавиться, а в эту неделю та вернулась с почти удвоенной силой. Джимми часто выходил на небольшую терассу ближе к ночи, скуривал одну сигарету, смотря на небо. Туда, где они больше никогда, возможно, не окажутся, – еда на столе. Сегодня тосты и яичница. Держать руки при себе больно. Не касаться, не придержать, мягко обнимая за плечи, как когда-то давно, когда они были друзьями. Сейчас между ними пропасть. Над ней – шаткий мост, выстроенный из дощечек. Джимми отходит на пару шагов, выстраивает между ними границу, позволяет Кёрли дышать. Не давит, не пытается сжать в руках, как там. Ванная у Кёрли перед лицом – толкни, и тот снова окажется запертым в помещении со зверем. Снова позволит сделать из себя грушу для битья, ведь он сам согласился поехать сюда. Знакомый голос, родной когда-то, теперь вызывает дрожь почти животного страха. Этим же голосом чудовище, прятавшееся под кожей его друга, любезно предлагало зашить нанесенные им же раны. Кёрли чувствует, будто его вот-вот загонят в угол, словно дичь. Сердце замирает, пропуская удар, он не может позволить этому случиться, только не теперь. Мужчина дергается в другую сторону, к стене, подальше от двери в ванную и Джимми, вжимается в деревянные панели, жмурясь до алых пятен перед глазами. Дыхание сбивается, будто Кёрли только что вынырнул из воды, ноги подрагивают, и он ненавидит то, каким жалким, должно быть, выглядит сейчас – словно напуганный ребёнок. Остатками той силы воли, что раньше могла гнуть металл, он собирает себя, глубоко и размеренно дыша. И, к удивлению, концентрируется на чужой речи – та льётся мягко и ненавязчиво, спокойно, и Джимми, кажется, никогда так с ним не разговаривал. Разве что очень и очень давно – в другой для них обоих жизни. Запах сигарет, что теперь почти всегда чувствуется от Джима, тоже помогает успокоиться, потому что на корабле его со-пилот не курил. Курил его друг, выдыхая дым в открытую форточку комнаты в общежитии, причем самые дешевые сигареты, большего они себе позволить не могли. Кёрли думает, что в следующую вылазку в магазин нужно будет взять и себе. Джим делает ещё шаг. Отводит взгляд, прячет за отросшей чёлкой, не желая напоминать. Он и сам не особо любил эту ванную. Зеркало висело прямо у двери, хочешь не хочешь – посмотришь. И с зеркальной глади на него каждый раз смотрел кто-то другой. Кто-то, от кого его тошнило. Паника медленно разжимает когти, и Кёрли устало проводит ладонью по взмокшему лицу. – Извини, я... Голос хрипит, и, кажется, мужчина впервые не знает, что сказать. – Я в душ на улице, так что ванна свободна, – он не смотрит на Джимми, неловко трёт шею, – и спасибо за завтрак. Уверен, как всегда вкусно. Между ними дистанция в несколько шагов, но они далеки друг от друга, как колония на самом краю изученного космоса далека от родной Земли. На такие длительные перелёты едва ли соглашались – был шанс навсегда заблудиться в бескрайнем, холодном космосе, сбившись с маршрута. У них нет маршрута вовсе – только слабый огонек на другом конце, отблеском почти затухшей звезды. Кёрли силится разглядеть этот отблеск теперь, боясь увидеть лишь плотную ткань темноты беззвездного неба перед собой. Чужая реакция ранит, но Джимми не позволяет зверю внутри зарычать. Не позволяет себе посмотреть на Кёрли так, как смотрел тогда. Потому что они не в коридорах корабля, и вместо железных пластин – светло-голубые обои. Вместо ненависти у Джимми под кожей – робкий огонёк надежды на что-то хорошее между ними. Затухшая когда-то давно звезда вспыхивает, осторожно мягко светит, кружа вокруг такой же, почти потухшей. Они всегда были на одной орбите, цеплялись друг за друга. Джимми кивает на чужие