Вкус любви

Агнешка потёрла вгрызшееся годами пятно на столе. Одёрнула фартук. Заправила бобровые, стального оттенка, пряди под чепец. И снова поглядела на двери. Агнешку распирало от свежих сплетен. Как перезрелый плод, который надави посильней – и брызнет во все стороны липким соком. А поделиться, как назло, было не с кем. Не с парой же уныло шлёпающих водянистую кашу батраков! – Утро доброе! Там мужики снеди привезли, уж разгружают. – Ой, доброго утречка! – залыбилась корчемница наконец-то объявившейся своей целевой аудитории. – Садись скорей, чего скажу! А ты, Марыська, иди проследи за этими обормотами. Помощница кивнула и проворно просочилась во двор. Заинтригованная же Зора придавила пышным задом лавку. – Ты не поверишь, какой давеча здесь был бардак! – с наслаждением причмокнула Агнешка, словно катая на языке сахарный леденец. – Скалицкие тут такой мордобой устроили! И с кем?! – корчемница выдержала эффектную паузу, цепко считывая реакцию товарки и выслушивая предположения. – Друг с дружкой! – А мне казалось, они дружные ребята, хоть и непутёвые, – покачала головой Зора. – Ну, может, хотя б один из них. – Махались, как наши с турками на Косовском поле! Мужикам ажно разнимать пришлось. Так этот певучий бахвал до последнего копытами лягался! А кузнец наш юшкой плевался, да прицельно, что дробью. Бока и разнимальщикам тоже намял, его и вышвырнули вон. А знаешь, что ещё-то опосля было? Не поверишь! – Агнешка снова начала было настаивать интригу на длинной паузе, но её молчание шумно обломилось, когда в дверях корчмы показалась Мишка. – Поди, поди сюда скорей! Когда подруга, довоевав с одеревенелой поутру коленкой, уселась за стол и поприветствовала собравшихся, корчемница громогласно продолжила: – А потом, когда я уж думала, что всё утихло, этот Ян киданулся ни с того, ни с сего на Войтека! – Не может быть! – святотатственно ахнула Зора. – Чистая правда, – угрюмым кивком подтвердила Мишка. – Други его вчера приволокли, до сих пор лежит разукрашенный весь. Сыплет матюками и шлёт меня за пивом. Зора горестно всплеснула руками, но любопытство одержало победу над сочувствием: – А из-за чего весь сыр-бор приключился? – Я только из кухни явилась, и вижу, как Войтека за шкирку на улицу волокут, и в грязь вминают, – посетовала главная сплетница. – С чего всё началось, не знаю. А собутыльники их уж лыка не вязали для расспросов. Головы Зоры и Агнешки, словно бусинки на одной ниточке, обе повернулись к Мишке. Пылая нездоровым, голодным до сплетен огнём в глазах. – Чего вы на меня глядите, кошёлки! Этот старый дурень ничегошеньки со вчерашнего вечера и припомнить не может. Лежит только, пердит, рыгает, и фингалы свои баюкает! – от души воскликнула старушка. Горестный стон, прокатившийся по таверне, был совершенно искренним. Правда, предмет их огорчения был далёк от того, коий Мишка себе навоображала.

