Adoratio

Волокневый капюшон низко нависает на глаза, скрывая голову и россыпь белоснежных волос от солнца, а его – от любопытных глаз. Незаметно он пробирается сквозь живое течение, с каждой секундой все сильнее сдаваясь истощению и послеобеденной сонливости, пока слабая вспышка золота, неприметная человеческому восприятию, не развернет его на месте. Показалось. Ноги покачиваются, сдвигаясь вперёд в два коротких шажка, когда ему без особого труда удается восстановить равновесие. — Прошу прощения! — девушка с короткими темными волосами пробегает мимо, даже не оглянувшись, явно пытаясь поспеть за своим спутником или, быть может, братом. Верно. Должно быть, она задела его плечом. Торопится же. Ему показалось. Это не может быть он. Но его звонкий смех и исполненный будничной заботой голос, заставляет даже тьму в груди неохотно шевелиться, поднимая голову. Она вьется змеями, беснуется, ударяясь о ребра, и тихо шепчет, торжествуя над разумом и отзываясь тихим, снедающим страхом перед тем, чего нельзя избежать:

“Это он. Наивный мальчишка, о несчастный”

Даже если бы он смог подавить это, если бы их пути едва соприкоснулись, итог остался бы неизменным. Он узнает его из тысячи. Узнает эту душу, теплую и сияющую, как чугун, прогретый на яростном солнцепеке. Потому что это единственный, кого он на самом деле хочет увидеть. Лу Гуан делает глубокий вдох, обхватив себя руками. Легкие разворачиваются, воздух кажется гадким на вкус, но он не может надышаться им, глотая вздох за вздохом, пока голова не закружится, и из груди не вырвется сухой кашель.

“О златоликое дитя, каково это, из первых рук вкушать жестокость бытия

И двойственность людской натуры?”

———————————

Первое воспоминание в его жизни – огонь и черный смог, застилающий небеса над головой.

***

Видел ли он такую тьму прежде? Нет. Наверное, нет. Чен Сяоши не знает. Кажется, прежде были только полевые цветы, укрытые тонкой прослойкой горного снега, и нежные, согретые солнцем, объятия родителей, от которых с лица не сходила яркая улыбка. А теперь мир только жжется – все жжется, куда ни денься. И люди бегут в панике, испачканные в крови и обугленные. Ноги путаются, запинаются об ухабистую дорогу, но он упорно толкает свое налитое свинцом тело вперед, пока не прибьется к деревенским. Всё пытается ухватиться за мельтешащие юбки и полы плащей, но его поглощает толпа, топча под собой, пока деревянный настил не обрушится сверху, отбивая от той массы и сдавливая хрупкое детское тело между обломками Пахнет гарью, Чен Сяоши судорожно сжимает льняные свертки в маленьких ладошках, покрытых копотью, и в ужасе ждет, пока они загорятся вместе с ним. Льняные края царапают пальцы, но слёзы льются ручьем от страха и жгучей обиды на самого себя за то, что он позволил себе испачкать полотна и продолжает это делать. Не видно больше ни людей, ни неба. Даже сквозь щелочку в брусьях, куда так трудно заглянуть, не заплакав еще сильнее от жалящей рези в глазах. Чен Сяоши влажно закашливается, и веса к ребрам надбавляется вдвое, а то и втрое, сужая и без того узкую полость. Темно. Так страшно, что внутри все трясется, когда он поджимает колени к груди, почти сворачиваясь в клубок, как загнанный в ловушку зверек, над свертками, теперь скомканными и влажными от слез. — Кто-нибудь… — и так же исступленно он взывает. К кому? Нежных родителей, согревающих своей лаской? Сердобольных бабушку с дедушкой, избаловавших его свежеиспеченным хлебом? Деревенских жителей, ласково гладивших его по голове, заглядывая к ним во двор за свежей порций яиц? Сердце мечется в тоске, но не откликается. Весь мир сужается до этой горящей деревушки, будто огонь всегда бушевал здесь и ни до, ни после него ничего не существовало и уже не начнет. Кто должен быть рядом? К кому обращается все его существо, пока он в отчаянии скребется о доски, пытаясь вырваться отсюда? Кожа на подушечках до крови сбивается, тело беспомощно бьется в судороге и дышать становится труднее, но лучше так, чем оказаться распластанным на промерзжей земле. — Боже… помоги мне… И все же ни Бог, ни Дьявол не откликается на его мольбу.