слова. Пока на улице всё ещё тепло – а потому Кёрли мог не бояться болезни, но к зиме придётся вновь вернуться к обычной ванной. И тогда, возможно, между ними не будет этой пропасти, разделяющей их так же, как закрывающаяся за Кёрли раз за разом дверь комнаты. Они почти не пересекались, кружили вокруг, не смея лишний раз посмотреть друг другу в глаза. И это, наверное, было таким же правильным решением, как и приехать сюда. Джимбо не был уверен, что, посмотрев в глаза Кёрли, не увидит в них, кроме страха, ещё и ненависть. Не чужую. Свою. Такую же, какую он десятки раз видел в зеркале в своей квартире. Такую же, что гнилью прорывалась на корабле, а сейчас пережимала глотку ему же. Проще, кажется, было залезть в удавку – вряд ли “Пони” было бы дело до потери одного пилота. Вряд ли его семье было бы дело. Семью же в лице Кёрли он почти потерял. Он слышит, как входная дверь хлопает, и закрывает за собой дверь в ванную – щелкает замок. Бешеная псина намеренно закрывает себя в своей клетке, сажает себя на цепь и сама надевает намордник, пережимая пасть. С зеркальной глади на него смотрит тварь, и Джимми предпочитает сжечь кожу под жаром воды, чем встретиться с ней взглядом. Входная дверь тихо скрипит, когда мужчина осторожно её прикрывает, оставляя Джимми позади. Горечь оседает во рту привкусом крови. Кёрли не думал, что всё станет настолько сложным для них. Осенний воздух чист и свеж, прозрачен, и поля, с которых спешно убирают урожай, видны как на ладони. Кёрли интересно, как они будут выглядеть, укутанные снегом. Где-то в небе жужжит моторами транспортник, тяжелый и неповоротливый, словно шмель, но единственный след цивилизации в этом месте, что, казалось, застыло во времени, будто мошка в янтаре. С улицы Кёрли возвращается взбодрившимся и румяным, приносит с собой прохладу и едва заметный запах прелых листьев. С кухни всё еще едва заметно пахнет едой, и накрытый второй тарелкой и кухонным полотенцем завтрак оказывается всё ещё теплым. И вкусным, как и всегда. Кёрли поджимает губы, потому что в грудине – чувство вины за то, что произошло возле ванной. Он не должен был реагировать так. Кёрли достаёт с полки клейкие стикеры и маркер, оставляет на холодильнике записку, зная, что Джимми рано или поздно прочитает. "Яичница была очень вкусной, спасибо еще раз. Я стрельну у тебя пару сигарет вечером?" И кривой смайлик в конце.

***

Яркий стикер остаётся на холодильнике до вечера. Увиденный, прочитанный, но не снятый. Словно маленькая яркая звёздочка, оставленная на их пустом небосклоне. Первая из тысяч, что будет после. Весь день они проводили снаружи дома – работа и правда нашлась быстро, была довольно простой, но всё равно неплохо разгружала мозги, позволяя отвлечься от всего того ужаса, что произошёл в космосе. Позволяя сконцентрироваться на знакомой-незнакомой панели управления под пальцами. Оказывается, полёты на небольшие дистанции тоже могут быть приятны. Оказывается, когда ты готовишь для кого-то, кто тебе был важен когда-то…важен и сейчас, это приятно. Джимми не был фанатом готовки – предпочитал ошиваться в барах или кафешках, тратя скудную стипендию. Но жизнь под одной крышей с отцом, которому было плевать что и где ест его ребёнок, вынудила заботиться о себе самостоятельно. Нож в руках лежит хорошо, и в голове блаженная пустота, пока под пальцами потихоньку разрезается мясо на кусочки. Ужин должен быть сытным – они оба устали. И если Кёрли хоть немного станет лучше от простой еды, то Джимми мог бы и постараться. Голова гудит, как и руки, после доставки очередного груза на склады, и усталость свинцовой тяжестью давит на плечи. Оказывается, рабочих рук здесь не хватало