Adoratio

"В окрестностях заброшенных мельниц лежат поля с золотой рожью. Цвет… насыщенный? Когда кисточки не дают пуха. Тебе должно понравиться, и краску добыть труда не составит. На дороге попадаются ромашки”, — читая документацию Лу Гуана под гнетом тайности, Чен Сяоши считает ее пресной и скучной даже со скачками адреналина от страха быть пойманным на воровстве или вмешательстве в личную жизнь. И его любимый цвет голубой, а не золотой. Как ореолы его глаз цвета неба или морской воды, как свобода и яркость, которые мало где встретишь в обыденном мире. Хотя ромашками достойны остаться в списке. "В селе за перевалом почти не осталось жителей после обвала. Скорбно видеть стольких людей без крыши над головой, но это облегчило поиски. Среди них не было никого похожего. Возвращаться бессмысленно и опасно”, — Чен Сяоши заламывает руки, боясь начать украшать текст крючками и петельками. "Там, где я вырос, дома, не было столько трав для врачевания: одни сорняки и плодовые культуры. Может быть, в горах были? Признаться честно, я никогда не разбирался во всем красивом или не обращал внимания это”, — его душит предвкушением впервые за вечер, заставляет улыбаться. Они возвращаются домой. Его устраивали богатые хоромы в городской черте. Первое впечатление отвратительное, как и первый поцелуй. Пахло свернувшейся кровью и кислотной смесью яда, а рана на боку не давала расслабиться. Поцелуи в иллюзиях сказочнее и забавнее, в реальности приятнее. А стены того места и по сей день стерильные и холодные, но рядом с Лу Гуаном и они напоминали объятья, поэтому за несколько недель он полюбил их. А еще полюбил пронзающий ветер в дороге, торговлю не на жизнь, а на смерть с зажиточными странниками и стук колес. За пару упоминаний и одно письмо, где нет и крупицы полезной информации, он начал питать к “дому” симпатию. Он уверен, что полюбит и его. "Мне не нравится слушать оккультные шутки, это раздражает”, — дальше по датам трактовка событий пестрит наличием эмоций, сперва это заставляет его прыснуть от смеха. "Мантия не смотрится на мне”. "Здесь тоже ничего. Мне интересно, когда города кончатся. Их больше, чем я ожидал”. "Чен Сяоши, твое решение было неоправданно глупым. Я никогда не пойму тебя”. "Пожалуйста, будь осторожен со своими мыслями”. "Я скучаю по тебе”. "Извини”. … [Непорочность не приносит покоя, ее отсутствие закрывает дорогу к душе]. Чен Сяоши подходит к вопросам скверны с усидчивостью. Ищет не уникальную методику, не панацею – просто золотую середину или сечение того идеального развития событий среди всех неудачных. Золотую, как нити на фресках, гибкий обод и струны в его руках или нектар в кувшине. Как десяток писем, которые он распечатал, не разбивая воска, с помощью свечи и иголки, но не дочитал и до середины. Все еще не верится. Палец вытягивает неверную ноту. Арфа в руках звучит надрывно, ему проще с клавишными. Еще проще – играть, не думая. Прошлая песня о плодородии. Слушателей почти не было, мрамор и виноградные лозы молчали. Эта для Лу Гуана, не самого экспрессивного зрителя. Следующей не состоится, потому что он собирается пожинать плоды. Он смотрит в окно поверх него, ища благословения. “Сегодня я взываю к небу и звездам о милости”, — Чен Сяоши не знает, кто из них придумал это, но ровный почерк Лу Гуана в последнем увиденном им письме ломался об эту строчку. Помимо этого там ничего не написано. Солнце за рамой красное, нарывающее, либо надрывно угасающее перед полным закатом – все твердит о дурном предзнаменовании. Хотя посмотрев смерти в глаза более двух раз и, видимо, единожды все же ослепнув, Чен Сяоши склоняется к тому, что светило – обычное яблоко или гранат. Красивое, вне сомнений, но не устрашающе и не карающее, потому что пустое. Может быть, душа тоже всего лишь разменная монета. Подумать только, что во всем происходящем он никогда не спрашивал, во что Лу Гуан верит. Наверное, потому что сам не верил ни во что. Может быть, он идиот и будет первым, кто умрет от самоуверенности, когда суд грянет, либо уже умер от нее однажды, поэтому кто-то один вынужден держаться за них двоих. Сегодня, однако, Чен Сяоши просит. Не за себя, но за него. Не сводя взгляда, с полуулыбкой. Лу Гуан меняется. Краснеет, милеет. Совсем не в том романтичном подтексте, в котором можно было бы подумать. При всем человеколюбии, он отмечает это событие, катализатор к постепенным преобразованиям, как «слабеет». Поэтому просит. Поэтому