***

Ему было всего шесть зим от роду, когда без следа исчезла родная деревня, забрав собой все свидетельства прошедших лет: дома, людей, воспоминания. Не осталось ничего, если не брать его самого в расчет. — Иди ко мне. Ему уже десять. Сухая ладонь падает на его предплечье, и жизнь в ней угасает стремительно и, вероятно, так же бесследно. — Не хочу, — Чен Сяоши пятится назад, тревожно оглядываясь на свою названную сестру, когда та подходит сбоку и обвивает его свободную руку, потупив взгляд. Настаивая на том, чтобы он остался, потому что так будет правильно. Слабое запястье колеблется, пока не соскользнет вниз. Ему немного стыдно за свое поведение: за то, что он пытается сбежать от умирающего человека. — Не нужно бояться, я просто скажу тебе кое-что очень важное. Стыдно и в самом деле до чертиков в глазах страшно оставаться с ним, хотя Цяо Лин, его родная дочь, даже со слезами на глазах не думает отступать от постели их отца ни на шаг. Губы дрожат, когда он поджимает их и стоически поднимет взгляд, недолго задерживаясь на позеленевшем в бледности лице и прикипая к небольшому прикроватному столику, заставленному благовониями и золотыми блюдцами. — Вот так. Хороший мальчик. Зачем они нужны? Все равно пахнет чем-то гнилостно сладковатым. — Знаешь, я никогда не жалел о том, что вытащил тебя из-под обломков. Чудом уцелевшего, такого потерянного на вид, а стоило руки протянуть, так ты вцепился в них, как голодная дворняжка, — его спаситель делает паузу и блекло усмехается, словно предаваясь воспоминаниям, а затем тяжело давится мокротой, сгибаясь пополам. Чен Сяоши делает шаг назад, как только Цяо Лин выпускает его из рук, чтобы поддержать своего – их – отца и смочить его губы вином. — Папа… — Подожди, я еще не закончил. Он не хочет говорить. Не хочет здесь быть, в этой душной маленькой комнате, где скоро запахнет ладаном. Не хочет смотреть, как легко может угаснуть жизнь, будто никогда не зарождалась. Будто и вовсе не было этого мужчины с крепкими объятиями и глазами темнее небосвода. Добрыми, прямо как у Цяо Лин, как у всех в этой семье. — Чен Сяоши. Избавься от картин. — Я не могу. Что, если родители вернуться? Они… они были путешественниками. Я должен сохранить их- — Ад разворачивается там, где расстилают полотно, — детский ропот обрывают две отрывочных фразы, которые он уже выучил наизусть. «Каждый, кто прикасается к кисти в пристрастных целях, ведом дьяволом, ибо душа его охвачена корыстью. Каждое полотно, написанное вне стен божьего дома и не во благо просвещения, бездуховно, ибо нет греха тяжелее, чем предавать взор Создателя». Строчки до того набившие оскомину, что ладони невольно сжимаются в кулаки, когда он пытается сдержать гнев: — Это неправда. Они не принесли никому зла. — Что есть правда, если не обрывки истинной воли, вложенной во все живое? Сам Всевышний сохранил тебе жизнь в том пожаре. Не дай Ему усомниться в тебе – не храни эти проклятые вещи. — Мне не нужны глупые наставления! Это мои картины, и я сам решу, что с ними делать! Это последнее свидетельство трагедии, положившей начало его жизни. Больше никто не дожил до того, чтобы поведать эту историю с начала. Если Чен Сяоши сожжет полотна, позади него останется только завывающая пустота. — Чен Сяоши, не бери на себя этот грех! Это единственное, что у него осталось. Как он может просить о подобном? — Сам разберусь! Ручка двери почти выскальзывает из ладоней, когда он выбегает из комнаты, изо всех сил дергая ее не себя, пока не раздастся оглушительного хлопка. Возможно, никто не спас его в тот день, потому что он не заслужил этого. Возможно, вся деревня сгинула в огненной геенне, потому что он был там с картинами в руках. Все равно никто кроме него и мглы, роившийся над головой, не знал правды.