во всём, и приходилось оказывать помощь как на погрузке, так и на разгрузке. Но усталость была телесной, приятной, как после тренировок, и такой же расслабляющей. Физический труд был указан методом лечения наравне с медикаментами, и, видимо, не зря. Хочется сразу же упасть в кровать, не раздеваясь, и проспать до утра, но Кёрли заставляет себя идти, сначала до комнаты, чтобы переодеться в домашнюю одежду, после – в сторону кухни, совмещенной с гостиной. Стоило бы умыться, и кухонная раковина сейчас казалась самой заманчивой: на улице к этому часу уже стемнело, а ванну после утреннего инцидента Кёрли обходил по большой дуге. Раньше он был куда смелее. Но крайний рейс, а может, и последний для него, надломил что-то внутри, и приходилось прикладывать усилия, чтобы трещины не расползлись дальше, не раскрошили когда-то бывшую прочной конструкцию на мелкие осколки. Это казалось бессмысленным трудом – как только налаживалось что-то одно, начинало рушиться другое, и чем дольше Кёрли об этом думал, тем сложнее становилось. Возможно, он и правда слишком много думает, потому как в упор не замечает Джимми, пока не оказывается совсем близко. Их разделяет стол и кухонный гарнитур, отделяющие кухню от гостевой, но это кажется такой же иллюзорной преградой, как и технический блок в рубке между их сидениями. И Кёрли замирает почти напротив, ненавидя себя за то, что не может двинуться, отреагировать нормально или просто уйти. Потому что у Джимми в руках нож. Потому что эти руки держали другой нож точно так же, и вместо куска мяса так же легко под ним расходилась кожа и плоть. – Я не знал, что ты здесь. Извини. Кёрли трет ребром ладони шрам на грудной клетке, бугристый и неаккуратный. Прикрывает глаза, не давая себе уйти с головой, старается дышать. Им обоим тяжело, и Кёрли не имеет права так себя вести – Джимми больше не причинит ему вреда, Кёрли знает, но знает только разумом, а этого недостаточно. Чужие шаги Джимми не слышит, те словно тонут в той маленькой пустоте, что окружает его. И это становится ошибкой. Потому что ему стоило положить нож, как только Кёрли вошёл на кухню. Потому что он знает, как он выглядит с ножом в руках. Знает, каким его видит Кёрли, пока на пальцах бурые следы крови. Не его, а животной. Но Джимми помнит, как на подушечках пальцев ощущалась кровь его капитана. Помнит, какая она на вкус, и это столь соблазнительно – сделать пару шагов, обогнуть “остров”, чтобы вжать Кёрли в стену, проверить, насколько зажили шрамы, и обновить их, если понадобится. Проверить, сбежит ли Кёрли или позволит Джимми продолжить. – Опусти его, пожалуйста. Ненадолго. "...Зачем нам эта морока с нарезанием. Давай сюда нож..." Это плохо. Потому что сердце начинает заполошно колотиться в грудной клетке, и второй раз за день – это слишком. И он слишком устал, чтобы снова иметь с этим дело. Глубокий вдох, улавливая запах сигаретного дыма, шаг назад, к двери, чтобы опереться о косяк, дать себе немного времени, чтобы прийти в себя. Не уходя сразу, даже если до дрожи хочется. Показывая, что Джимми здесь – не хищник, от которого Кёрли бегает по всему дому. Джимми замирает, делает пару тяжелых вдохов, пережимая глотку твари, которую давил таблетками уже несколько дней. Давил и продолжит это делать, пока не сможет посмотреть на себя в зеркало. Он слышит чужие слова, чужую просьбу, и в голове другие слова, сказанные, кажется, в прошлой жизни. “Ты же не такой, Джимбо, я же тебя знаю.” Только вот Джимми сам не знал, какой он. Мысли перебивает звук воды. Он смывает с рук кровь, с ножа тоже – прячет тот в стойку с другими, и даже если мясо не дорезано до конца, он не может позволить Кёрли ощущать