***

Каганок тлел из последних сил, извиваясь в конвульсиях от накатывающих волн сквозняка. Бросая дикие тени на одичалую, пьяную свободой и ночью лесную любовь. Обрывки пламени выхватывали замершие на стенах сцены страсти. Изогнутые спины, распахнутые рты, взлохмаченные волосы. Алчущие пальцы, напряжённые колени – искажённые тенями явления запретной любви. Ритмичные вздохи и влажные шлепки добавляли жара в этот греховный данс-макабр, сходкой чертей прыгающий по стенам. Расчерченные лампадой на чёрное и рыжее по изменчивым границам пота, два тела извивались у стены, настигнутые богами вечернего разврата. Приподняв сильными натруженными руками благородные бёдра, Индржих скрещивал свой меч с панским в жарком любовном спарринге. Он вновь ткнулся колким песком щетины в нежную грудку Яна, вызывая в том подземные колебания глухого хохота. Их готовые к бою орудия с готовностью терлись друг о друга, едва сдерживая в себе соки, а по ощущениям – едва не высекая искры. Индржих ураганом прорвался выше, оставив влажную тропку от горячих губ по ключицам, и сомкнулся поцелуем на губах Яна. Хаотично, торопливо, оголодало. Прикусил губу, сорвал стон, метнулся дальше. Вобрал в рот подвернувшуюся трепещущую мочку порозовелого уха. Словно ломтик бекона, нежно прихватил зубом. По телу Птачека прокатился стон, и он просел под его весом, вжатый в стену. Освобожденная рука Индржиха продвинулась от бедра к промежности, показывая уровень мастерства держания за молоток. Скользя, сжимая, поглаживая. Пан отозвался утробным вздохом и мурашками до самой поясницы. Колотя пятками в любовной лихорадке по ляжкам любовника, он обильно извергнулся на живот кузнеца. Индржих ловко развернул любовника, продолжая нежно оглаживать его сдобные изгибы. Скользким передком прижав пана к стене покрепче, он нашарил разгоряченный предварительными ласками его потайной, запретный вход. Доски стены заскрипели от напора, Ян глухо застонал, срываясь в хрип. Обильные кузнечьи дары медленно вошли в него на всю свою внушительную длину, и за собственным вскриком Ян не услыхал ещё одного вопля. Слившегося с ним в гневный унисон. – Это ещё что тут за непотребство творится? Срань Господня! Голос пана Гануша грянул в комнате выстрелом из бомбарды. И тут же сильные множественные руки солдат вцепились в плечи Индржиха. Сорвали его со съёженного тела Яна, выкрутили прочь, как огромного сосущего клеща. – Вот почему ты сбежал из-под венца, содомит проклятый! А ты, бастард засранный? Я тебе говорил до свадьбы довести моего воспитанника, а не до греха его засношать! Давясь горячими слезами, Ян тщетно пытался выдавить какие-то бесполезные слова в своё оправдание. Но перед его глазами, отнимая речь с губ, волочилось по полу пленённое тело Индржиха со своей осиротелой, опадающей любовью. – Мужеложец! Позор рода! Засадить его в темницу, чтоб света Божьего боле не видал! – кипятился Гануш, брызгая кислой слюной. – А тебя, предатель, обезголовить! Немедленно! Индржих, задыхаясь от пинков под рёбрами, с хрипом вскинул в бесполезном жесте руки над головой. Полметра остро отточенной стали карающей дланью взметнулись над ним, со свистом неумолимой гильотины разламывая шейные позвонки… Индржих вздрогнул, словно в конвульсиях утопающего. И заглотил сомлевший от тёплой псины воздух. Ворчливо ткнувшейся затылком в его нос, не разлепляя сонных глазок. Панический спазм погасила горячая тяжесть, приземляющая Индро к реальности. Якорем не дающая сорваться в адские пенаты кошмаров. Ян лишь слегка дёрнулся во сне, но так и не убрал голяшку со своего излюбленного живого матраса. Лишь скребнул пальцами по взмокшей от тревожного пота рубахе, и сонно уронил в его заушную ямку «ммм-ндро». Индржих стравил взволнованный сердцебиением вздох в собачью макушку. Быть тем, кого зовут по ночам, было чертовски приятно. И одновременно чересчур, до болючих колик, ответственно. Он настолько тесно вошёл в жизнь Яна, что был на его языке даже по ночам. Тот без задумки вручил в его руки свою жизнь, и только сейчас, лёжа на тонком соломенном матрасе, пытаясь игнорировать свист незваного сквозняка над ухом и скрип дырявых досок пола, Индржих внезапно усомнился, что он достоин этой драгоценной ноши. Ян оборвал свою привычную позолоченную жизнь, кинулся очертя голову в неизвестность, держась лишь за его задубелую от рубки голов руку, и ради… чего? Ради щелястой заросшей кибитки, соломенного матраса, и вечно голого крестьянского зада? «Ммм, вечно голый крестьянский зад? Звучит соблазнительно!», прошуршало насмешливым ветерком в голове Индржиха, и тот невольно одним уголком рта улыбнулся. Обсуждай