Adoratio

Это не было ошибкой. Хотя просится иной вывод по тому, как Лу Гуан, с задержкой восстанавливает равновесие и уходит от него сначала на другой конец кровати, а потом и вовсе на вычурное, обитое золотом и красным бархатом кресло. И они оба счастливы. Совершенно, неподдельно и возвышенно. Так ему мерещится в каждом взгляде на него, так говорит его сердце, когда Чен Сяоши сползает на пол и следует за ним на неустойчивых ногах, словно наполненных воздухом. Их поцелуй не продержался долго, но его нежный след и звон в голове гуляют до сих пор. Не прошло и пяти минут, – как бы эфемерно ни чудилось время, пока все твое настолько ошеломленное кем-то еще, – но Чен Сяоши все еще ощущает себя там, а не здесь, даже с улыбкой опираясь на подлокотники. Все еще в его руках, неуверенных, но притягивающих ближе, хотя сейчас Лу Гуан использует их совсем не по назначению – прикрывая лицо от него. Все еще под его губами, которые теперь сжаты в белую линию. — Эй, — Чен Сяоши пытается исправить это. Еще никогда свой голос не казался ему таким мелодичным и никогда руки не болели в локтях от приятного онемения. С ним происходят весьма странные вещи, — сделаешь так еще раз? — и пахнет медом, и на языке будто вновь пленка из шоколада, который он приносил тогда, просто во много раз лучше. Ладонь Лу Гуана он перетягивает на себя насильно, как одеяло или чашку, настаивая на том, чтобы он физически открылся, хотя и не планируя углубляться в его душу. У них еще будет время разделить и это, непонятное и тревожное. «Будет», — Чен Сяоши убеждает себя в этом, смотря в его беспокойное неподвижное лицо. На каком-то обреченном ментальном уровне все еще желая сгладить это, но не имея сил и к собственному хаосу. Слишком тонко. Порвется. Либо он доведет его до слез, копая глубже, либо Лу Гуан закроется еще надолго под давлением. Пальцы цепляются за его, будто не осмеливаясь сжать их, но его взгляд не приходит к нему. Чен Сяоши поднимает его ладонь и укрывает губами проступившую синюю венку, слишком яркую на его излишней бледности. Такая близость смущает. Указателей никаких, а тихий вздох не показатель того, правильно он все делает или нет. Что вообще он делает? У него нет даже представления. Ни образа будущего, ни способа держаться за настоящее. Только Лу Гуан, который мягко уводит руку, пока не упрется в его плечо. Может быть, им не хватает еще немного ласки для полного счастья. Еще каплю, и после этого Лу Гуану тоже будет так хорошо, что проклятие само растворится, потому что Чен Сяоши заклеймит его изнутри и снаружи, не оставив место для чего-то еще. — Пожалуйста, не приближайся, — какое слабое возражение, даже протест упирается в плечи без нажима, когда вопреки просьбам Чен Сяоши небрежно падает к нему на колени, зажимая его между собой и креслом, — твоя кровь слишком сильная. Значит, Лу Гуан тоже не совсем здесь. Их безумие на двоих в этом большом особняке у черта на рогах. Это смешно и бесконечно дуально. Не было ни дня, чтобы он следовал карающим книжкам, но и в них есть своя правда. Люди странные. Он сам не исключение. Хочется сделать приятно, а радостно становится от того, что их обоих бьет жаром не то от нервного напряжения, не то от изнеможения. И все равно лучше этого с ним не случалось, хотя другим к ознакомлению тоже не пожелаешь. Накрывая его ладони своими, Чен Сяоши ведет ими вверх по коже. Склоняется над его лицом, опускает больше веса на колени, не в силах противиться своему желанию найти больше тепла. Интуитивно, не думая. Если бы думал, тоже захотел бы отойти на метр или две, а так, чувствуя его под собой чистую близость тела, без зазрения совести поддразнивает его, спрашивая: — И что оно шепчет? Чего хочет наше проклятие? — Тебя, — от этого заключения по спине пробегает морозец. Спокойного, сдержанного. Неподобающего Лу Гуану, как ни крути, настолько, что его голова опускается, когда он мрачнеет и теряется, а большие пальцы, колеблясь задевают кадык. Только дважды Чен Сяоши задавался вопросом о том, чем он является по своей природе: в первую встречу и во время сделки на мизинцах. Подсознательно напрягался, держался за свою жизнь, хотя не считал достойной причиной опасений. И сейчас он сжимает его руки поверх своей шеи, не представляя этого, но зная, насколько легко ему будет закончить начатое, если пожелает этого. — Я тоже тебя хочу, — но Лу Гуан человек, и ничто не сможет изменить этого. Просто Чен Сяоши нужно было время, чтобы понять его. И он хочет все это. Его обманчивую отстраненность, его скрытую и нерациональную эмоциональность. И прекрасные по-живому покрасневшие от поцелуев губы, которые он с удовольствием прищипывает, пока тот смотрит на него со смесью удивления и смущения, — что? Не ожидал? Может быть, опасаясь верить ему. И что с этой информацией делать? — Ты невыносим, — Чен Сяоши открыто усмехается, когда Лу Гуан выходит из оцепенения и шлепает его по руке. Ничего. Решение уже принято, и мир не пал после. А если и падет, он просто затащит его с собой на небеса, как их самого праведного посланника, — даже не думай о том, что я расскажу тебе условия призыва. — О нет. Мне не интересно, кто тобой владеет, если этот кто-то не я, — вслух признавать такое не легче с каждой фразой, но непреодолимая тяга засмущать Лу Гуана берет свое. За каждое подшучивание и упрек в небрежности. За все бумажки, спрятанные телекинезом под потолок, — лучше расскажи, что ты пообещал взамен. Вечную службу? Первенца? — Это наказание, а не обмен любезностями… Конечно. Учитывая, что они сошлись, судьба не ошиблась, подбирая «родственные души». Явно выбирала так, чтобы дополняли друг друга и в лучшем и в худшем свете. — А ты полон сюрпризов. С оттяжкой ероша его волосы, Чен Сяоши под напряженным взглядом сползает вбок, кладя ноги поверх него и голову на плечо, чтобы Лу Гуан не стряхнул его с себя. Ждет немного, отмечает, как рука невзначай ведет по спине. Утыкается носом в его рубашку, окрапленную кровью и впитавшую запах металла, стойкий и резкий, а сам ищет в нем чего-то легкого и нежного. Как в руках, таких же грязных по локоть, которые не сразу принимаются гладить его лопатки, пока не остановятся у основания шеи, будто он не находит в себе смелости зайти дальше. Чен Сяоши придвигается ближе к нему, окруженный шипящей тьмой и подспудным шепотом, которые захватывают его, не давая знака своему хозяину. Знает, что виноват в этом. Знает, что Лу Гуан хочет того же, но не может разрешить себе. И принимает и то, и другое, обнимая себя за плечи и почти сворачиваясь в клубок, чтобы утонуть в ощущениях. — Покажешь мне свои любимые места? — В доме? — В мире, — которого Чен Сяоши не видел. Из жизни, которою Лу Гуан провел без него. Ему важно хотя бы начать наверстывать упущенное. Больше он ничего не упустит.