себя так. Словно вот-вот в него вновь вцепятся зубами, вырывая плоть, оставляя ещё один шрам. Остатки мяса Джимми прячет в холодильник, нарезанное мясо отправляется на сковороду, и в воздухе вкусно пахнет жареным – от мысли, что также могло пахнуть мясо Кёрли, если бы тварь, прячущаяся внутри, решила бы зайти дальше, мутит. Джимми поджимает губы, концентрируется на том, что Кёрли здесь, что они учатся жить дальше вместе. У них был шанс, и в этот шанс Джимми вгрызается зубами также сильно, как вгрызался в чужое плечо. – Ужин почти готов. Он не просит остаться, не просит помочь, чтобы не давить лишний раз, вновь и вновь пережимая себе глотку. Они не в небольшой комнатке общаги, где между ними не было преград, не в лаунче, где с остальной командой было спокойнее. Они один на один в уютной, но такой холодной кухне, в разных углах, словно две собаки, готовые вот-вот броситься друг на друга. Вдох-выдох. Снова. И снова, позволяя воздуху свободно набираться в лёгкие. Напоминая себе, что он жив, что он может дышать, что всё хорошо. Лучше, чем могло бы быть, останься они в составе экипажа, не решась изменить что-то в том кошмаре, что происходил в маленьком судне посреди чернильного океана космоса. Теперь они оба стараются всё исправить, даже если вернуть то, что было между ними, не получится вовсе. Может, через год они выйдут отсюда другими людьми. Теми, что справились со своими демонами, но которые больше не могут цепляться друг за друга. Кёрли надеется, что тогда у них хватит смелости поговорить, а не оборвать всё в попытках забыть как хорошее, так и плохое. Кёрли бы хотел, чтобы между ними осталось хоть что-то. Он не открывает глаз вплоть до момента, пока не слышит плеск воды и шипение раскаленного масла. Пахнет вкусно. Но даже после не смотрит на Джимми напрямую, блуждает взглядом по комнате, позволяя усталому мозгу цепляться за ничего не значащие мелочи. Они еще ни разу не зажигали камин, старый и покрытый следами копоти, ночи были недостаточно холодными, да и дровница была пуста. Может, в нем жгли синтетическое топливо из-за дороговизны дерева, Кёрли не знал. Они вообще редко оставались в гостиной – та была нейтральной территорией, местом, где они легко могли столкнуться, и каждый боялся, что в этот раз пересекшиеся орбиты точно приведут к коллапсу. Мужчина выныривает из сонной задумчивости только тогда, когда слышит чужой голос. Мягкий и хрипловатый – знакомый и незнакомый. Джимми достаёт пару тарелок из настенных шкафчиков. Ставит на “остров” одну из них. Выключить плиту – пара мгновений. Ещё несколько уходит на то, чтобы положить на тарелки еду, Кёрли чуть больше, чем себе, и одну из них пододвинуть на самый край кухонного гарнитура. Поближе к другу, подальше от него самого. Сам Джим остаётся стоять около плиты, опирается бедром на кухонный шкафчик, упирая взгляд в окно – там почти знакомая темнота. Почти, ведь там, в далёком космосе, тьма была гуще. Она была не только снаружи, но и под кожей. – Остальное приготовлю завтра. Кёрли кивает, цепляется взглядом за тарелку, исходящую паром. Стоит, наверное, уйти, поесть после того, как уйдёт Джимми, но оставленная на островке еда выглядит как робкое предложение. То, от которого легко можно отказаться. Но Кёрли подходит ближе, забирая тарелку и вилку. – Спасибо. Я и забыл, какая ты хозяюшка. Голос чуть проседает, но это лучше, чем ничего. Они не могут избегать друг друга весь год. Они оба не хотят. Есть в гостиной – верх бескультурности, но в общежитии приходилось есть и на кроватях, и умостившись на полу. Старенький диван уже неплохо промят, но всё еще кажется вполне удобным. Кёрли умещается в углу, поставив тарелку на