продолжает. “Сегодня я отрекаюсь от- За окном хрустит ветка тиса. Гармония кривится и затем рвется с концами. Чен Сяоши привык к неудачам, но коробит так, будто весь мир предал его только смятения ради, намекая на то, что он не готов. Не готов стоять на своем, держаться за это. Лу Гуан тоже проводит черту, тише и менее заметно – скрещивает руки на груди и озадаченно склоняет голову, спрашивая: — Ты соскучился по службе или это вместо развлекательной программы на вечер? — должен предчувствовать бурю, слишком хорошо его знает. Но его лицо движется само по себе, выдавая больше правды, чем он обычно хочет говорить: жаловаться – жалуется, ловит на заговорчестве, но все равно приближается к нему. Хочет поцеловать, потому что томление превышает над сомнениями. Чен Сяоши трактует это по приоткрывшимся губам и блеску во взгляде, поэтому и не пытается съязвить: — Хотел выглядеть хорошеньким в твоих глазах и подержать тебя за руку, — и сразу запивает волнение крепостью, а потом цепляет его ногу своей в пространстве между креслами, пользуясь тем, что Лу Гуан еле держит глаза открытыми до умопомрачения спокойный, — уже чувствуешь себя очарованным? — или обессиленный. [Не лишившись одного, невозможно прикоснуться к другому]. Чен Сяоши вдыхает глубоко и медленно, уподобляясь. Ему не страшно. Пусть весь мир видит, что это так, пока может смотреть, пока он демонстрирует это для всех, а не скрывает за пыльным пологом или другой заслонкой. Пусть слушает, пусть внимает и получает все задолжные им священные почести. Он собирается отвернутся от мира навсегда, если провидение не случайно и существует. Он думает, что сошел с ума. И это воодушевляет. Для вида Лу Гуан все же кривится, отказываясь подтверждать его слова: — Очарованным перспективой отдохнуть в нормальных условиях, определено, — и смотрит куда угодно, лишь бы избежать его. Не забыл. Чен Сяоши знает. Сегодня он наблюдает за ним предельно внимательно: замечает, насколько усталым и дерганым он выглядит, слышит, как ломко и резко скачет его интонация, хотя на заигрывания Лу Гуан всегда игнорировал. Ему нечего сказать. Он говорит: — А по-моему, ты без ума от меня и хочешь большего, — и усмехается. Дает понять: «Я тоже не забыл. Отсюда не выкрутиться». Каждая свеча в комнате вздрагивает, распыляя дымный и горьковатый запах гаснущего фитиля. Чен Сяоши поспешно заключает его щеки в ладони, возвращая внимание к себе, только чтобы обнаружить, что Лу Гуан остался неизменным, возможно, его задело всколыхнувшимся потоком или он еще не очнулся от оцепенения, — я могу это сделать, сегодня я послужу тебе, — Чен Сяоши подводит итог с гордостью и готовностью отстаивать свое, но это все еще напоминает просьбу. «Пожалуйста, можно мне взять сладости с кухни? Я так давно не ел ничего вкусного», – не было и дня, чтобы ему удавалось разжалобить старших. «Пожалуйста, Цяо Лин, сходи со мной. Я боюсь темноты», – она просила его отстать не менее слезно, когда он ушел в полный отказ. «Пожалуйста, укуси меня, я не хочу потерять тебя». — Чен Сяоши, остановись, — он видит, как Лу Гуан борется за самообладание, вжимаясь в спинку кресла так, будто его руки должны оставлять не меньше слоя тлеющего пепла на коже. Это никогда не работало. Ему стоило знать. — Мы не можем избегать этого вечно, пожалуйста, — но даже зная, он не перестает просить снова и снова, не умея по-другому, опасаясь заглядывать в будущее, где этого не произойдет. Может быть, это просто единственный путь. Он либо борется, противясь пугающему и несправедливому, либо умоляет, не имея возможности к борьбе, — прошу, давай попробуем… Лу Гуан – середина, ровно между одним и другим. Чен Сяоши ближе к сравнению с маятником, но сворачивать не собирается, наоборот сжимая его крепче, пока на щеках не проявится белая линия. — Прекрати, — руки Лу Гуан накрывают его сверху, податливые, лишенные любой настойчивости, вопреки всей твердости, которую он вкладывал в слова, наверное, собираясь кричать на него, потому что он не понимает, — это унизительно. Я не хочу, чтобы ты сталкивался с таким. Можно было бы со всей уверенностью сказать, что он заблуждается. Чен Сяоши почти озвучивает: «я единственный, кто сможет разделить это». Он понимает, понимает… — Скоро времени не останется, — но выходит куда слабее и тише, чем до этого. Повсюду напряжение. От волнения, от раздражения, от касаний его остывших рук, которые кажутся такими важными, — что ты будешь