***

— Как ты себя чувствуешь? — Чен Сяоши задает один и тот же вопрос каждый день, несмотря на то, что именно он с неделю уложен в постель лихорадкой, пока Лу Гуан бодрствует и путешествует разве что за отварами, изо всех сил пытаясь сгладить последствия их действий. — Тебе все еще плохо? — и спрашивает он это со всем беспокойством, притягивая его ладонь ближе к себе в таком непринужденном и естественном жесте, что у него учащается пульс. И кажется, ответ сам напрашивается – хорошо. Особенно, когда Чен Сяоши утыкается в нее лбом так интимно и по-домашнему, как не делал раньше. Ресницы задевают кожу, становится щекотно. Лу Гуан нервно подгибает пальцы, непроизвольно гладя от виска до скулы, и он нежится в этом прикосновении, ожидая ответа, но не требуя большего. Хорошо. Даже лучше. — Я уже говорил, что в порядке, — деталей лучше не прояснять. Он чувствует себя сильнее, потому его кровь все еще осадком лежит в груди, словно маленький огонек, и слабее от безвыходного, но накипающего желания взять больше. Они оба осведомлены об этом, видимо, передается по воздуху, как зараза за городскими пределами. Однако это явно не отваживает Чен Сяоши от идеи тянуть его к себе за руку, пока Лу Гуан не спрячет ее под подушкой. — Маленький лжец, хе-хе, — он протестует, весьма лениво обвивая его шею руками и сонно прикрывая глаза с умиротворенной улыбкой на лице, хотя солнце за окном встало около нескольких часов назад. Как бы заманчиво то ни было, Лу Гуан неуверенно придерживает его за предплечье, не давая себе ни принять, ни оттолкнуть его. Колеблется, ломается между тем и другим, пока его не накроет сонливостью, утягивая ниже – туда, где витает его запах и веет чем-то уникальным, что есть только у Чен Сяоши из всех людей. Это странно, это всколыхивает старую привязанность вплоть до того момента, пока каждая крупица времени, проведенная в его объятьях, не начнет наполнять расслабленностью и приглушенной радостью как-то по-новому. “Я хочу защитить тебя”, — сейчас Чен Сяоши молчит, но его слова укоренились еще с прошлого раза. Оказывается, есть весомое различие между тем, чтобы цепляться за его талию, и быть объятым им. Раньше он не ощущал себя так спокойно, так защищено, хотя в последнем нужды нет. И так непривычно, едва ли не до полного провала, потому что одно воспоминание о том, какими были его губы, не дает ему покоя, даже когда Лу Гуан окружен им и переполнен этим ощущением до клокотания под ребрами. Долгожданными. Они были долгожданными, как настоявшееся вино или твердая карамель. Хотя в сущности ничего не поменялось помимо того, что вместо опасений желание прикоснуться к ним вызывает предвкушение, отдающее в подбородок. Может ли он взять немного больше? Просто попробовать? Или одного раза достаточно? — Лу Гуан, ты краснеешь, — точно подмечает он, придвигаясь ближе, когда Лу Гуан отклоняется назад, ища свое несуществующее личное пространство. Нервы толкают к первому попавшемуся оправданию: — Я могу облегчить твое состояние, — это прозвучало как флирт? Всего лишь побочный эффект того помутнения. Ничего страшного. Он еще может перевести предложение в адекватное русло, — вряд ли поможет от температуры, но она не будет восприниматься так мучительно, — щеки начинают гореть наравне со взглядом Чен Сяоши, когда тот стучит пальцами по его плечу, пока не замнет ткань между фалангами, — гипноз… — Давно у тебя такие забавные способности? Какой в этом смысл? В самообмане, но ему знать об этом не обязательно. — Просто доверься мне, — то, что руки Чен Сяоши уже покоятся поверх его плеч, в разы облегчает процесс, потому что с близкого расстояния проникать в разум других людей легче. По крайней мере, это утешает его самого, пока Лу Гуан неизбежно не встречается с картиной того, насколько обеспокоено он выглядит, закрывая глаза и незаметно морщась, поэтому меняет просьбу на заверения, — тебе не будет больно, — и искренне надеется на это. Больше он не будет врываться к нему в голову в поисках подтверждения своих догадок, не будет поднимать его воспоминаний о прошлом. Только осторожно