***

Конечно, после этого дорога вела его в приют при церковной общине. Насмешка судьбы? Скорее чертовски удачное стечение обстоятельств. Грубо говоря, все дороги ведут туда, если ты ребенок, оставшийся без попечительства. Вырастешь во дворе – станешь разбойником. Попадешь в «нехорошие» места, хотя куда именно, только настоятелю и известно. Лучше здесь, чем в канаве. С этим не поспоришь. По-настоящему лучше там, где не приходиться работать на грани выживания даже с температурой. — Тц, — Чен Сяоши раздраженно натирает реликварии до блеска и немеющих от напряжения пальцев, будто это разом отмоет все его долги за последние восемь лет здесь. Какая разница десять ему или восемнадцать? Едва ли его когда-либо жалели, нагружая монотонными обязанностями помощника и наказывая за любой проступок. Ну и пусть. Постояльцы этого места и напыщенные служители могут сколько угодно довольствоваться его скромным трудом. Руки небрежно опускаются вниз вместе с инвентарем. Металлические ножки шкатулки звонко цокают о каменный пол, эхом разнеся звук по всей скромно украшенной зале, пока тот не ухнет в ушах особенно громко, заставляя его попятиться. По спине пробегает морозец, хотя он уверен, что на дворе теплый сентябрьский вечер, наверняка ласкающий кожу тех, кому дозволено выйти из храма. Куда осторожнее Чен Сяоши открывает небольшое окошко и подставляет лицо под поток свежего воздуха. Ночь на улице густая, и луна висит тяжелая, словно матовая. Давит своим осязаемым присутствием, определенно наблюдая за ним сквозь прорезь в оконной нише. Выглядывая, нащупывая нечто тайное. От этого не по себе, но даже так он отдал бы многое, чтобы быть там. Никто не следит за ним, Чен Сяоши довольно осторожен во многих вещах. Это просто наваждение. Ничего больше. Все в этих стенах хранят свои маленькие секреты и собирают с десяток чужих под предлогом облегчить душу. Страшные и сокровенные тайны, которые он не стеснялся подслушивать из любопытства и простой житейской скуки. Нужно успокоиться. По возможности стоит навестить Цяо Лин, проживающую у родственников неподалеку. Идея спонтанная. Мозг долго метался, пока не вывел ее. Чен Сяоши не завидует. И, тем более, не скучает. Просто в такие моменты любой нуждается в поддержке. В горьких травах и бульоне на кости, в котором от мяса только запах. По крайней мере, так он себя оправдывает, пока на лбу медленно проступает холодный пот, и желудок слабо мутит от одной мысли о еде. Чен Сяоши неосознанно тянется к лицу, но замирает на месте, когда ветром в комнату приносит… платок. Ручной работы, цвета королевской синевы – весьма дорогой. Ткань несуразно оборачивается в воздухе и, как по волшебству, выравнивается, укрывая его руку. С губ срывается ошарашенный вздох. На мгновение он уверен, что померещилось, но, сжимая вполне осязаемый шелк в руках, Чен Сяоши криво улыбается, со всей искренностью выдавливая из себя: — Спасибо, — сразу роняя его и склоняясь вперёд, почти падая вслед за ним от нестерпимого звона в ушах. Он мог поклясться, что почувствовал мягкое соприкосновение с кем-то живым перед тем, как порыв холодного воздуха ударил в спину. Прикосновение, которое вышибло из него дух. Но обдумать, даже ухватиться за это, расколовшийся разум не хочет. Не может, мечась между бредом и тошнотой. Воротник душит, расстегнуть не выходит – пальцы дрожат, выпуская пуговицы от сквозной мысли о том, что на него снова могла обвалиться крыша. Однако, когда Чен Сяоши отшатывается к стене, давление резко отпускает натиск. Так же невидимо и неслышимо, словно сквозняком вынесло, о чем свидетельствует резкий скрип ставней, когда окно захлопывается. Он и сам не помнит, как оказался у двери, вновь ища это отталкивающее, абсолютно отвратительное чувство в наваждении, похожем на помешательство. Затвор глухо щелкает. На улице проще не становится. Вопреки всем его мечтам о глотке свежего воздуха, шум в голове накаляется и удушливость копится. Шаг неровный, картину перед глазами размывает. Это же не кара за проявленное неуважение? Тогда за отлынивание от обязанностей и редкие шалости? За детское желание цепляться за полотна? Если так подумать, причин более чем достаточно. Сознание ускользает сквозь пальцы, и звон до того громкий, что сливается в завывание. Куда бы его не вело, он не оступится. Черт возьми, даже если сам ад развернется под его ослабшими ногами, Чен Сяоши продолжит крепко стоять на земле. Прикрыв глаза, он упорно толкает себя вперед, но тут же запинается, натыкаясь на преграду. И мир стихает, пока в тишине не раздастся слабого вздоха, который очевидно не принадлежит ему. Человек перед ним замирает, покачиваясь на месте, но его губы безмолвно шевелятся, как часто бывает у лишенных голоса. Почти позабыв о своем тяжелом состоянии, Чен Сяоши отдаленно думает о том, чтобы извиниться и предложить помощь, но в момент