делать тогда? — Его уже не осталось, и ничего не случилось… Чен Сяоши опускает этот момент, притягивая его за воротник и целуя. На вкус слаще обычного, мягче. Ему не хватает терпения, чтобы остановиться и не сползти с кресла прямо к нему на колени, налегая на подлокотники и запрокидывая его голову. Насыщаясь. Утешаясь. Компенсируя то, насколько ужасно все сказанное. [Есть ли толк в жертвах во спасение того, чему не дано быть спасенным?] И при всех опасениях, смотря на его трогательно сведенные брови, сквозь наполовину прикрытые веки и застилающую взгляд привязанность, он думает, что душа не такая уж большая плата. Обволакивающее чувство. Ему нравится почти так же сильно, как и волна топленого воздуха между ними, которая ласкает нос и щеки между короткими поцелуями. Чен Сяоши дает ему пространство, равное тому, чтобы быстро сказать «нет». Но отказа не поступает. Либо он не успел поймать его, когда пальцы заскользили по шее, гладя позвонки с бережностью, которая заглушила тревогу в зачатке и отняла шанс заговорить и подумать о чем-то еще. — Передумал? Теперь я тебе нужен? Лу Гуан упирается в его плечи и все равно смотрит с такой нежностью, от которой в пору плакать. Проводит большим по контуру подбородка и накрывает губы. Гладит колено с теплотой, охватывает бедро, вынуждая приподняться, и прижимает к себе, держа за поясницу с осторожностью. И зарывается в его волосы, находя затылок, когда он подчиняется из любопытства и, отчасти, из чистого облегчения, от чего непрошенные признания застывают на кончике языка и передаются с каждым касанием. Ему бы хотелось, чтобы Лу Гуан получил эту безмолвную признательность. Невербально, самым прямым путем из возможных. От одного тела к другому. Ему бы хотелось, чтобы он продолжал касаться его с такой любовью. Потому что каждое его дотрагивание как молитва. Чен Сяоши не знает, начали они или еще нет, должно ли это выступать некой прелюдией к более жестоким играм, но принимает их жадно, с упоением. Задаваясь лишь тем вопросом, кто и кому служит на самом деле, вопреки обещанию в начале. Он готовился преподнести себя, а не быть превознесенным. [Вместо исцеления даровать доступно нам лишь смерть – свою или от своей руки. И пусть это принесет покой тому, кто жаждет отпущений].

“Последний путь потерянных”, том 2, стр. 657, ст. 48

Высвобождаясь, Чен Сяоши превозмогает, как может: распушает его волосы, рушит эту идеальность и послушание. Делает маленький шаг обратно к своему плану, зная, что ни черта Лу Гуан не предал власть в его руки. Не стал перечить, но не отпустил контроля над ситуацией. Не отпустил и его. — Отвечай мне. — Не скажу, что горю желанием начинать. Просто хочу побыть с тобой еще немного, — между слоем экзистенциального ужаса и бесхитростной поэзией хочется верить во второе, но под ребрами все равно ноет, — даже если ради этого придется пойти на жертвы. Побыть с ним. Столько всего, чтобы побыть с ним. Сожаление стирается вместе с медовым запахом с губ. Он и сам растворяется: повисает на нем, переплетается с ним, как и их руки, как и все они. Чен Сяоши не против сдаться ему в любом случае, особенно когда Лу Гуан так удачно вписывается в ладони и грудь, как расплавленный. Без напряжения, без отстраненности. Это отчаянно и глупо, но пересмотрев свою жизнь, он понимает, почему они оба погибли так рано, оставшись в безвестности и безымянности. Лучше жить и уйти вместе со своими чувствами на тот свет, чем потерять кого-то или не любить вовсе. Отрываясь, Чен Сяоши позволяет себе небольшое удовольствие, говоря: — Научи меня, — он не любит учиться, но быстро подстраивается. Найдет способ, приплетет свою историю. Пока что находит только его макушку, целуя и вдыхая запах волос. Потом перстень на безымянном, правда не на той руке, где хотелось бы видеть. Про себя тот давно уже назван фамильным. Семьи, конечно, нет. Не всем рекам суждено распадаться на ручьи и не все деревья пускают листья. Однако кровь Лу Гуана в нем вечная. И связь их тоже. У него нет сомнений в своем выборе, — чем я должен пожертвовать ради тебя? Взгляд Лу Гуана ударяет хлестко, но не отбивает желания накрыть его глаза ладонью, а ее – губами. Просто на всякий случай, чтобы не пытался морочить ему голову еще сильнее. Чтобы не смотрел на него так, будто видит насквозь… Подбородка касается холодный стеклянный ободок, и в него вливается больше алкоголя и жара, прокатившегося пламенной дорожкой от желудка до ушей. Либо