подлокотник. От теплой и, как и всегда, вкусной еды клонит в сон. Находиться в разных углах одного помещения, пожалуй, лучше, чем не пересекаться вовсе. Кёрли остаётся, и это кажется небольшой общей победой, которую Джимми не может не отметить. Уголки губ сами приподнимаются выше и он мягко жмурится. Почти также, как жмурился, когда они перекидывались подколками в академии. – А ведь когда-то это был твой главный компромат на меня. Потому что Джимми часто готовил для Кёрли раньше – на общей кухне в общежитии приходилось несладко, а Кёрли, кажется, был достаточно домашним мальчиком, чтобы не беспокоиться о том, что приготовить на ужин. А потому и обязанности они поделили поровну: один убирался, а второй готовил. И команда из них получилась хорошая – не зря в итоге на почти всех симуляциях полётов они становились в пару. Теперь эти воспоминания кажутся чем-то очень далёким, покрытым пылью и болью, но у них будет время создать новые воспоминания, что не будут запятнаны тем, что произошло на Тулпаре. Кёрли хочется что-то сказать, но в голове – пустота, а во рту – бессмыслица, которую не так просто разжевать. "Давай разожжем камин завтра" "Ты помнишь про сигареты?" "Я скучал по еде, которую готовишь ты" Кёрли молчит, рассеянно накалывая на вилку очередной кусок мяса. Похоже, он совсем разучился нормально разговаривать. Джимми не смотрит на Кёрли, но есть почти вместе уже большее, чем он мог просить. Маленький шаг к тому, чтобы всё наладить. Кажется, даже еда на вкус становится ярче, но может просто есть с кем-то приятнее, чем одному. В комнате становится не так одиноко, и это напоминает о том, как они проводили вечера вместе в общаге. Забравшись на одну кровать, сидя друг у друга под боком. Возможно, через год, они смогут вновь сидеть рядом, смеяться над шутками, даже если они будут несмешными. Джимми бы хотел, чтобы всё наладилось. Чтобы голос в голове перестал давить на мозги. Они молчат, но эта тишина не кажется давящей. Неловкой, да, но не той, что предвещает что-то ужасное после неё. Не той, что выворачивает наизнанку нутро. На тарелке не остаётся мяса, и Джимбо аккуратно складывает ту в раковину – сам помоет перед сном. Работа руками всегда помогала отвлечься от безрадостных мыслей. – Пачка сигарет лежит на камине, кстати, – роняет спокойно. Теперь даже маленькие обещания казались важными, казались маленькими возможностями сделать шаг навстречу, – я оставил пару сигарет у себя в комнате. Потом докупим в выходные. Это тоже отдаёт чем-то знакомым. Раньше у них была одна сигарета на двоих. Раньше после сигареты на губах оставался не только привкус никотина, но и вкус чужих губ. Еда заканчивается слишком быстро, и Кёрли почти жалко – хочется растянуть этот момент спокойствия ещё немного, укутаться в него, как в пуховое одеяло. Рядом с Джимми давно не было так спокойно. Кёрли отставляет тарелку на столик перед диваном, укладывает голову на подлокотник, прикрывая глаза. Камин точно надо будет разжечь как-нибудь – Кёрли никогда не видел их вживую до этого. Тихим перестуком по окну – мелкая морось дождя. Может, купить резиновые сапоги? А то дороги совсем размоет, а до станции вылета транспортников нужно идти пешком. Клонит в сон, Кёрли медленно моргает, убаюканный дождем, и почти пропускает чужие слова мимо ушей. Но приподнимается, и правда замечая пачку, и мягкая, едва заметная улыбка трогает губы. Не забыл, оставил, хотя Кёрли не осмелился попросить лично. Он вообще растерял всю свою смелость теперь, та осыпалась с него шелухой, или ржавчиной тех доспехов, что он когда-то носил на плечах. Он смотрит на Джимми через комнату, пока тот возится с посудой. – Спасибо, Джим. Я ценю.