поправит одну или две вещи. Лу Гуан должен справиться с такой незначительной задачей. Пропуская руку ему под спину, он фокусирует взгляд. Это всего лишь практичная способность, но с Чен Сяоши все равно кажется, будто они разделяют нечто особенное. Это можно сказать по тому, как аккуратно его руки обвивают шею, по едва заметному изгибу его бровей, по общему волнению. Наверное, это первый раз, когда Лу Гуан использует свою новую жизнь для чего-то настолько невинного. Первый раз, когда он не уверен стоит ли даже пробовать. — Ты уже начал? — Еще нет. — Наверное, это не работает на мне, — голос Чен Сяоши становится тихим и менее уверенным, когда Лу Гуан обхватывает его щеку свободной рукой, направляя его голову выше, — ох… — по всей видимости, все же работает, иначе его вздох лег бы на губы теплой дымкой, отвлекая. Чен Сяоши ловит его на этом почти сразу не то порыве облегчения, не то бездумно. Слабо розовеет, улыбается лишь кончиками губ и вскользь проводит по его скуле, пока Лу Гуан не перехватывает его руку и не прижимает к постели за запястье. — Тебе легче? — Мне было бы еще легче, если бы ты передал мне лекарство особенным образом… — он выглядит таким нервным сразу после, что Лу Гуан начинает сомневаться в себе. С придыханием ведь говорит, вдумчиво, наверное, действительно пришел к чему-то неординарному, как он всегда делал, — твой метод тоже приятный! Я имею в виду, тебе не обязательно напрягаться так сильно, чтобы порадовать меня. — Каким? Я сделаю все, что в моих силах, — его ладонь совсем обмякает, поэтому он поправляет себя, ослабляя захват и касаясь совсем без давления, едва задевая его кожу. Однако это не помогает избежать того, что Чен Сяоши проваливается в задумчивость и слегка отодвигается назад, возможно, намекая на то, что он должен убрать руку вовсе, а не продолжать держать его, но аккуратнее. — Мм, ну знаешь. Как в публичных домах… изо рта в рот… — невероятно. Просто ужасно. Лу Гуан резко выпускает воздух, ловя себя на том, что ждал его предложения так, что даже не шелохнулся, пока его не ударило осознанием услышанного, — теперь, когда я сказал об этом… мне кажется, это не такая уж хорошая идея. — Я попробую, — если оправится. — Серьезно? — в неверии спрашивает он, и Лу Гуан чувствует необходимость поднять голову, считывая хоть какие-то сигналы по его мимике, потому что иначе рискует сойти с ума. — Просто без лекарств… — Чен Сяоши топорно застывает, но не отворачивается, когда он наклоняется, не имея никаких дальнейших намерений. Он может сделать это. Процесс ведь механический. Другие справлялись в свои пятнадцать. Слегка склонив голову исключительно для того, чтобы не столкнуться носами, Лу Гуан гладит его руку до локтя, наклоняясь ближе и закрывая глаза. Они соприкасаются почти невесомо, воздушно, за исключением звука, с которым лопается воздух между ними, оставляя губы мягко соединенными. Лишь на мгновение, которое улетучилось вместе с его концентрацией, гипнозом и, соответственно, той самой перегородкой, которая сдерживала проклятие вместе с температурой. На губах остается горечь. Чен Сяоши спонтанно именует ее «жжется», не в упрек ему, но нотка разочарования примешивается к восторгу. — Хотел бы я болеть остаток жизни. — Не говори так. — Тебе самому не хочется лечить меня вечно? В следующий раз я могу притвориться больным! Или перельем в меня еще немного твоей крови. Для профилактики. — Если ты станешь вампиром после этого, я не собираюсь кормить тебя собой. — Неужели я не заслужил того, чтобы куснуть тебя за руку? Ты же не бросишь меня, если это произойдет? — Не брошу. — А если я стану старым? Моя жизнь короче твоей… — Лу Гуан более чем уверен в том, что до этого не дойдет, но когда Чен Сяоши заикается, это отзывается резью, спасаясь от которой он переплетает их пальцы, пока они не сомкнутся в замок. Он мог бы пошутить или перевести тему. Или в целом отринуть субординацию и поцеловать его еще раз, если это имеет хоть какой-то вес для него. Было бы неловко, но эффективно. И все же он тихо уверяет его: — Все равно не брошу, — имея это ввиду.