его маринуют, либо кто-то крайне недоволен, но итог один – это лишь раззадорило его. До Лу Гуана он не знал, что от поцелуев пьянеешь сильнее, чем от праздничного вина. Дуреешь, заливаешься удовольствием. И теряешься, пока не начнешь желать большего: подаваясь вперед так бесстыдно, захватывая лицо, заставляя его жить собой и отвечать крепче горести на языке. Чтобы даже на простое «идиот» и невнятное мычание не хватало времени, возможности, сил. — Как мне сделать это правильно? — между делом Чен Сяоши ищет, предлагает темы за неимением альтернатив. — Чего мне ждать? — позволяет ему медленно спустить с себя верхнюю одежду, которая как назло съезжает по спине слишком ощутимо и остро. Выгибается в его руках, накрывших лопатки, ерзает, предлагает себя, как умеет – прежде он подносил только золото к алтарям, а не себя бессмертным существам. — После крови возьмешь что-то еще? — он слишком разморен, чтобы не продолжить. — Собираешься уткнуть меня лицом в подушку, шлепнуть и… — неизвестность неприятно кусает и одновременно завязывается узлом в животе, но Лу Гуан обрывает его на середине перечисления, — скажи что-нибудь, Л… — когда пальцы на спине, начинают выписывать круги, становится совсем невмоготу, голос дрожит, — любимый. — Ты погубишь меня, — мученически утыкаясь лбом в его плечо, Лу Гуан награждает его горячим вздохом, ласкающим сквозь тонкую ткань, но не шансом насладиться этим. Чен Сяоши с трудом сохраняет равновесие, когда его ставят на ноги. Ему не удается сохранить ясность мысли, когда те же руки, которые водили по его телу с таким обожанием, не твердо, но настойчиво толкают его дальше, пока он не упрется в резной стол спиной. Лу Гуан принимается за рубашку с меньшей отвагой, борясь со своими пальцами и колдуя над пуговицами, которые то и дело выскакивают. Он справился бы быстрее. Он смотрит в одну точку перед собой, немного выше его лица, тяжело сглатывая и фиксируя не просто все свое внимание, но и все ощущения на этом процессе. Растянутым, волнительным. Поддавшись, ткань колышется, задевая кожу – со скрипом распахивается воротниковая, освобождая шею, с натяжением первая сверху, обнажая ложбинку между ключицами, четвертая слетает и, кажется, оставляет его расхристанным, потому что кроме живота являть этому миру ему нечего. Он уже запыхавшийся и заглаженный, почти раздетый. В тишине, в уединении, в натянутых, как струны, руках Лу Гуана, сосредоточенного на раздевании больше, чем на нем. Не то чтобы он скучал по их прошлой деятельности… Не выдержав, Чен Сяоши скромно комментирует этот процесс так, и ему хочется, если не уламывать его на продолжение, поддевая и себя, то хотя бы сбить важность происходящего, чтобы не нервничать: — Когда ты делаешь это настолько вдумчиво, создается впечатление, будто это наша первая брачная ночь, — потому что на его памяти упомянутая для всех участвующих протекает в напряжении и молчаливом ожидании исполнения своих обязательств. И если не повезет, еще несколько человек будут смотреть на сие событие, комментировать и оценивать. Лу Гуан ловит нить всплывающих воспоминаний, но подливает масла в огонь: — Ты ждал этого еще в первую ночь. Так легкомысленно, узнаю тебя. — Дело не в укусе, а в твоем отношении к этому! И опять нарочитая внимательность. Рубашка падает на пол, взгляд туда же – держать зрительный контакт невыносимо, когда Лу Гуан склоняется, смотря снизу вверх с примесью вины и благодарности. — Просто… — ему самому неизвестно, к каким признаниям это ведет, но ища опору в столе позади себя, Чен Сяоши случайно задевает кружево полупрозрачной ткани. На руку забирается живительная прохлада, воздух в легких смягчается, вырываясь с тихим смехом, — вот. — Что это? — и Лу Гуан в растерянности выглядит невиннее чем когда-либо, особенно когда вуаль накрывает их обоих с головой. Остается только благодать и бледный лунный свет. Только они друг для друга. — Какой бы грех ты ни совершил, никто не увидит. Бог, дьявол, твой покровитель… — уголки губ изгибаются, будто он проводит чистейший из ритуалов, обманывая все, что должен восхвалять, — другие люди… — богохульство не должно звучать так, не должно произноситься восторженным шепотом. — И я тебе не судья… — но это делает его счастливым. — Можешь приступать к трапезе. Чен Сяоши закрывает глаза, погружаясь в успокаивающую тьму. Глухую и неосязаемую. Он вздрагивает, когда вместо клыков и сокрушающей боли, его губ касается самый