он это с Яном, тот бы именно так и ответил. Тихий, полный колючей ласки голосок уже давно поселился в кузнечьей голове. Интересно, пан прокручивает в своей голове такие же диалоги? Когда, бывая наедине, но невольно прихватывая Индржиха с собой? Может быть, в этом-то и была вся соль: они слишком крепко проросли друг в друга. Спутались корневищами, прорвались за заслоны сердца. Настолько, что оставались тесно слепленными в одно целое – как сейчас – даже наяву. Индржих вздохнул. Не от тяжести родного тела на нём. А от тяжести душевной. Мысль, которую он успешно топтал каблуком при свете дня, по ночам вылезала из щелей разума, и душила его петлями сомнений. Свадьба, будь она проклята и неладна. Началось всё с неё. А может, упрямо думалось Индржиху, чуточку раньше. Может ли быть такое, что он сам, не зная того, поспособствовал марьяжному пленению Яна? Рассматривал ли бы Бочек столь же рьяно возможность помолвки Житки с опозоренным шляхтичем – бывшим заложником, выкупленным за звонкую монету собственным же дядюшкой? Может быть, сватовство состоялось бы в любом случае – Гануш успокоил бы подозрения Кунштадта, и Ян оказался бы выкупленным лишь для того, чтоб обнаружить себя уже помолвленным. Но, может быть, одного обещания и влияния Липского лордства было бы недостаточно. И Лихтенштейн показался бы Бочеку куда более благородным, и куда менее позорным вариантом. Что, если бы Индржих не посетил победно Малешов до панской сходки в Ратборже? Что, если б он послушал Йоста, и позволил событиям течь своим чередом? Что, если бы Индржих любил Яна хоть чуточку, хоть капельку меньше, смог бы он сохранить жизнь и свободу своего господина для него самого? Всю, без остатка? Птачек сонно замычал, и оплёл рукой бок своего оруженосца. Тот только сейчас осознал, насколько же ходуном вздрагивают его грудина и живот, полные тяжёлого дыхания и непереваренных ядовитых мыслей. Вторая рука пана щекотнула где-то у макушки. Натолкнувшаяся на преграду затылка кузнечьей головы, она легонько скользнула в спутанные бессонницей волосы. Да там и осталась, как пальцы Индржиха, частенько находившие задумчивое умиротворение в шерсти Барбоса. Тепло панского дыхания согрело шею Индржиха, возбудив и убаюкав одновременно. Эгоистичный червячок, столь редко подымавший голову в самоотверженном сердце верного пажа, возликовал и свернулся уютным клубочком. Кто знает, где был бы сейчас – и с кем – этот другой, свободный от женитьбы господин? В то время, как место его собственного господина было довольно ясно и недвусмысленно. Индржих не смог бы оставаться в стороне безучастным зрителем. Та звенящая тугая струна меж ними не позволила бы так поступить. Он спасал Яна для самого Яна, и только. А если уж по итогу вышло так, как вышло… Что ж, он спас немного Яна и для себя самого. Угретый с двух сторон, Индржих стал медленно погружаться в тихий сонный омут. На этот остаток ночи избегнув ряби и штормовых волнений. Которые наверняка назавтра бесстыдно постучатся вновь в его ослабевшее от вечерней усталости подсознание.

***

Отчаянно зевая, Ян шатко спустился по лестнице. Сдавленно, порванным очередным зевком ртом, пан пожелал доброго утра. И припал к согретому у очага телу Индржиха, воссоединяя волосатые голяшки с шерстяными. Вечно тёплыми, словно он всегда носил кусочек своей кузни под кожей. – Чего ж ты так рано встаёшь? – укоризненно пожаловался Птачек его затылку. – И шумишь, как боров в лавке травника. Эх, можно вытащить крестьянина из деревни, но нельзя вытащить деревню из крестьянина… – Извини, – виновато отозвался Индро. От его взгляда не укрылась ломкая походка пана, потиравшего отлежанную на почти что голом полу поясницу. Что явно не добавляло тому радушия. А Индржиху утяжеляло тревожное чувство, что всё идёт не так. – Решил к завтраку позавчерашнюю курицу изжарить, а то б непременно испортилась. Надеюсь, не запоздал. Понюхай, она как, не того ещё? Птачек смачно шмыгнул носом и отпал от Индржиха на лавку за обеденным столом. – Кого ты спрашиваешь? У меня в носу гуляют такие же крепкие сквозняки, как в этом чёртовом дырявом доме. – Нужно будет доски подновить, и паклей окна забить, – согласно кивнул Индржих. – Я уже договорился с мужиками из деревни, подсобят в скором времени. А за кроватью новой мы сегодня сходим. Индржих не услышал ожидаемого восторга. Только рассеянный кивок пана, уставившегося на оранжевые от рассвета и сентября верхушки деревьев. Он опасался, что позолота деревенской свободной жизни изотрется, но не на его же глазах. Первая новобрачно-новосельская эйфория отхлынула, обнажив под собой неприглядный отлив