ясности улавливает отблеск света на острых клыках. Вампир. Сила нечистая, извращенная в своей сути. И древняя, как ели исполинского леса позади него. Могущественная. Быстрый взгляд по-кошачьему узких зрачков обжигает кожу, отвечая его замешательству, и Чен Сяоши медленно, словно выжидая, тянется рукой к плечу незнакомца. Мышцы налиты тяжестью, но стоит пальцам коснуться ткани, он изо всех сил дергает за рубашку и опрокидывает его на землю, пользуясь тем, что тот, по всей видимости, выбит из колеи их столкновением. Ни отпевания, ни охранительные ритуалы для ржаных полей не готовили его к встрече с настоящим вампиром. Что в таком случае принято делать? Ложиться и умирать? По крайней мере, пока они оба в уязвимом положении, у него есть преимущество. Колени ударяются о каменную подстилку, Чен Сяоши нависает сверху и, притаившись, всматривается в мглистую синеву глаз, где должна быть сокрыта душа, но вместо этого будто в яму без дна проваливается, на подкорке слыша чей-то шепот, который тянет соблазном все глубже в бездну. Следуя за мимолетным желанием, он скользит рукой вверх по его плечу, пока не коснется бледной щеки, мягко проводя по ней пальцами, словно ощупывая не предмет повреждений. Он определенно не в себе, но и вампир под ним необычайно тихий – только глядит в ответ осоловело и склоняет голову, почти прижимаясь щекой к раскрытой ладони. Да что с ним не так? — Не двигайся. Я не хочу навредить тебе, но, поверь мне, я готов ко всему, — Чен Сяоши блефует, у него нет с собой ни серебра, ни колов с крестами. — Тогда чего ты ждешь? Убей меня, — в его интонации не слышится игривости, надлежащей кровососущему воплощению пороков, наоборот, оказывается, голос у него ровный и мелодичный, только немного охрипший, отсыревший от прохладного воздуха. От дыхания. Он может дышать. Чен Сяоши и правда чувствует, как вздымается его грудь, поэтому говорит так твердо, как может: — Что произошло 12 лет назад? — боится, куда его заведёт это предположение. Только бы не осечься, не потерять инициативы… — Недалеко отсюда была деревня. Сгорела за одну ночь. Знаешь почему? Вопрос не риторический. Вампиры бессмертны. Где-то здесь есть древний особняк, где ванны полнятся от крови девственниц. Или неприглядный домик, куда он сводит жертв. У любого охотника будут угодья, где они загоняют дичь перед сытным ужином. Если его обратили хотя бы сто лет назад, он должен знать обо всём происходящем в округе, чтобы обезопасить себя. Чен Сяоши тоже руководствуется этим принципом ради выживания. — Почему ты спрашиваешь об этом? — Не задавай вопросов – говори, — в дополнение к словам, он резко зажимает его челюсть между большим и указательным пальцем, вынуждая вампира разомкнуть губы и обнажить заостренные клыки. Ни единый мускул в его теле не выдает враждебности, даже зубы просто опускаются поверх пальца без намека на угрозу, но и малейшего колыхания с его стороны достаточно, чтобы кровь в жилах стыла от животного ужаса перед хищником. Чен Сяоши сухо сглатывает, когда тонкие пальцы сжимаются вокруг его запястья, отводя его в сторону. Инстинкты кричат об опасности. Он представляет, как существо под ним взовьется и с нечеловеческой силой сбросит его на землю, как легко выпущенные когти вспорют вены на руках, вжимая их в землю. Видит это и чувствует боль от яда, которой вольется в него, когда ледяные клыки вонзятся в шею, продираясь сквозь плоть и сплетения сосудов в омерзительном акте поглощения. И от зрелища, которое должно вызвать в нем отвращение, внутри зарождается нечто зовущее. Совершенно не поддающееся логике. Чен Сяоши наклоняется ближе к нему и смотрит почти с отчаянной надеждой: — Пожалуйста, мне нужно знать. Его привело сюда, к нему, их судьбы уже сплелись. Это не могло быть ошибкой. — Так и быть… — голос колеблется в нерешительности. За этим не следует кровавых расправ, его не прижимают к земле и не терзают – вампир осторожно смещается назад и заглядывает ему в глаза, плавно окутывая голубым свечением, проникающим сквозь каждое нервное окончание. Манящим, горячим… испепеляющим. Задыхаясь, он судорожно хватается за живот, охваченный режущей болью, даже не замечая в какой момент сгибается над голой землей, пока под ногти не попадут песчинки влажной почвы. Аккуратное прикосновение к плечу ненадолго возвращает его в чувства, чтобы те в ту же секунду притупились до полного онемения. Гипноз. Это был гипноз. Забавно, что его жизнь началась и закончилась одинаково абсурдно. По крайней мере, в последние минуты вместо жестокого одиночества он чувствует, как чужие руки утешающе скользят по спине, поддерживая его в относительно вертикальном положении. Наверное, его судьба была предрешена с самого начала. Наверное, Чен Сяоши действительно проклят Богом, просто слишком боялся задумываться об этом. По крайней мере, кто-то сытно отужинает.