***

Теперь у них были выходные, как и у большинства работающих на Земле людей, но Кёрли пока что слабо понимал, чем их занимать. Сидеть в четырёх стенах не хотелось, ему хватило той изоляции от мира, что чувствовалась на старичке "Тулпаре". И уж точно не хотелось тратить время, сидя в своей комнате, пока на улице догорали последние солнечные деньки, относительно тёплые, пахнущие свежестью и прелой травой. Кёрли добрался до починки порога на входе в дом, и взялся за это основательно – уточнил, где раздобыть инструменты и материалы, и теперь кропотливо снимал старые скобы, на которых держались доски наиболее сильно подгнившей ступеньки. Джимми он предупредил запиской на холодильнике – тот так или иначе пойдет на кухню – уточнил, где находится, и что пока что выходить из дома неудобно. Внутри дома удивительно уютно – тот всё ещё казался непривычным, но они почти перестали избегать друг друга. Стали перекидываться фразами чаще, и Джимми ценит это. Ценит и маленькую записку на холодильнике, что появилась рядом с первой. Кёрли мог его не уведомлять – они уже не на корабле, не со-капитаны и от них не зависит жизнь всего экипажа. А значит и нет нужны оповещать о своих решениях и передвижениях. Но Кёрли старался для них. И Джимми старался отвечать тем же – горячая еда, не забывал принимать таблетки и иногда напоминал об этом самому Кёрли, когда забывал тот. Всё постепенно становилось проще, пусть сложного между ними произошло слишком много. Джимми остаётся внутри дома, наводит хоть какой-то уют, подавляя подсознательное желание запереться в четырёх стенах комнаты. Вытаскивает какие-то старые, покрытые пылью книжки с полок – бумажные книги нынче были редкостью, скорее антиквариатом, который был лишь в специализированных магазинах. Большинство предпочитало электронные. Пыль забивает нос, и Джим тихо чихает, отвыкший вовсе от выходных. Солнце греет спину, припекает открытую из-за собранных в куцый хвостик волос шею, и Кёрли, наверное, впервые за время здесь чувствует себя так хорошо. Работа спорится, и мужчина удивительно легко осваивается с физическим трудом, пускай раньше почти не соприкасался с нагрузками дальше спортзала. Одна из дощечек прижата к каркасу лестницы ржавой железной лентой, хрупкой на вид, и Кёрли подцепляет её пальцами, дергая на себя. Металл не поддаётся, зацепившись за что-то, врезается в ладонь тонким и острым краем, и мужчина сдавленно шипит, отдергивая руку. – Вот же ж... Голос обрывается, словно в легких резко кончился воздух, и побледневший Кёрли с почти животным ужасом смотрит на залитую кровью ладонь. Порез проходит прямо посередине, не сильно глубокий, но достаточный, чтобы дать яркой артериальной крови скапливаться в изгибах кожи, капать на доски, тут же впитываясь в дерево. Руки дрожат. Ему нужна аптечка, бинты, что угодно, но он не может сдвинуться с места. Шрамы болезненно пульсируют в такт с сердцебиением, и кажется, будто это они кровоточат сейчас, заливая футболку и рубашку липким и красным, а он лишь неудачно коснулся их ладонью. Внимание переключается на звук, исходящий с улицы. Окно открыто на проветривание и то, как звенит металл, Джимбо слышит слишком хорошо. Он выходит на террасу, помня, что Кёрли, вроде, собирался заняться порогом, и ведёт взглядом к знакомой до каждой чёрточки фигуре. – У тебя всё в поря… Договорить Джимми не успевает – замечает на руках чужую кровь. И ему кажется, что небо вокруг окрашивается в красный аварийный цвет. Что они снова в той маленькой капитанской каюте, а у него в руках нож. Что Кёрли послушно позволяет себе вредить, лишь бы помочь другу, в котором ничего от человека не осталось. В карих глазах не удовольствие. В них паника. И мужчина старается взять себя в руки, дышит на счёт, как говорил тот дурацкий психолог, когда они были на приёме. Получается плохо, но получается. Потому что Кёрли тоже плохо, и теперь