реальности. Уютный «рай и в шалаше» превратился в обветренную скрипучую халупу, а шаткая кровать, испустившая дух под их небиблейскими страстями уже во вторую же ночь, явно восторгов не добавила. Индржих постоял над руинами, отдал честь прогнилым деревяшкам, и задумчиво почесал в затылке. – Я ж кузнец, а не плотник, – виновато отозвался он на требования голого пана немедленно «починить эту рухлядь». – Будь она из железа, я б её ещё туда б сюда, как-нибудь запаял. – Будь она из железа, она б твою задницу выдержала. И все твои туда-сюда, – парировал Ян. И с разбегу полез на кузнеца, трепеща обнажёнными булочками. – К чёрту эту срань, у меня все тылы замерзают. Индржих с готовностью подхватил возлюбленное тело, но не учёл одного – вес любовника от чувств не уменьшается, и равен весом мешку репы такого же размера. Охваченный тугими жгутами панских ног по бёдрам, Индржих рухнул на останки кровати. – Ты что, камнями на досуге лакомишься? – поддел он Птачека между жадными глотками-поцелуями. – Да вот с Сухдола больше пока не приходилось, – шутливо парировал Ян, умножая возню на умирающих досках. Которые продолжали стонать до полночи. И казалось, что этого будет достаточно. Что эта магия всегда пребудет с ними. И никогда не рассеется утренним туманом на траве. Но… осень уверенно наступала, охлаждая темнеющие от коротавшего дня утренники, и поворачивая птиц к югу. Скоро-скоро, и моргнуть не успеешь, осень покроет кружевом инея пожухлую траву. А затем уж и запуржат по голой земле колкие белые мухи поземки. Индржих боялся этих мух. Не оттого, что их хлипкий дом был ещё не готов к холодам. И не оттого, что их с Яном ждала проверка на прочность их первой деревенской зимой. Он просто боялся этой зимы бок о бок не увидеть – а ну как поворотит его перелётная птичка к золотой клетке, намаявшись куцей сельской жизнью? И станет Индржиху ненавистен тот первый невинный снег, что разведет их поврозь на веки вечные. – Эй, Индро? Ты чего не ешь? – выдернул его из кручинных дум повеселелый от курьей ноги голос. Торопливо облизанные масляные пальцы протянулись сквозь стол и коснулись кузнецова лба. – Вроде не захворал. – Да так, задумался, – покачал головой Индржих, принудительно вытряхивая прочь лишние мыслишки. И принялся за свою едва надкусанную голяшку, на которую уже пускал умильные слюнки Барбос. – И ночью ты опять плохо спал, – продолжил свою мысль Птачек. – Всего меня истолкал, избудил, и охал, будто тебе черти пятки железом калёным прижигают. – Да сны снятся. Разные, – уклончиво отозвался Индржих, набивая рот спасительной курятиной. – Пфо пфофлое. Он лукавил. Одолевало его не прошлое, а будущее. Повторяющиеся мрачные сценарии, что каркали над его челом падальным вороньем. И коитусопрерывающий Гануш был среди них не самым страшным. Подлинный ужас выглядел гораздо будничней. Настолько, что спутавший его с реальностью Индржих не раз просыпался в холодном поту и спешил опровергнуть касанием о тепло родного тела рядышком. Мирно присвистывающего во сне пана Яна, который в кошмарах раз за разом бросал ледяные слова в его лицо и равнодушно уходил, вертая свою вельможную жизнь в по недоразумению оставленное привычное русло. Индржих уже столько навидался во снах подтверждений своим тревогам, что теперь просто боялся когда-нибудь наяву и впрямь услыхать слова паныча, что всё случившееся было лишь его прихотью и ошибкой. Начавшиеся с пустячного и безобидного «нам надо поговорить», а закончившиеся навсегда опустелым домом и сердцем. – Индро, нам надо поговорить, – взмахнул куриной костью Ян. И Индржих, словно голодный Барбос, замер на месте, отчего-то вцепившись взглядом в обглодыш вместо панского лица. – Я же вижу, что с тобой что-то… Фу! Брысь! Радостный Барбос с остатками куры в зубах радостно исполнил последнюю команду. Птачек с гневными воплями припустил за ним, освободив с облегчением вздохнувшего Индржиха от неуютного разговора. – Да брось ты, Ян! Не будем же мы опосля пса доедать, – крикнул ему вослед Индро. – Давай лучше до плотника дойдём. Ежели рано ещё будет, то в корчме посидим. Пива возьмём со шкварками. Отвлекшийся на волшебное слово, Птачек с готовностью прервал карательную экспедицию и вернулся назад. – Убег, засранец. Как на охоту, так собак кормить. – В нашем с тобой случае – как на охоту, так разбойников стрелять. Индржих с готовностью ввернул шутку, и наградой ему была знакомая зубастая улыбка. Всё, что угодно, лишь бы паныч не возвращался к выяснению отношений. Да и выяснять-то было нечего, верно? Их проблемы связаны лишь с домом. И меж ними нет досадных прорех. Разве что только в крыше.