***

На бок опускается вес молодого юноши, вынуждая Лу Гуана тяжело пошатнуться на месте, привыкая к тяжести. Если прежде руки дрожали от слабости, то теперь они и вовсе потеряли чувствительность, изредка напоминая о себе тупой болью в мышцах, когда Чен Сяоши пропускал шаг и наваливался на него особенно крепко, заставляя прикладывать все силы к тому, чтобы тащить его на себе, пока он снова не придет в сознание. Они делают остановки. Ему нужно время, чтобы преодолеть болезненную судорогу и вернуть контроль над собой, подумать о чем-то кроме заискивающего голода, с которым ему никогда не приходилось сталкиваться, и ноющей ломоты во всём теле. Почти получается. Всегда на грани полного провала, но Лу Гуан в целом привык переносить некоторые трудности. Осталось не более пятиста метров. Голова Чен Сяоши качается. Даже сквозь льняную рубашку он остро ощущает каждое движение его губ, когда тот утыкается лицом в его плечо и что-то бормочет. И это невозможно проигнорировать и свести к случайности, потому что его трясет от восторга, сковавшего грудь, потому что внутри все жаждет и мечется в ликовании. Это не его. Ничего из этого не принадлежит ему, кроме тихого счастья, которое он испытал, случайно наткнувшись на него на городской площади.

“Но ты избрал его из тысяч”.

“Ворвался в его обитель, ища свет, который сможешь поглотить”.

Существо извивается, оборачиваясь вокруг шеи плотным жгутом и припадая поближе к уху, лизнув его могильным холодом. Лу Гуан тянет Чен Сяоши на себя неосознанно, но не может поймать его, когда хватка теряет силу, и он выпадает на землю. Утешает лишь то, что он сам интуитивно выставляет руку вперед, удерживая себя от удара о ребра каменистой лестницы.

“Если о святейший не жертва, тогда почему он хватается за порог так, будто не хочет быть здесь?”