целомудренный из поцелуев, словно укрывая от того ужаса, которые они изрекли. Очищая. — Ох, — оборачиваясь подбородок ладонью, Лу Гуан отклоняет его голову в сторону, невесомо прокладывая путь от скулы к шее и прикладывая губы к вене немного крепче чем до этого, выделяя. Это в новинку, это щекотно, — …ах! — это вызывает такой всплеск эмоций и странных ощущений, что вздох прорывается сквозь его пальцы, накрывшие губы. Они встречаются взглядами в спешке и беспорядке. Чен Сяоши не знает, искал ли Лу Гуан подтверждения или таким образом покорился судьбе, но о том, что происходит дальше, он понимает только по тому, как из легких вырывается хриплый вздох и пальцы оттягивают рубашку за свободный рукав до треска по ткани. Ненамеренно, физиологически. В слабой конвульсии. Так несовершенно, что вторую руку он опускает к нему на плечо, не чувствуя пальцев от рези в мышцах. Когда грубые нажатия клыками сменяются питьем, а потом становятся посасыванием, он сжимает его волосы до полумесяцев на коже и отпускает откровенный звук, который сложно назвать иначе чем «стон». Лу Гуан горячо выдыхает в ответ, зализывая проколы почти покладисто, и давит языком на влажную дорожку. Холодные пальцы обнимают его шею, придерживая голову, когда он покачивается. Рану жжет, внутрь просачивается жар. Все трепещет, поглощенное соприкосновением, подобному лучам солнца, нагретым сквозь стеклянную линзу, или горячему бальзаму. Ему бы сейчас трястись от и умолять о пощаде, чтобы прервать вторжение в свое тело, но он с трудом произносит: “не останавливайся”, — и дышит глубоко и быстро. До слабой анемии, до непрекращающейся дрожи, до абсолютного доверия, пока Чен Сяоши не поведет плечом, зовя его по имени и гладя руками вдоль торса, и Лу Гуан не пропустит руку ему под спину, позволяя откинуться на нее. Дальше один наблюдения – символы того падения, которое сокрыто тканью-талисманом. Возведенные наблюдения, особенные. Ни на чем другом сосредоточиться не может – только то, как Лу Гуан тянет его за волосы, дергают, обнажая шею; как зубы прокусывают ниже прежнего; как они выжимаются друг в друга и грудные клетки соприкасаются, ужимая воздух под ребрами. И Чен Сяоши поддается этому без стыда и без достоинства. Направляет его голову к себе, двигая ей без ритма и такта, приоткрывает рот, когда ноющая боль и удовольствие смешиваются в одном месте, судорожно спускаясь по нему руками и не находя, за что уцепиться в узкости между ними, тянет его на себя за пояс, бездумно гладя поверх брюк. Чувствуя, как Лу Гуан обрушивается на него, тяжело дыша и оставляя царапину вдоль шеи, впиваясь в мягкую впадинку на плече. Сердце поднимается и ускоряется. Он сжимает его почти так же безжалостно, хотя вместо мучений испытывает блаженство и горько-сладкую ностальгию. Знакомую, как вкус подслащенного молока, которое он вылил на пол. У его приемного отца была собака. Она лаяла и гнала его со двора, каждый раз когда Чен Сяоши имел смелость приблизиться к ней ближе чем на три метра. Она кусала его до синяков и кровоподтеков, если он не останавливался. Ему всегда было обидно, как от насмешки сверстников или наказаний, пока от жалости Цяо Лин не рассказала ему, что собакам просто нравится кусать, а не доставлять боль. Наверное, Лу Гуану тоже просто нравится кусать. Тогда почему ему нравится быть укушенным?

“Потому что тебе нравится принадлежность к чему-то”.

Чен Сяоши не замечает, когда опрокидывается спиной на стол и увлекает его за собой, обвивая шею упавшей вуалью и обнимая бедра онемевшими коленями; когда разлившееся вино въедается в кожу ароматом забродивших ягод, и он изгибается от прикосновения к груди; когда в попытке поцеловать его сталкивается с ним лбом и разбивает губу до черной сочащейся ссадины, с которой Лу Гуан слизывает кровь, бессвязно зовя его по имени, возможно, прося остановиться. Или тот шепот и был его. — Не сдерживайся, отпусти себя… — он всхлипывает, обрывая предложение, когда губы прилегают к виску, цепляют подбородок и наскоро целуют шею с другой стороны, а клыки задевают и чертят по тонкому слою кожи багровыми линиями, — не думай об этом, — Лу Гуан виновато гладит его по лицу, и Чен Сяоши тянет из себя утешения. Старается, перебирая прозрачную белую ткань вместе с его воротником, но только стонет звонко и неприлично, когда его губы обхватывают грудь и язык перекатывает затвердевший сосок.

“Нравится, когда тобой обладают так же сильно, как и владеть”.