очередь Джимми о нём заботиться. Ярко-алая кровь – вспышкой сверхновой, ослепляя, выжигая воздух из легких, до боли и железистого привкуса на языке. Тело подводит так, будто пытается довершить то, что не смог сделать холод космоса и холод лезвия. И это почти смешно, потому что голос, что вырывает его из цепких лап страха, тот же, что мучал его в кошмарах почти каждую ночь с момента прибытия на Землю. Или не совсем тот же. Мягче, с хрипотцой от сигаретного дыма. Так потрескивает небольшой костёр, теплый и веселый, разгоняющий тьму вокруг себя, и Кёрли тянется к нему, выныривая из той черноты, что впиталась под кожу там, в космосе. Кёрли прячет окровавленную ладонь за спину, толкает доски с порога, прикрывая алые капли. У них один на двоих взгляд – испуганный и загнанный. Вдох. Выдох. – Джим? – голос проседает, – всё хорошо, это просто порез. Сейчас перебинтуем, и буду как новенький. Потому что успокоить Джимми сейчас кажется куда приоритетней. Потому что Кёрли ни разу до этого не видел друга таким бледным. – Вставай. Я сгоняю за аптечкой, а ты жди в гостиной, – Джимми ловко перехватывает должность капитана, берёт ответственность на себя, – хотя… сначала промой руку на кухне. Потому что в ванную Кёрли так и не смог зайти – Джим каждый день наблюдал, как тот сбегал на улицу. На чужие слова Кёрли только кивает, быстро поднимается по полуразобранному порогу – они снова работают, как команда сейчас, неосознанно, в стремлении помочь друг другу сильнее, чем себе. Короткое, мимолётное переглядывание перед тем, как Кёрли вбегает в дом, и вместе с тем самый долгий и близкий зрительный контакт за последние месяцы. Еще один вдох. Страх так и не появляется. – Жду тебя на кухне. Кёрли не опускает взгляд на ладонь, чуть присгибает онемевшие пальцы. На кухне пахнет пищей, пахнет домашним теплом, и это тоже успокаивает. Он не торопится, настраивает воду, прежде чем начать смывать липкую кровь – не хочет чувствовать холодную воду на ране. Края пощипывает, и мужчина почти завороженно смотрит, как розоватая вода уходит в слив. Аптечка находится в ванной – привычная стабильность хоть в чём-то. Джимми тоже дома держал её именно там. И это странно, сравнивать это место с домом. Потому что здесь он не один. Потому что они здесь вместе, и называть это место домом – это вновь напоминать себе о том, что он почти потерял. Он возвращается на кухню с небольшой коробкой, на которой изображен красный крест, в руках. Память услужливо подкидывает воспоминание о том, что в прошлый раз Джим помогал Кёрли с ранами, что нанес своими же руками. Но так же услужливо она подкидывает воспоминание о том, что залечивал он чужие раны не только тогда. А множество раз до этого, в академии. Кровь почти не капает, собирается алой блестящей полоской внутри раны, совсем тонкой и не пугающей, и Кёрли почти стыдно за свой испуг теперь – как ребёнок, а не взрослый мужчина и капитан космического судна. Он поднимает голову, как только слышит шаги, и затыкает змеящееся под кожей чувство опасности – дергаться и убегать сейчас глупо, даже если измученная кошмарами психика бьет тревогу, напоминая, чем закончилась последняя медицинская помощь от Джимми. Остается тихо радоваться тому, что порез неглубокий, прошедший по самым верхним слоям кожи. Его не придётся зашивать. – Промыл? Молодец. Вату прикладывать не будем, а то прилипнет еще – отдирать будет больно. Они слишком близко. Джимми кладёт аптечку на кухонный гарнитур, раскрывает, роется, словно это он был медсестрой, а не Аня. Но Аня осталась там, в далёком космосе на “Тулпаре”. А может, тоже отказалась от полёта – Джим не знал. Они не связывались ни с кем из экипажа. Потом, может, свяжутся. Но сейчас были дела важнее. Сейчас им обоим не нужны были лишние напоминания о том, что было там. На чужом лице – обеспокоенность, которой теперь хочется верить, и Кёрли не опускает взгляда