***

Рукописные записи о последних двенадцати годах при повторном прочтении отдают неуместными тоской и безысходностью. Еще и поддевают противоречивое чувство, будто Лу Гуан смотрит на себя из прошлого свысока, на неоперившегося и до крайности отчаянного в своих изысканиях. Толку от всей этой летописи никакого и отдавать ее он не собирается, но лучше освежить память. Чен Сяоши в новых одеяниях, которые теперь служат для того, чтобы вводить людей в заблуждение, – еще одна неоднозначность, – разговаривает за дверью с хозяевами трактира. Он ждет его. Смаргивает усталость, покачивается на скрипучей кровати, одним словом – готовится. Не спать, нет, для этого еще рано. Просто сегодня ему нужно особенно постараться. Лу Гуан заламывает пальцы и сам себе напоминает, что может сделать лучше. Красочнее, живее. Не проникать в его сознание слабым, но настойчивым давлением, а подозвать к общей грани, а потом погрузить внутрь своего. Создать самую чудесную картину из всех, раз на переход от места к месту нужно время. Его подташнивает от сравнения иллюзий с творчеством. Его штормит, когда Чен Сяоши открывает дверь и загадочно запирает ее на ключ, будто предчувствуя бурю. Окликает, садится рядом, подгибая матрас. Его пошатывает вместе с кроватью. Лу Гуан не поддается сразу. Поднимается, чуть не отряхивая себя несуществующие пылинки, и сталкивается с его заискивающим взглядом, теряя амплитуду за считанные мгновения. Ждет же. Тоже ждет его. И сердце от этого тянет, словно от тоски. С предвкушением. С радостью, которого он не переварил за первую жизнь и не привык испытывать за вторую, ни держа его за руку, ни отдыхая поблизости. — Позволишь? — Начинай. Чен Сяоши открыто и смело протягивает к нему руки. Притягивая его к себе за запястья и сразу отпуская, Лу Гуан засматривается. На острую линию подбородка, на длинные ресницы, на игривый румянец на щеках. Не может оторваться. Редко бывает настолько близко. Даже пытаясь пересилить себя и поймать взгляд, пока не стало поздно, он теряется в этом искрящемся восторге, когда ловит доверчивую улыбку, пока Чен Сяоши качает ногами от нетерпения. Совершенный в своей искренности. Поэтому он должен создать для него чудо. Акт сотворения только ради него. Ради них двоих. Губы податливо изгибаются даже против воли, когда он вежливо просит: — Чен Сяоши. Закрой глаза и хлопни в ладони, — наверное, среди прочего улыбаться тревожнее всего. Открываться. Потому что сейчас можно. С Чен Сяоши всегда было можно, просто он не пытался. «Хотя внутренний мир все же лучше спрятать», — не без этого. Лу Гуан ловит его взгляд в последний момент. Вспышкой. Чен Сяоши отпускает его и медленно сводит ладони перед хлопком, так и не открывая глаз после, будто собирается загадывать желание на падающую звезду. Он оставляет поцелуй на его макушке до того, как это произойдет, зная, что с ритуалом или без него, погружение уже произошло. Один штрих, один жест чистого символизма и проклятие растворяется в нем, как раскаленное железо. Тело оживает волной, словно с низины подняться на разогретую возвышенность. Более бурной стихией можно назвать только реакцию Чен Сяоши, когда он сжимает его щеки, не давая оценить изменившийся интерьер вокруг. Его ожидания базировались на том, чтобы услышать «как красиво» или хотя бы «ты теперь человек». Но он слышит: — Мне нравится, когда ты в моей голове и твое все во мне, ха-ха. И ему остается смущенно поправить: — Это ты в моей голове, — будучи неуверенным, что за той самой названной «головой» Чен Сяоши видит богатые убранства какого-то столичного замка, где он провел некоторое время, или прелести позолоченных барельефов, которыми интересовался исключительно в первой жизни, не имея возможности добраться даже до их дешевых имитаций. Потому что он не озирается по сторонам, не комментирует. Не следует и вопроса – только их губы соединяются, доводя всю сюрреалистичность до абсурда и пустот в пространстве. Картина ломается, сыпется. Когда Чен Сяоши утягивает его за собой, Лу Гуан не уверен остается ли хоть что-то помимо шелковых простыней под его головой. И дело в том, что он сам представляет его таковым. Растрепанного и размазанного по темной ткани. Он срывается и мажет по его нижней губе, лишь чудом не прикусывая, потому что избавил себя от вампирских клыков. Спешно сглаживает прошлый промах и целует уголок его рта, пока Чен Сяоши не развернет его голову за подбородок, припечатывая поцелуй поверх губ, но не захватывая их. Растирает, будто нащупывая. Руками прижимает его ладони к своим бокам, как клеймо. Чен Сяоши шепчет в него: “еще”, — не отрываясь, продолжая беспорядочно целовать через слог. Дух захватывает от его просьбы. От того, что он так откровенно взывает к нему. От чувств, от желанной и неизведанной близости. Лу Гуан прижимается к нему так же неупорядоченно и бессмысленно, забыв о изначально цели. «Еще» – и он оставляет несколько поспешных поцелуев, мучаюсь от того, что не может уловить того, что было между ними в первый раз. Этого мало. Этого невозможно много. Под его головой действительно шелковая простынь, помятая. «Еще» – и Лу Гуан проводит вверх по его торсу, всем телом сокрушаясь, когда Чен Сяоши подкидывается ему в руки, такой отзывчивый. «Еще рано, не торопись», — мысленно он взывает к нему и умоляет себя остановиться, заставляет прижать руку к его лбу и губы к щеке, когда Чен Сяоши выгибается в спине. Пытаясь успокоиться, напоминает себе: «это нереально». Реально – проклятие, условие, которое должно изжить одного из них. Реально то, что ему хочется заявить права на Чен Сяоши. Лу Гуан пользуется своим преимуществом, возводя обман для них обоих. На веру принимать можно только то, что с ним никак не связано. И все равно Чен Сяоши поверил ему. Когда он появился из ниоткуда, когда забрал его к себе в никуда, когда вторгся к нему в голову и вывернул ее наизнанку. Поверил, чтобы однажды обжечься о правду. Потому что Лу Гуану доверять нельзя. Кому угодно, но не ему. У него не осталось ничего правдивого и истинного, но Чен Сяоши берет его за руку так, будто он – единственный, кто введен в заблуждение. И собственная оболочка уже не кажется такой осиротевшей. Щеки горят, но он не выпускает его ладони и не устояши улыбается тому, насколько это неправильно. И хорошо до онемения и бабочек в животе Сколько пройдет времени, пока это станет настоящим? Станет ли? Пока Чен Сяоши позволяет, он подождет. Еще несколько месяцев, еще год, еще тридцать лет. Не бросит. Лу Гуан больше никогда его не бросит, даже если неправ. — В следующий раз я хотел бы показать тебе одно место…