***

Птачек неспеша провел ладонью по выпуклым шарам. Уже потеплелым от его касаний. Приятный под пальцами шероховатый куст переливался под светом масляной лампы. Давно уже не эстетствовавший Ян склонил голову набок, любуясь произведением рукотворного искусства. – Славная… хрень, – одобрительно кивнул он и дёрнул подбородком в сторону резьбы. Дубовые листья и жёлуди, обвивавшие тугим фигуристым полотном столбики кровати. Пышные кустари листочков и напоминавшие пухленькие осиротелые тестикулы связки жёлудей. Ян любил символизм. И искал его даже там, где им и не пахло. Ну или просто соломенный матрас и сквозящий пол в последнее время не способствовали их вечерним эскападам. Пан со смачным «иииэх!» завалился на широченный квадрат постели и зажмурился сонным котом. Над ним, обнимая бархатными ладонями, склонялся балдахин. Приятное разнообразие после издыхающих от плесени и времени потолочных балок. А уж какие сигналы восторга посылала спина! – А, вот ты где. Индржих. Явился наконец, после своих разговоров с мужичьём. Какой-то там Вростислав, как бишь его, должен был помочь с ремонтом. Ян не вдавался в эти скучные крестьянские подробности. Он лишь не разжмуряя глаз пробормотал: – Бери меня, я готов. Вези домой прямо так. – Ян, вставай. Пошли кровать искать, что ты заказывал. – Так я уже нашёл, – отозвался пан. – Как тебе, крышесносно? Глаза Индржиха вытаращились и поменяли наклон в другую сторону. Закашлявшись, словно отведав поздней мухи, он ахнул: – Эта?! Я думал, ты… эээ…– кузнец потерял дар речи и махнул в сторону обычной двуспальной рабочей лошадки. – Я знал, что ты обалдеешь! – довольным мячиком подскочил с постели Ян. И попал не в бровь, а в глаз. Обалдевший Индро усилием воли подобрал челюсть. Вопрос о цене царского ложа он проглотил с натугой, как сгусток желчи. Обросший поросячьей белёсой щетиной плотник уже по второму разу, не жалея зубов, перенадкусывал золотые гроши. Видать, всё боясь, что это был побочный морок от утреннего опохмела. Индржих тяжело вздохнул. Он только что провёл поистине стратегические переговоры со строителями, бросаясь грудью на бастионы за каждый медяк. И был глубоко шокирован в итоге набежавшей суммой. А тут его вельможное величество сорит золотыми грошами, как прикормкой для кур! – Ладно, пошли вторую кровать выберем, – снова вздохнул Индро. Соломоновым решением отодвигая серьёзный разговор до дома. – Вот эта подойдёт. Широкий палец кузнеца ткнулся именно в одну из «рабочих лошадок». – Такую простенькую? – протянул Ян. Индржих в ответ только бросил многозначительный взгляд на пана и ухмыльнулся. Тот мгновенно расплылся в такой же ухмылке, заразился ею, словно через «апчхи». Определённо, в их доме быть любимой и нелюбимой кровати. И вторая рискует остаться новёхонькой и через год, как в выставочном зале. Выбор остальной мебели Индржих беспрекословно взвалил на себя. Освободив Яна от лишней скуки. А заодно – и лишних растрат. Шкафы, тумбочки и кресла были выбраны под стать «крестьянской» кровати, как с кошачьим фырком окрестил её Птачек. Индро, выросший в семье настоящих крестьян, был склонен считать приобретённую мебель скорей дворянской. Всё сразу в ремонтируемый дом парни забрать не могли, поэтому кузнец оставил мебель на хранение у плотника, под расписку. Тот кивал, как ковыль на ветру, пока Индро перечислял ему всё написанное на грубом пергаменте. Читать старый Пешек всё равно не умел, да и считал, как первобытные люди – раз, два три, много. Он делал серьёзное лицо перед такими важными клиентами, а сам украдкой всё перебирал в кармане золотые гроши занозистой пятерней. Раз, два, три, много. Раз, два, три, много, много, много! – Ну вот, теперь телегу нужно у кого найти. Чтоб кровати домой свезти, – устало вздохнул Индржих, выходя под тусклое пасмурное солнце. Полдень только зачинался, а ему казалось, что он провел в спорах с плотником весь день до самого вечера. – Так вон стоит. Чем не телега? – махнул рукой Ян в сторону неказистой повозки, кособоко притулившейся у плетня