теперь, и это тот максимум, на который мужчина сейчас способен. Медленный выдох и чуть расстроенная улыбка: – Да царапина, считай. Я немного переоценил свои силы, ржавая железка оказалась проворнее. Между ними – пару шагов. И Джимми преодолевает их так же просто, как разделительный технический блок в капитанской рубке. Но вместо оскала зверя – мягкая улыбка. И такие же мягкие прикосновения. Кёрли наблюдает за чужими отточенными движениями и легкой суетой, которую он помнил по временам, когда они были студентами – тогда он легко угадывал взволнованность друга по чуть более резким движениям. Стремительно сокращенное расстояние – и дыхание спирает на долгую секунду. Кёрли протягивает раненую ладонь, доверяясь. Джим берёт чужую руку в свои, осторожно подкладывает под неё бинт, чтобы сделать пару оборотов. Всё же “Пони” не зря проводили медицинские курсы для всех работников. И в этот раз это помогло позаботиться. – Не слишком туго? Спрашивает тихо, словно боясь сломать этот небольшой момент покоя между ними. Без боли, без гнили, что прорывается из-под кожи. Джимми ведёт подушечками пальцев по чужой коже, и та кажется чуть мягче, чем он помнил. Они не прикасались к друг другу несколько месяцев. И сейчас что-то внутри от этого неприятно скребётся. Конец бинта пальцы разрывают, раздаётся треск, нарушая тишину, и Джим завязывает узелок. – Вот так. Если испачкается – поменяем. Порез небольшой, за пару дней должен будет немного зажить. Он отводит взгляд, трёт неловко рукой шею. И это маленькая победа для самого себя. Он может не только вредить. Прикосновения пальцев мягкие, словно перышки, щекотные почти. Непривычные. Первые слои бинта пропитываются алым, оно проступает длинной линией, после – пятнышками, пока и вовсе не скрывается под стерильной белизной. – В самый раз. Чуть рассеянно. Между их последним физическим контактом и этим – пропасть. Пропасть времени в месяцы, пропасть расстояния – тот был на борту родного "Тулпара". Тот был руками, вдавливающими свежие швы, и губами, холодно целующими его губы. А эти прикосновения отпечатываются в памяти теплом кухни, запахом домашней еды и ранней осени, квадратом солнечного света из окна позади Джимми и разделенным на двоих страхом разрушить то хрупкое и нежное, когда-то втоптанное в землю, что сейчас едва заметно трепыхается робкой, тревожной надеждой. Кёрли сгибает пальцы на пробу, крутит ладонь, проверяя, удобно ли будет держать штурвал, и одобрительно кивает, чуть улыбаясь. – Не зря тебя хвалили на тех занятиях по оказанию первой помощи, – и чуть мягче, коротко хлопая по плечу здоровой рукой, – спасибо, Джим. “Спасибо” должен говорить Джимми. За шанс, который дал ему Кёрли. Но пока говорить сложно, и он лишь кивает в ответ, улыбаясь. Они рядом, и этого пока достаточно. Кёрли не сбегает от него больше, как от бешеной псины, которую столь опрометчиво решил не пристрелить. И это дороже всех высот, коих Джим так сильно хотел достичь. Ради этого стоило отказаться от мечты. Может потом у них будут новые, общие. Кёрли надо бы доделать начатое до темноты, хотя бы так, чтобы не споткнуться о доски следующим утром, и он еще раз благодарно кивает, отходя, и это не выглядит как побег, больше нет. Джимми не окликает Кёрли, позволяя тому заняться работой – тот вернётся сам, и это успокаивает то собственничество, что было у него вшито под кожей. Теперь тот возвращается к работе, зная, что вернётся к вечеру в тепло дома, под одну крышу с Джимми, и не почувствует всю ту гнетущую обреченность и боль, что пропитала его до костей там, в далёком космосе. Это далеко не исцеление, но маленький шажок в нужную сторону. Может, после они даже снова поужинают в одной комнате. На холодильнике появляется ещё один стикер – витиеватым почерком на нём написано о том, что аптечку Джимми оставил на нижней полке одного из шкафчиков на кухне. И маленький смайлик.