***

Лу Гуан осматривается, стараясь не поворачивать головы, но Чен Сяоши сразу замечает его удивление и слабую полуулыбку – гордится собой. Вдыхая свежий весенний аромат полной грудью и водя взглядом то по огромному небу, то по ковру из незабудок и плодовых деревьев тоже гордится им. Правда не показывает этого, чтобы не зазнался. В голове сразу зарождается беззлобное подозрение на тему того, что он привирает о своих познаниях в искусстве. Но гладя листву, Чен Сяоши режется о фактуру. Насколько нужно быть дотошным до деталей, чтобы воспроизвести даже это? Он морщится, чувствуя, как сок щиплет невидимую царапину. Теряет дар речи, когда Лу Гуан накрывает его ладонь, растирая порез. Юный. Не значительно моложе обычного, всегда на два или три года, но он мечтает об этом человеке целыми днями, поэтому безошибочно замечает не сошедшую с щек припухлость и не расправившиеся плечи. — У тебя удивительный талант находить проблемы, — в его голосе нет даже намека на недовольство, когда он дует ему на руку, охлаждая фантомную боль. Словно уже делал это раньше. Словно… — не хочешь прогуляться? Воспоминания. Это его воспоминания. Теплый ветер приносит узнавание. Сложное, противоестественное. Нарастающее с каждым днем. А за ним осознание того, что больше Лу Гуан не отстраняется, как раньше, когда Чен Сяоши садится на резную лавку и приглашает его к себе, в шутку хлопая по коленям. Не ворчит, не игнорирует его, не отвечает – только выглядит слегка затравленно. Он беззаботно улыбается ему, пока Лу Гуан не подойдет ближе. Готовится заключить в объятья и обнимать на солнышке до боли в руках. Но при всей готовности уповает, чтобы причины: «я устал, поэтому гулять не особо хочется» было достаточно, а потом удивленно вздыхает себе под нос, когда он спускается на землю, а его голова – к нему на колени. — Достаточно живописно для тебя? — и все же он ждет похвалы. Наверное, это так. Наверное, достаточно. Ему чудится, будто он уже был здесь когда-то. Ему плохо от того, как сильно он хочет сползти прямо на землю, чтобы быть ближе к нему, пока своими руками выворачивает его душу на стол, спрашивая: — Это твое прошлое? — хотя ощущается оно, как общее, — хотел бы я побывать здесь. Его голова сникает, склоняясь ближе к бедру. Он не знает почему, но Лу Гуан всегда принципиально избегает соприкосновения этих параллелей: его, Чен Сяоши, и всего остального. Но он не хочет потерять его таким. Свободным, открытым, человечным. Близким ему. Чен Сяоши не сразу, но выравнивается. Не смотрит на него лишний раз, не акцентирует внимание на том, насколько это важно. Боится спугнуть. Для себя он давно решил, что с ним Лу Гуан будет человеком, а сам Чен Сяоши с Лу Гуаном может и проклятым побыть, но эффект от этого взаимодействия выше всех его ожиданий. Обвивая его ногой, не обремененной дополнительным весом, он зарывается обеими руками в белоснежные волосы, гладя кожу головы и отмечая, как вопреки обычному поведению Лу Гуан подается навстречу. Это веселит его. Чен Сяоши думает, что, наверное, если бы мог – замурчал бы. Да и сам не далеко уходит. Потому что проблески такого Лу Гуана самые драгоценные. Все фрагменты памяти, вместе и по отдельности, цельные и разрозненные – все бесценно. Раньше он не забывался, оставаясь неизменным и внешне и внутренне. Но улыбался ему мягче; смеялся в кулак скромно, будто опасаясь быть пойманным; отвечал на ласки и ластился к рукам, отчего Чен Сяоши не избалованный вниманием, в принципе лишенной любви и заботы, едва держался. — Если хочешь, можем изменить маршрут. И сейчас едва держится, гладя невесомо и аккуратно. Каждый листик и травинка пропитаны им. Каждое нежное прикосновение отзывается тем, как он в бесцельной панике омывал его раны, цепкими объятиями за вечер до заключения и первой ночью, когда он держал его руку до самой утренней зари. Не отпуская. Не оставляя. Нет ничего хуже тоски по прошлому, не считая прощаний, которые порождают ее «Скоро это станет настоящим». «Подожди еще немного».