корчмы. Задрысканные грязью поведённые колёса явно привыкли колею ломать, и свою заместо неё месить. Приложением к телеге был седой клочкастый мужичонка, унылый и длиннолицый. Смахивающий на пойманную на повороте селёдку, да так кособокой и засушенную. – Мужик, твоя телега? Мужичок вздрогнул и поднял на подошедших друзей бесконечно печальные влажные глаза. Такие бывают лишь у бассетов и хронических алкоголиков, жалобно клянчащих на опохмел. – Да моя, — так горестно сознался седой, будто в каком душегубстве. – Парни, у меня тут такой затык: поехал овчину продавать, а деньги с неё в кости просадил. Да так просадил, что аж за воротник заложить нечего… Подсобите монеткой, младые люди, а? Я вот непременно отыграюсь, вот те крест! С лихвой всё возвращу! – Ежели мебель нам до дома отвезёшь на телеге, то дам чуток грошей, – кивнул Индржих. – По рукам? Мужик так рьяно закивал, что готов был не только по рукам, но даже и по ногам. Щёлкая острыми коленками, даже подмогнул погрузить царь-кровать на недостойную и кисти её балдахина телегу. – Ох, и для чего ж вам такая огромадина? – просипел помощник, потирая поясницу. – Знамо дело – для задницы. Для чего ж ещё кровать нужна, – простодушно пожал плечами Индржих, чем вызвал всплеск хохота у паныча. Прыснувшего сквозь зубы спелым домашним яблочком, пакет которых он успел раздобыть на базаре. – А куда едем-то, младые люди? – Да вон туда, за поля, в самый крайний дом от деревни, – махнул рукой Индржих, стараясь не рассмеяться от лицезрения Птачека, который по-королевски развалился на кровати и с уморительно хомячьей мордашкой фаршировал себя сладкими яблоками. — О, так выходит, вы мои новые соседи! Меня Войтеком кличут. Аккурат рядышком от вас живём, я и моя жинка. Н-но! Давай, ленивая харя, н-но! Лошадь с точно такой же одинокой волосатой бородавкой над губой, как и у хозяина, задумчиво пожевала воздух, и потрюхала по подсыхающей проселочной дороге. Индржих, устроившийся на кровати поменьше, с удовольствием любовался театром одного актёра. Предвкушающий горячую и нежную ночь на новом ложе, Ян в перерывах между хрустящими кусами весело мычал что-то невразумительное, что при желании можно было принять за пение. Индржих говорил какие-то скучности про завтрашний ремонт и новые доски, но сердце паныча пело уже сегодня, растомляясь и готовясь к нынешнему вечеру в обновленной спальне. Его взлохмаченный светлый вихор пышной короной высвечивало солнце, а правая рука размахивала сорванной сливовой веткой с уже давно объеденными плодами. И до того пан был радостный и наслаждённый этой жизнью, со своей веткой-скипетром и яблочно-круглой державой в другой руке, что Индро не мог на него него дуться за какие-то уже ставшие неважными лишние гроши. В конце-концов, разве их любовь не заслуживает царского ложа? Он поймал брошенное Яном яблоко и жадно взрызся в медовую, прогретую солнцем, мякоть. Сок сластил смеющиеся губы и лепил кусочки кожурки к подбородкам. Их грядущий поцелуй за тщательно прикрытыми ото всех дверями обещал быть очень, очень сладким. – Откудова вы такие будете? – поинтересовался Войтек через полпути, когда повозка уже въехала в поля. – Скалицкие оба мы, беженцы, – ответил заранее заготовленной фразой Индржих. – От войны да от пожара. Я Индржих. У меня невеста там была, без вести пропала. Бог даст – ещё свидимся. – Это та кошёлка Тереза, что ли? – возмущённо начал Ян, но был прицельно тюкнут по колену повысившим голос кузнецом. – А Ян овдовел в том пожаре, – сделав зверские глаза, напомнил панычу их легенду Индро. – И с тех пор сам не свой от горя. Мы знаем друг дружку с малолетства, больше никого окромя меня у него и знакомых-то не осталось. – Ааа… ну да, – кивнул Ян, с трудом издавая звуки набитым яблочным жёвом ртом. Следующий кус он постарался сделать максимально печальным. Печаль подкрепляло и то, что это яблоко было последним. – Дрянная судьбина. Я тоже был когда-то. Беженцем, – скупо поделился Войтек и снова надолго замолк. Дань вежливости была отдана. Дорогу