“Он искал свободы, и ты подчинил его своей воле”

Он с ужасом отмечает, что на темной робе осталась слабая потертость, которая являлась ничем иным, как остаточным повреждением от того, с какой силой его когти цеплялись за почти бессознательное тело. Не нужно было следовать за ним. Вероятность того, что Чен Сяоши в полном расцвете сил умрет от болезни без его заботы, стремилась к нулю. Это так. Это было лишним. И ему не следовало врываться в его воспоминания из страха сказать лишнего. Он проявляет излишнюю осторожность там, где она не требуется, и упускает ее в критические моменты. Совершенного уже не обратить. Лу Гуан медленно усаживает его перед собой, прикладывая к этому всю бережность, на которую способен, и почти невесомо касается его щеки, когда Чен Сяоши закрывает глаза, проваливаясь в сон. — Чен Сяоши, приди в себя, — после безуспешной попытки позвать его по имени, приходится мягко похлопать его по щеке, добиваясь необходимой реакции, — могу я войти? — Куда? Куда ты собрался войти? — В храм. — Тоже мне. Есть места поинтереснее, — правда хотелось бы, чтобы он был менее разговорчивым. Увы. Даже сейчас Чен Сяоши вяло поддерживает диалог, блуждая взглядом от его лица до освященных сводов позади него, хотя простого кивка было бы более чем достаточно. — Тогда, к тебе домой, — предлагает он, надеясь, что обдумать это у него не получится. — Правильно, что бы ты ни сделал со мной, приведи меня домой, как благочестивый гражданин. Может, еще и замуж позовешь? Однако, ответ выходит совершенно неожиданным. Настолько, что Лу Гуан почти лишается дара речи, когда в голове что-то нагнетается и обрывается. Что, по-твоему, я с тобой делал? — Входи, раз такое дело Так или иначе, иных возражений он не имеет.

***

Свечи слабо коптят по углам комнаты, истекая воском и едва освещая пространство вокруг, дрожа на ветру и отбрасывая высокие тени. По щелчку пальцев окно на крепкой деревянной раме, отсыревшей за века простоя, всё-таки захлопывается настежь, хотя рукам она упорно не поддавалась. В скудно обставленной келье все еще слишком прохладно по меркам людского восприятия. Пытаясь сохранять и поддерживать тепло, Лу Гуан опускается на край постели и выставляет подсвечник на пол, ближе к каркасу и непосредственно близко к Чен Сяоши, пока блеклый свет не опустится на его кожу, смягчая по-усталому впалые черты лица. «Теплеет» – с облегчением отмечает он, прикасаясь к его лбу. Это тоже излишняя осторожность. Когда кровь – единственный источник жизни, ее движение почуешь хоть с улицы. Еще ни один вампир не укусил больного, и на то есть причины. Пальцы мягко скользят по скуле и ложатся поверх яремной вены, подрагивая в такт пульсации, но это не мешает ему наслаждаться незначительной близостью. Наслаждаться тем, что достойно презрения, что уже презираемо многими. Чен Сяоши прав в своем избегании, его предчувствие никогда не лжет. Один из редких моментов, когда голос шепчет истину, словно отмеряя чашу с ядом. — Лу Гуан… Все еще помнит. Слабая улыбка трогает губы, и он бесстыдно упивается отравой, позволяя темному началу взять вверх, чтобы чутье обострилось до предела. Глубоко вдыхая и окружая себя его запахом, пока легкие не начнет щекотать; вслушиваясь в убаюкивающее сердцебиение, улавливая чистое журчание крови и тихое сопение, когда Чен Сяоши погружается в глубокую дрему; и невесомо прикасаясь к волосам. До мурашек.

“Торжество плоти всегда возглавенствует над печалью.

Присвой все, что у него осталось. Овладей дарованным”.

Вампирское восприятие возвышает каждую мелочь, отзываясь осязаемым удовольствием. Почти запретным, и ему страшно на самом деле переступить черту, когда проклятье липкими следами клеймит кожу, заставляя одернуть руку и отсесть подальше.

“Да станут его запах и вкус твоими, как звери вываливаются в падали”.