***

Однажды картинка тлеет по углам, пока не загорится, сжигая каждый дом и укрывая пеплом землю. Чен Сяоши сжимает горло, насилу перекрывая себе кислород, чтобы вновь не обжечь легкие. Инстинктивно. Сдается животному ужасу, укоряя себя в том, что перемешал их связь со своими жестокими обрывками памяти. Глаза застилает багрянцем, кожу лижет огнем, безболезненным и не ощутимым, как и все в иллюзорном мире. Когда он поднимается с места, вокруг уже и нет ничего, но паника не отпускает лап, пока взгляд на падет подле него. Они все еще наедине. Все еще нетронутые. И все же внутри ломит от сожаления, когда Лу Гуан хмурится, покрываясь испариной, и сжимает кулаки, не очнувшись от созданного собой сна. «Что произошло на той площади?» Насколько должно быть ужасным пережитое, что его память уничтожила любые свидетельства существования того места? — Не волнуйся, Лу Гуан. Я вспомню. Больше они не погружались вместе.

***

— Ну, лучше так, чем опять лечить тебя, — Лу Гуан силком стягивает себя перчатки, подтверждая это скрипом влажной кожи, и сбрасывает их прямо на пол, довольно беспечно опускаясь на колени. Чен Сяоши, слишком отвлеченному сторонними мыслями, остается скомкано согласиться, хотя напрашивается колкость. Мир противится их странствию так, как умеет только стихия, подвластная всему запредельному и карающему – то есть, бушует уже не обычными проливными дождями, а целыми грозами, посыпая сверху то градом, то хлестким дождем, отчего Чен Сяоши начинает казаться, что следующая молния ударит не иначе как в него за все совершенные… отступы в сторону чего-то фривольного. Он впрочем не сильно разочарован, но если оттопырить рубашку, можно узнать, что одежда на нем промокла вплоть до кожи, а не по верхним слоям. Лу Гуан позади него вздыхает, задевая его локтем в темноте и неповоротливости каморки, где есть лишь краешек пола и шириной в несколько сантиметров и полуторная перьевая подстилка, на которой он сидит, пока Чен Сяоши балансирует ступнями по той самой полоске доски. Цепляясь за него вниманием, он бросает плащ им в ноги, предполагая, что забьет его ночью к стене, а сам оборачивается, насколько возможно, ожидая указаний, но не получая их. Ему хватит и взгляда в свою сторону – так он решает, когда не спуская глаз с Лу Гуана, сперва переступает с ноги на ногу, а потом ухмыляясь, начинает расстегивать ремешки на бедрах. Видит, что он вежливо потупляет взгляд, видит, что одежда все еще на нем, но за ремешками медленно снимает с себя ремень, привалившись к стене. Пальцы заплетаются, дыхание падает до неровного, такого, что выдает его с головой, и дальше процесс не идет так уж гладко. Ему хотелось, чтобы это выглядело соблазнительно, но он никогда не обнажался перед другими раньше. Во всяком случае, не в таком контексте. Для общей купальни – да. Для редких осмотров на наличие язв – да. Никогда не перед человеком, который пробуждал бы в нем столько эмоций. Который имел бы не оговоренный, но полноценный доступ к его телу. И теперь они собираются греть друг друга в наготе и тесноте, соприкасаясь теми частями, которые обычно сокрыты. Это хорошо, потому что у Лу Гуана не будет выбора. То, что Чен Сяоши соскучился по близости, здесь ни при чем. Иначе он не беспокоился бы сейчас… — Ты тише, чем обычно. Уже заболел? — Лу Гуан некстати интересуется его состоянием. — Хочешь раздеть меня? — он ведет бедрами, оттягивая воротник и выставляя шею, — мне не терпится присоединиться к тебе. В ответ нет ни вопроса, ни реакции. — Ложись так. Дождь теплый. — Но ведь лучше греть друг друга, чем укрываться хлипкой тряпкой… — произносить это так же бессмысленно, как и пытаться выдавить из себя сон. Лу Гуан не мерзнет, мокрая рубашка, прилипшая к груди, жмется второй кожей, напоминая о переплетах самых дорогих писаний, и они оба привыкли странствовать по ночам, когда грозы нет. Бесцельно стянув с себя штаны, Чен Сяоши садится к стене напротив него, складывая руки на коленях и опуская на них голову. Хотя мог бы опустить голову на чужую грудь. Дышать с ним, проникаться. А не сопеть лишь для себя, наблюдая, как голубые глаза Лу Гуана тускло блестят, выступая единственным источником света. Подчеркивая глубокие синякими под ними. “Я не смогу вернуть его к жизни во второй раз”, — за стеной падает раскатом глухой гром. Он приваливается к стене, прикрывая глаза, скрывая усталость и беспомощную отдаленность. Тени сочатся по потолку, когда чужая лодыжка задевает обнаженное бедро, обжигая. Так близко и не дотянуться. Близко к правде, близко к Лу Гуану. Чен Сяоши принимает это слишком близко к сердцу. Рядом с ним погибло не меньше сотни людей. Из-за стихии, болезни, глупости. Дважды смерть была к нему ближе рассвета нового дня, но он думает, что ради Лу Гуана отдал бы ее беззаветно. Без причины, без борьбы. Просто ему так хочется. Почему сейчас он сожалеет о том, чего