на развилке им преградила почти такая же седая поджарая старушка. Войтек только успел сказать «это Мишка, моя жинка». Все остальные слова потонули в громогласной болтовне, посыпавшейся со старушки, точно дробь из ручницы. Вытягивая тощую шейку, она непременно хотела всё знать и о новых соседях, и об их интересной поклаже на возу. Голосила она при этом так, будто парни только-только показались с холма, а не сидели на телеге прямо перед нею. – Соседушки наши, значится! Ой, славно! Дом-то лесника нашего, Рысека, уж после его кончины так заветшал, хорошо что там теперь будут снова жить! – всё кудахтала Мишка. Затем внезапно посуровелым тоном выбросила вперёд ладонь. – Гроши, Войтек! За овчину. Незадачливый муженёк выскоблил из подсумков оплату за подвоз кроватных пассажиров и передал в надёжные жинкины руки. – Это всё, – наперёд сообщил он. – Парней я подвожу за так, по-добрососедски. – И даже пары грошиков не взял? – ахнула Мишка. И беззлобно покачала головой. – Ох, ты ж мой любушка, головушка садовая… Постой, куда же! Как вас звать-то, соседушки? – Индржих и Ян! Из Скалицы, – честно отозвался кузнец. – Ась? Кто пьян и скалится? – щуро переспросила Мишка, вытягивая любопытный нос вдогонку спешно отбывшей телеге. Когда утомившийся махать вожжами Войтек отъехал за поворот, то тихо буркнул: – Ничего не говорите. Индржих хотел было уточнить – не говорить ни о чём Войтеку, или ничего его жене о деньгах? Но с набитым хрусткой мякотью ртом проявил яблочную тактичность. – А что, нормальный мужик, – пожал плечами Ян. Глядя вслед судорожно, в ритме хлопающих со скоростью крыльев поводий, отъезжающей повозке. – Ага. Когда в бутылочное горлышко не заглядывает, – проницательно поделился Индржих. Услужливо подсобивший в поднятии мебели до спален Войтек жалобным котом выклянчил себе ещё барыш и за услуги грузчика. И что-то подсказывало кузнецу, что понёсся он с таким пылающим в глазах восторгом явно не жене его отдавать. Как только пыль за поворотом за лошадиным хвостом улеглась, липкая ладонь пана скользнула на шею Индро. – Что-то я устал, – с лукавой чертовщинкой сообщил он прямо в нос обернувшемуся кузнецу. – Пошли что ли, новую кровать опробуем. – Тогда ты устанешь ещё больше, – со своей абсолютной честностью сообщил Индржих, чем вызвал у паныча хохотунчик. Тот клюнул яблочными губами нос Индро, и липко сполз к приоткрытым в готовности губам. Две пары губ замычали от страсти и сладости поцелуя. На несколько мгновений все съеденные ими яблоки воскресли в этом медвяном единении. Широкие ладони кузнеца шероховато скользнули под подол Яна, прижимая его податливые бока к себе. Пан тугой лозой обвил его шею руками, и потянул на себя. С такой готовностью, будто жаждя отдаться прямо здесь и сейчас – на земле, усыпанной горчащими осенней грустинкой листьями. – Стой, у нас же кровать необъезженная, – выдохнул в его влажную шею Индржих, уже проседая к крыльцу под уверенным шляхтным натиском. Крякнув, он из неудобного положения подцепил Яна на руки, и поволок самый главный компонент счастливой спальни под бархат балдахина. Уснули они в тот день очень рано. Изнемогая от усталости, во многих местах довольно приятной. Верней, Индржиху казалось, что он устал. Потому что несколько следующих дней предоставили ему щедрую возможность расширить свои понятия об усталости. Рабочие назавтра день прибыли рано. Ворвались в дом вместе со сквозняком, с алыми осенними листьями и смолистым запахом свежих досок. Индржих, как не привыкший отлынивать от работы, активно включился в процесс. Скучающий Ян поскитался меж мужиков, сложив ручки на груди и сыпя «дельными» советами. Сорвал урожай матюков, вспетушился едва не до мордобоя, и от греха подальше был сослан Индржихом погулять. Вернулся пан с прогулки поздно и нетвёрдо. Дышал винными парами и скупыми, как икота, смешками. Доверительно поделился с Индржихом большим-пребольшим секретом, который ему приоткрыл их новый сосед, Войтек. – Как столько выжрать за один присест? – скептически отозвался