Мышцы и сухожилия напряжены, поют вместе наполнением и сгорают с течением крови. Лу Гуан подносит руку к плотно сжатым губам и протискивает между них пальцы, медленно растирая его язык – явно в отместку за тот раз. Чтобы не подавиться, он расслабляет челюсть, дает ему вести, свободно растирая полость подушечками пальцев. В голове впервые всплывает запрещенное и манящее слово «экстаз», когда каждая клеточка полости рта, чувствительная после поцелуев, отзывается на прикосновения вместе с телом, пока он вбирает его пальцы. Все упущенное и потерянное, чего он не помнит, тема вечности и противоречащая ей причастность к людскому, общество – свежая рана, которую он с упоением ковыряет снова и снова. Хотя в контексте нынешнего и его тело не уходит далеко от этого сравнения. Ноющее, саднящее и пребывающее в благости, когда проливается кровь. Только Лу Гуан в этом – блаженство, и проклятие сродни успокаивающему.

“Все – лишь бы найти себе место”.

***

Все лишается смысла и приобретает новый. Лу Гуан тонет в противоречии, в жажде испивает больше вдохов и отчаянных касаний к себе. Кожа и пот на вкус соленые, плоть лопается легко, как бархат рвался под иглой во время кройки, а кровь слаще плодов и плотнее древесного сока. Это несло низменное наслаждение. А Чен Сяоши сам по себе был возвышенным. Разум отстает на шаг, и внутренности скручивает от саднящего голода, хотя все вокруг призвано утолить его в погоне за большим хаосом и разорением, но отстраняясь, ищет способ потакать ему сильнее и себе меньше. Удивляясь и ужасаясь одновременно, потому что и в избегании, он упускает момент, когда это стало таким. Горло сжимается от вульгарности – его шея и плечи покрыты синяками и глубокими следами от клыков, зрачки расширены, грудь вздымается тяжело, шевеля раскрытые и блестящие губы. Покусанные, разбитые, как и белоснежные ключицы, которые должны были остаться нетронутыми. — Тебе больно? — если бы Лу Гуан уже не был накренен к столу, у него подкосились бы ноги. — Извини, извини меня, — слов не находится. Чен Сяоши льнет к руке обнаженной кожей без грации и легкости, сводя брови к переносице и открывая покрытые алым зубы. Тканевая скатерть под ним собирается складками, наполовину спадает на пол, вино засыхает на его коже вместе с кровью. И грань между болью и удовольствием такая тонкая… Но вопреки и тому, и другому, он улыбается ему лучезарно и необремененно, раскрывая руки для объятий, раскрывая себя до виднеющийся впадинки на животе, впалых ребер и краснеющей от ласк груди.

"Оскверненный”.

Безнадежный. Прекрасный. — Отогреешь меня? Без тебя довольно холодно. И он не может не принять его.

***

Проводя по своей шее, черпая жар и алый, Чен Сяоши растирает кровавые следы на его щеках и покрывает влажностью рот, насаждая свой вкус, украшая его и уверяя. Присваивая. Присваивая, как Лу Гуан присвоил его себе, вылепив ему новую жизнь из своей души и сути или какую еще чудотворную жидкость он в него влил, чтобы заживить смертельную рану. Кровь размазывается по губам, когда они целуются. Густая и горячая, живая, склеивает их вместе, словно детали, созданные друг для друга. Идеальный набор впадин и изгибов, идеальное совпадение изъянов и вязкости, смешанной со слюной. Неограниченная свобода брать его губы, как продолжение своих. И он пользуется ей неограниченно, проводя языком по внутренней стороне его щеки, небу и языку, чтобы распробовать себя через него, играет влагой, словно они переливают изо рта в рот уже испарившийся алкоголь. Срываясь, переходит в быстрые и беспорядочные столкновения губ. Беспорядок рассыпается в пыль, когда Лу Гуан пытается придержать его за талию, но стол не повинуется их прихотям, и ему приходится сжать его бедра вокруг себя. — Лу Гуан, это не… — возбуждение становится таким явным и отзывается так остро, что Чен Сяоши задыхается его именем, когда он ведет рукой по его животу, вынуждая уклоняться. С вуалью или без, в полумраке с пустым и погасшим, закатившимся солнцем никто бы не увидел, но ему начинает мерещится вседосмотренность, — это твоя ответственность, раз ты уже начал развращать меня. Это не тот сакральный акт, которым он с уверенностью владеет. Слухов было множество и до театра, а околачиваясь у исповедальни услышать можно и пострашнее увиденного. В лучшем случае, «мы предавались греху», но обычно в городах, где не пересечься с безликими незнакомцами, за скромной суммацией следовали нескромные подробности. — Все подростки так делают. Мы просто немного опоздали… — он убеждает его в этом со всей искренностью