Свет трепещет и гаснет в безветренной комнате, где дыхание у всех затаенно слабое, словно это тайна, которую они могут разделить. Лу Гуан поднимает лучину, но ни она, ни его способности больше не способны зажечь свеч, согнувшихся над железными ободами. Сломавшихся.

“Тебе суждено сгубить его, как ты сделал однажды.

Вопрос лишь в том, когда это повторится”.

Никогда. Пока Чен Сяоши продолжает дышать, озаряя этот мир своей прекрасной хрупкой жизнью, Лу Гуан никогда не причинит ему вреда, даже если его душа истлеет до огарка. Влажный кашель окропляет губы кровью комковатой и темной, грязной, которая скоро станет обыденностью. А его единственный платок все еще у алтаря, куда запрещено ступать таким, как он. Кислая усмешка цепляет слух, вынуждая его непринужденно вытереть рот рукавом, намеренно задерживая руку у лица, чтобы спрятать за тканью то, как уголки губ кривятся от раздражения. Да разве спрячешься от того, чем пронизано все тело? Раззадоришь, если только. Рука безвольно падает на постель, когда Лу Гуан дважды считает про себя, отпуская ситуацию и позволяя этому произойти. Ему все равно. Такие вещи давно перестали задевать его. Однако нечто все же цепляет его, обращая внимание на себя. Нечто вполне настоящее. — Не уходи… — Чен Сяоши тихо зовет его, голосом способным только на прощение, пока его мозолистые от тяжелого труда длинные пальцы, предназначенные для чего-то высокого, сжимаются вокруг запястья, — ты нужен мне. Лу Гуан собирается одернуть его, но останавливается, зависнув в пространстве, когда взгляд следует за прикосновением. Потому что руки Чен Сяоши остаются чистыми. Незапятнанными.

***

Чен Сяоши насильно держит себя на месте, удовлетворенно вздыхая, когда чужая ладонь спокойно накрывает пальцы, хотя на мгновение его захлестывает желанием выпустить его и забиться в угол у стенки. Кажется, что кожа должна зашипеть и покрыться корками, подобно обезличенным телам, которые проносились перед глазами в тот день, но присмотревшись, с удивлением обнаруживает, что с ним все в порядке. Голова все еще гудит. Вряд ли удастся продержаться больше нескольких минут. Но он не может сдержать улыбки, придвигаясь ближе к другому человеку и замечая проблеск сочувствия в бледном и, стоит отметить, довольно юном лице, покрытым пылью вечности. Наверное, он умер трагично и исключительно незаслуженно. Счастливые не покидают мир молодыми. Это истина, которую Чен Сяоши выучил на пороге юности. К ногам подбирается холод, прихватывая за пальцы и пронизывая до самого позвоночника. Земная оболочка трепещет перед тьмой, развернувшейся у подножья его кровати. Перед извращанной сущностью, повисшей над их головам. Перед пустым и холодным взглядом. И с этим осознанием он все равно улыбается. Потому что улавливает знакомый запах полевых цветов, раскинувшихся на склоне горы, где небо впадает в землю, и шепот обещаний, которые страшнее самых грязных секретов. Потому что никогда не видел ничего более прекрасного и завораживающего, и тьма перед ним человечнее любой святости, даже во всей ее порочности. Он принес его сюда. Незнакомца, который почти приставил нож к его горлу ради своей блажи. Он сохранил ему жизнь после того, как и Бог, и Дьявол отвернулись от него. Кем бы он ни являлся в своем посмертии, что бы их ни связывало, этот человек начало и конец всего. Само провидение столкнуло их в одном месте. Таких случайностей не бывает, он еще не лишился рассудка, хотя все кричало об обратном. Может быть, это тот, кого он искал. Быть может, даже тот, благодаря кому он все еще жив… —Уйдешь? — осторожно переспрашивает он, настойчиво перехватывая рукав, чтобы не отпускать его от себя, но и не удерживать здесь силой. Ребра болят от тяжелых вдохов. Закрывая глаза, Чен Сяоши все еще помнит осторожные прикосновения к себе, пытается воссоздать их в подсознании, пока ждет ответа. — Не уйду. У всех в этих стенах есть интимные тайны, и у него тоже может быть одна. Ему больше не нужно нести это в одиночестве.