даже не помнит? Может быть, дело в ответственности. Под ее весом даже улыбнуться тяжело. И смешок сдавленный, и движения несмелые. — Может все-таки попробуем? Ты же видишь в темноте, — Чен Сяоши предлагает ему утешение. Гладит его лодыжку, начиная от пальцев и изгиба стопы, заканчивая выступающей косточкой, пока он не подогнет ногу дальше от его рук, невольно прижимая к коже сильнее прежнего. Его взгляд вспыхивает, Чен Сяоши задерживает дыхание, но надежда омрачается, когда синева гаснет на совсем. Настолько, что больше не видно ни зрачков, ни склеры. — Мне больше нечего показать. «Передумал», — но собирался попробовать. Он всегда знает, когда Лу Гуан пытается загипнотизировать его, всегда наблюдает за ним предельно внимательно, завороженный. И знает, когда тот проваливается, не осознавая. Сейчас нечему подыгрывать и, кажется, конкретно эта дверь закрыта навсегда, но Чен Сяоши мягко проводит вверх по его ноге, будто не замечает этого. До тихого вздоха, который сам перебивает, спрашивая: — Жаль, мне нравились твои воспоминания. Такие счастливые, — пойманный врасплох, Лу Гуан ожидаемо отворачивается, не опуская стен, но упуская крупицы контроля над собой. Чен Сяоши пользуется этой трещиной, приподнимая его ногу и подтягивая к себе, вынуждая не отвечать, но прижиматься спиной к одеялу, — ты скучаешь по прошлому? У меня нет мест или людей, которых я мог бы вспомнить, но у тебя должны быть… Возможно, будь они в другом положении, он бы оттолкнул его, а не наблюдал с нерешительным ожиданием, которое перекликается лишь с глубокой задумчивостью. Просто Лу Гуан не знает, что делать, когда Чен Сяоши не нависает над ним и не находится под ним, оставаясь недосягаемым. — Я скучаю по солнцу, — рука идет выше: ладонь раскрывается, обнимая икру, уходит под колено, задевая чувствительную кожу, — по домашней еде и некоторым местам. Может быть, по детству, — пропуская пальцы под свободные тканевые шорты и гладя бедро, он слышит, как рушится его самообладание вместе с обрывистым вздохом, — Чен Сяоши… Это предупреждение, но он не отпускает, пока не охватит плавный изгиб, подбираясь к тазовой косточке. Испытывает его, хотя рука уже горит и сердце заходится. Второй рукой гладит низ плоского живота. В страданиях думает о том, что его кожа все еще влажная после дождя. И теплая. Такая невероятно теплая, словно сливается с касаниями без остатка. — Каким ребенком ты был? Лу Гуан задумывается, сжимая пальцы поверх одеяла. — Одиноким, — но озвучивает это без заминки, без эмоций. Просто констатируя факт. Ни тихим, ни послушным, ни наивным. Одиноким. Чен Сяоши проигрывает. Первым сокращает расстояние. Все еще медленно, не нарушая тишины, целует его висок. Проводит руками по щекам с нажимом и накрывает губами ямку между бровями, гладит шею и спускается к веку, будто собираясь сцеловывать слезы, которых никогда не видел на нем. Идет по этой невидимой дорожке. Сколько их было пролито до него? Будет после? Его захватывает смесью жара и холода, пробивающей до костей, когда Лу Гуан, словно предчувствуя это, пытается отстраниться. Вздрагивает в руках от прикосновения к плечу, откидывает голову, краснея, потому что не получается. Бессильно упирается в его плечи, больше не препятствуя – лишь точечно возвращая ласку, невесомо лаская открытую ключицу. — Сейчас тебе тоже одиноко? — Нет, — и все же в этом есть горький привкус сомнений. Перехватывая запястья, Чен Сяоши притягивает к себе его руки, собирая их вместе и накрывая губами. Он не помнит ничего из прошедшего. Правда не помнит. Но пытается создать иллюзию того, будто он дождался. Потому что ему тоже хотелось бы, чтобы Лу Гуан был здесь для него. Учился каллиграфии с ним, ходил на заунывные службы, слушал сплетни о скандалах прихожан. — Мне жаль, что меня не было с тобой в детстве. Нам обоим было бы легче. Или в отрочестве, — дальше он говорит сквозь поцелуи, бессмысленные, куда попало, слышит как бьется его сердце совсем по-человечески, пытается понять какого это – постоянно находиться на грани. Хотя доходит до этой самой грани стремительно быстрее, — я хотел бы быть там, рисовать для тебя, писать. Знаешь, я немного играю. Может, тогда ты не стал бы вампиром. Все было бы иначе… — Почему я? — когда его голос ломается в полной тишине, на полуслове, и Лу Гуан переплетает их пальцы первым, кажется, будто он уже слышал этот вопрос и правильный ответ на него лишь один. Потому что без него, просто самого его присутствия, Чен Сяоши не смог бы жить дальше в этой мгле. Потому что каждый день дышит его именем, каждая кисть пишет его цветом и каждое движение наполнено тягой к нему. И ему не нужно большего. Это благодарность, это взаимность, это всего лишь отражение смысла, который он привнес в его жизнь. — Потому что жизнь с тобой… — любые признания, которые могли таиться за этим, были поглощены поцелуем. Настоящим, живым.