и святой наивностью. Он убеждает в этом себя, когда Лу Гуан разводит его ноги, словно игнорируя все броские знаки происходящего, и его рука с готовностью прикасается к ширинке, сжимая так аккуратно, что глаза слезятся от возбуждения. Ему хватает смелости поднять взгляд, только слыша его голос. Насколько жалким и просящим он звучит. Насколько мягким и верящим: — Пожалуйста, помоги мне. Кровать не так далеко, штаны снять тяжелее, чем дойти до нее. Пальцы заплетаются, ломаясь в суставах и не разгибаясь обратно, колеблясь в спешке и предвкушении. Лу Гуан раздевает его быстрее, уже пережив страстный опыт расстегивания рубашки, но укладывая его на простыни, сминает его ногу в прострации. Действительно, как глину, но под его руками кожа все равно приятно гудит. Обнимая его шею и борясь с зацикливанием на собственной наготе, Чен Сяоши повинуется соблазнительному желанию искуситься еще сильнее и бросает взгляд вниз, при всем стыде выдыхая: — Только посмотри на себя. Такой красный. Натерпелся, да? Вся кровь прилила к… — даже затыкая его рот, он прикладывается, как к молитвеннику – без спешки или страсти, давая отдых припухшим губам и заглушая грудной и жалкий стон, который становится общим, когда его рука, лишенная того же изящества, соединяет их члены вместе и растирает по ним естественную смазку. Он был до такой степени влажным, что нескольких движений хватает, чтобы пальцы начали скользить без заминок. Чен Сяоши опускает голову, пытаясь закрыть лицо от него и скрыться от этого позора. Неужели он хотел его настолько сильно… — Что случилось? Раньше ты был смелее, — Лу Гуан спрашивает его хрипло, с рваным и грудным придыханием, от которого член вздрагивает, зажатый между его рукой и длиной, и он не знает, что страшнее – наружная стимуляция или постоянное горячее трение, покрывающее всю область от основания до головки. Он тяжело втягивает воздух через нос, держась за остатки рассудка. Он полностью сдается, когда Лу Гуан опускает его голову к своему плечу, погружая в себя и почти сразу выпуская, чтобы закрыть рот рукой, когда принимая приглашение, Чен Сяоши до бледного следа сжимает зубы поверх выступающей плечевой мышцы и покрывает пораженную область языком, проводя широко и старательно. — И кто в этом виноват? Это совсем не похоже на прикосновения к себе. Не так быстро, не так грубо. Может быть, Лу Гуан всегда был настолько аккуратен. Может быть, его руки не созданы, чтобы держать такие грязные вещи. Стоит уделять его пальцам больше внимания, целовать их чаще… Пока он выносит суждения, ритм сбивается. Ноги разъезжаются, Чен Сяоши сцепляет пальцы поверх его руки, и вряд ли это последствия головокружения. Стало ли от этого проще? Нет, боже, нет. Стало теснее, мучительно до испарины на лбу, поэтому он движется вместе с ним, оставляя ладонь ослабленной и безвольной в надежде, что поможет. И Лу Гуан обнимает его, шепча: «оставь это». Обнимает, опутывая шею, и этого слишком много. Этого достаточно для того, чтобы излиться к себе в руку так рано. До того, как он смог бы пресытиться этим, позволив ожиданию стать наградой. До того, как они могли бы разделить близость или перейти к настоящему соитию. Сжимая зубы, чтобы не рассыпаться в звуках, Чен Сяоши упирается раскрытой ладонью ему в ребра, заставляя лечь рядом с ним на боку, и биение его сердца отдается по венам двоично, сливаясь с внутренней вибрацией и тлеющими остатками удовольствия. Если бы он опустил взгляд, увидел бы семя, которое Чен Сяоши наскоро вытер о свой живот, но он подтягивается выше и подгибает колено быстрее, почти насаждается на его таз, скрещивая ноги и прижимая его член к ямочке между ягодиц. Предполагая, что там должно быть теплее и приятнее, чем между бедер. Если их объема вообще хватило бы. — Не надо, не так… — опомнившись, Лу Гуан одергивает без особого энтузиазма. — Занимайся делом. Он цепляется его запястье до слабой ломоты, когда Чен Сяоши направляя его не в себя, но вполне ощутимо к себе. На суставе остаются следы от ногтей, когда он диктует ритм, качая бедрами и в интимной близости сжимая его нежной кожей, какая бывает только в неприкосновенных и погребенных от взгляда местах. — Чен Сяоши… — он впервые наблюдает за тем, как Лу Гуан действительно не выдерживает. Совсем. Как вскидывает бедра, толкаясь вперед и закрывает глаза. Как строгость или эмоции на его лице подменяет полная растерянность, и его щеки цветут сильнее мака, а взгляд увлажняется. Забываясь, он сжимает руки на его поврежденных плечах, и по ним циркулирует томительный яд, вновь набухая. Всем