***

Целовать его, прелестного и по-юному очаровательного – чудо. Чувствовать его руки на себе, неопытные и отчасти мозолистые – чудо. Вернуть его после двенадцати долгих лет – чудо, кто бы его ни сотворил. И все ради того, чтобы вновь видеть и слышать его каждый день, притягивать к себе и прижиматься к губам так свободно, так бесконечно нежно. Лу Гуан позволяет первому поцелую оборваться едва начавшись. С зиждевшимся предвкушением. Со слабым трепетом, сохраненным для большего. Откидывается на подушку перед тем, как настойчиво потянуть Чен Сяоши обратно на себя. Пытается сделать все правильно и медленно, выжать больше, но не находит себе места, когда он наклоняется и скромно потирается кончиком носа о его, взаправду задевая в нем что-то потаенное. Голова тонет в ткани и пухе, отрезая его от внешнего шума, все остальное – в мягкости, когда притяжение чужих рук прижимает его к телу напротив и частичная нагота ощущается повсюду даже сквозь белье. Когда Лу Гуан деликатно тянет его нижнюю губу на себя, вбирая воздух, и отпускает, слабо приоткрывая рот, чтобы задеть верхнюю. Когда Чен Сяоши размеренно повторяет за ним, двигаясь навстречу. Проводит пальцами за его ухом и накрывает затылок, выуживая тихое мычание, которое отдается в него слабой вибрацией. Улавливая то, как он отклоняет голову от удовольствия, разводит его обмякшие губы своими и прижимается крепче, вовлекая обратно. Надеется нажать на нужное место, стимулировать их обоих, но не замечает момента, когда сам становится настолько безоружным и раскрытым. Мысли выветриваются, приятное покалывание переходит в пьянящее, пальцы запутываются в ленте для волос, играясь с ней, пока Чен Сяоши движется незамысловато и просто, но каким-то образом доводя его разум до состояния полного вакуума. Руки судорожно задевают длинные пряди, вплетаясь между ними – он со всей самоотдачей поочередно втягивает и выпускает его губы с приземленным влажным звуком, оставляя его горячо и коротко выдыхать. Поцелуй не просто желанный, а заветный. Будто Лу Гуан чего-то достиг. Им стоило сделать это еще в прошлой жизни. Правда между делом он только вяло жалуется: — Что ты там навязал? — так и не совладав с коротким хвостиком. — Тебе нечем занять руки? — Чен Сяоши отзывается незамедлительно, но с намеком на обиду. Старается же, видно. Лу Гуан пытается собрать себя достаточно, чтобы заговорить, но бросает любые попытки изменить свое положение, когда он задирает его руки вверх, прижимая к стене, и затыкает ему рот. Расслабляясь, он думает, что Чен Сяоши нравится целоваться больше чем говорить. Как выгодно это можно использовать. А потом нить в голове обрывается, когда он налегает сверху и их бедра соприкасаются горячей кожей, когда Лу Гуан от безысходности обнимает его за плечи в неповоротливости узкой комнаты и углубляет поцелуй, проводя по его языку. До этого сны и недостойные фантазии были настолько субтильными и неразборчивыми, что оценивать их – верх издевательства над собой. Слишком расплывчатые. До иллюзорных странствий их связь была быстрой, отчаянной и разбавленной кровавым наваждением. И никакие галлюцинации не давали насладиться ничем кроме одного факта близости. Все было неполноценным, недостаточным. И не дающим спасения от того, что ему приходится переживать сейчас, лишенному дыхания, в беззвучии подушки зажатому между сердцебиением, прикосновениями к не остывшему распаленному телу и приятной негой, охватившей полость рта. И от того, каким он видит его сейчас. На расстоянии вдоха, опаляющего лицо, вытянутой руки, обвивающей шею, трения кожи о кожу. Зацелованного, раскрасневшегося. Звуков, которые он откровенно издает. — Чен Сяоши, — ему нравится его имя на языке, нравится наблюдать за ним, — Чен Сяоши, — повторить он разрешает себе исключительно ради удовольствия, — нас услышат… — Скажем, что я изгоняю из тебя бесов, — голова кружится от того, как сильно проседает его голос, как он слабо дрожит и никнет к ласке, когда Лу Гуан прижимает пальцы к его шее и колени к бокам, выпрямляясь. Когда захватывает его припухшие губы, — и… а-ах, — и крадет дыхание, заглушая.

***

Чен Сяоши привыкает к этому медленно. К тому, как в полумраке его руки оставляют горячие следы по телу, словно оставляя разводы чего-то мрачного: к тому как Лу Гуан сохраняет контроль. Как его сущность ползает по телу невидимо, но ощутимо. Втягиваясь, теряясь, наслаждаясь этим, сильнее чем мог себе представить. Слова срываются поспешно: — Помнишь я говорил, что мы будем разделять твое проклятие? Мы начнем со следующего раза, — но он намерен дойти до конца. Ему просто нужно немного подготовиться.