ранам должно болеть и ныть, но именно эти разносили по венам эйфорию, так что изнывал лишь он один, хотя был уверен в том, что от эрекции не осталось ни следа. И все равно дергается, с непривычки уводя зад вверх, когда встречное движение разводит округлые выпуклости и заполняет пространство. Там даже нет эрогенной зоны, и все же это приятно. Приятно, приятно, невероятно приятно. — Это хорошо, это… Мокро и скользко, и плавные движения не вызывают ни привыкания, ни притирания, если угодно. Даже в своей деликатности, намеренно или нет, он задевает всю поверхность и следом проходится по ложбинке и складкам, заставляя его извиваться. Нога спонтанно качается с каждым скольжением, давая больше пространства и меньше тесноты, открывая более чувствительную точку, которая слабо продавливается под легкими нажатиями. — Не двигайся. Ладонь Лу Гуана фиксирует его бедра на одном месте, и он определенно прислоняет свой член к нему, помогая себе второй рукой. Соединяя их лбы, Чен Сяоши тяжело прижимается к нему раскрытым ртом, не в состоянии повторить тот же фокус и объединить губы. Вместо слов, которые не претендовали на осмысленность, выходит тихо бормотать. Они ближе, наверное, ближе, чем когда-либо. И не только в лицах. Он ощущает каждый вдох, покидающей его легкие; неустойчивость пальцев, зарывшихся в бедро; его рельеф, выступающие венки и пульсацию там, где приличные люди соприкасаться не должны; очертания головки, когда она с пошлым хлюпаньем соскакивает выше по расслабленным мышцам и упирается под навесом копчика. И они оба реагируют на это. Нужно сосредоточиться на чем-то остальном, потому что Лу Гуан – искушение и вечное наслаждение, и это не вопрос того, насколько сломана его природа, а всего лишь вид его упертого лица, затянутого удовольствием, и дрожащих губ. И глаз, где таятся преданность и обещание. Чен Сяоши невежествен, лишен даже представления о том, кем был и что сделал, чтобы заслужить это. Действительно в пору спросить «почему я?». Но прямо сейчас его «я» поглощено тем, что дрожит до основания. Наверное, он не просто влюблен в него. Наверное, он на стадии чего-то схожего с просветлением, исключающего вселенную и замкнувшегося одним человеком. Он должен отвлекаться на него сильнее или перестать думать о нем вовсе, но только сейчас ему начинает хотеться замедлиться и подержать его в своих руках в тишине, когда Лу Гуан, как раскрытая книга. — Ты представлял меня раньше? — прикусывая нижнюю губу, Чен Сяоши наклоняет голову, все еще опираясь на него лбом и не ожидая того их губы встретятся перед тем, как Лу Гуан опустит голову к подушке и на самом деле заговорит: — Есть одно место… я думал, что это было бы романтично… это уже не важно. Не просто заговорит – ответит. — Каково это знать, что я твой? Нравится чувствовать меня снизу? Почти как настоящий секс, а-ах… — он тоже хотел чувствовать себя чьим-то. Все так. Голос не лгал. Заклейменным кем-то, услышанным, потому что Лу Гуан всегда слушает и сейчас тоже слышит, стонет глухо и сбивается от звука его голоса. — Возможно. — Я хотел бы этого. Тебя. К сожалению, узнать продолжение внезапной откровенности ему не суждено, но смотреть за тем, как он поднимается до высшей точки и отпускает напряжение не менее увлекательно. Смотреть за тем, как сильно его слова повлияли на него. — С возвращением, — Чен Сяоши первым делом накрывает его поднятую руку и сжимает в своей, укладываясь поудобнее. Потом улыбается его потерянному виду, прижимаясь щекой к простыням и замечая, как легко рассыпаются растрепанные волосы, — не бойся, не забеременею, — он говорит со всей мягкостью, на которую хватает сил, исчерпав запас игривого настроения еще на сутки минимум, — даже если и так, имей в виду, что первенца не отдам. По всей видимости, это засылает Лу Гуана обратно на небеса, потому что его голова опускается так же пусто, как поднималась. — Угх, не говори так. Ты все еще священник. Ты должен был принять обет безбрачия. Это неправильно… — Я скрестил пальцы под рукавом. Чен Сяоши обнимает его, приваливаясь под бок так, словно это единственное место, где он может быть, и Лу Гуан заключает его в объятья, лишний раз подтверждая это. Хорошо, он не хотел бы быть где-то еще. Наверное, его “дом” там, где Лу Гуан, а все остальное пустое. “Сегодня я взываю к небу и звездам о милости” “Сегодня я отрекаюсь от себя и прошу за тебя” “Боль кратковременна, все вновь начнется с меня, когда придет заря” “Лу Гуан, скажи что-нибудь, мне неловко придумывать такое в одиночестве”. “Отцу понравится”. “Мы не скажем ему”.