Индро, удерживая за плечи лезущего делиться угарным духом пана. – Неа. Как вывести лобковых вшей ламповым маслом, – не понятно почему хихикая, выдавил Птачек. Почти каждую «прогулку» дорогой сосед делился с молодым паном своими сомнительными мудростями из богатого жизненного опыта. На все нравоучения «оруженосца-монаха» тот отвечал ворчанием и жалобами, что кузнец сам не веселится и другим не даёт. Сил на контроль блудного пана – да даже на более длительные душеспасительные беседы – совершенно не было. Заработавшийся на ремонте дома Индржих каждый вечер так уматывался, что мог только вытянуть ноги на их царь-постели, и постараться успеть укрыться одеялом до первого храпа. И уже не слышал ворчаний Птачека, что с него стружки сыплются, что с собаки блохи. Единственный был плюс во всём этом изнурении, что тревожные сны не могли пробиться через эту стену усталости. И храпучий раскатистый сон кузнеца нарушался лишь порой острым локотком паныча, когда Индржих начинал выводить рулады над самым его ухом. Пока у Яна по утрам гудела головушка, что колокола в Йиглавском соборе, Индржихова голова гудела двадцать четыре на семь, не переставая. Гроши с такой скоростью утекали сквозь пальцы, будто обратились в жидкость. Пану было не до того, да и скажи ему Индро о своих опасениях — тот лишь махнёт рукой, и скажет что «грошей ещё навалом». Пытаясь возместить ручейком заработка из кузни утекающую в пасть ремонта грошовую реку, он из кожи вон лез, совмещая нескончаемую работу дома с работой вне дома. А Ян… Ян либо ворчал, что в сенях насрато, и ему приходится опилки аж из ушей вынимать, либо вскакивал на Гвиневру и летел, куда глаза глядят. А остальную половину времени проводил в корчме. Наращивал связи с местными, как он говорил. Индржих же говорил, что таким макаром можно нарастить разве что печень. Но все его слова о том, что алкоголь – хороший слуга, но дурной хозяин, пролетали мимо панских ушей. Индржих сердился, сетовал, увещевал. И всё равно больше всего – тревожился. Птачек так до сих пор и не научился общаться на равных. Он всегда был либо вынужден подчиняться Ганушу, либо бежал возмещать недостаток уважения к своей шляхтной особе на Ратаевских крестьянах. Отыгрываясь на мужичье за то, что его дядька носом тычет, что котёнка. Вынужденные выпивать с молодым господином, крестьяне являли ему свою подобострастную дружбу. Потому что загреметь в колодки у взбалмошного пана можно было быстрей, чем успеть сказать «эль». Когда молодой пан, пошатываясь от принятого на грудь в сомнительной компании, покидал корчму, та самая компания оставалась за столиком. И вполголоса костерила его и насмехалась, качая головой, что вот-де настанет чёрный день, когда этот щенок взойдёт на престол. Здесь же за спиной у Яна из Скалицы никто шушукаться не будет. Ему просто дадут в морду. И на смех подымут, ежели он начнёт заливать про шляхту. Поэтому Индржих был против близкого знакомства с местными. Особенно против знакомства пьяного болтуна Яна с местными. Сегодня Индро свернул работу в кузне пораньше. Он собирался ещё слазать на крышу и оценить размер повреждений. Можно было бы, конечно, позвать мастера. Но Индржих решил сначала попробовать сам, и всеми правдами и неправдами сохранить хоть какую-то остаточную пухлость кошелька после прожорливого ремонта. «У тебя есть руки, у меня есть руки. Вместе управимся», сказал он скривившемуся от такой перспективы пану. Хотя тому и нужно-то было всего лишь лестницу подержать. И подстраховать на всякий случай. В корчме было так шумно, что Индржих с шага почти перешёл на бег. Воображение живо нарисовало ему сцену публично истязаемого Птачека. Пока он не подошёл ближе, и не расслышал, что из-за распахнутых дверей неслись не смертоубийственные вопли, а пение. Настолько ужасное в своём хоровом исполнении, что разница размывалась. В главном зале было душно натоплено и налюдено. Воняло потом, квёлым пивом, луком и всеми алкогольными производными. От первоначально принимаемых на грудь, до всех возможных дальнейших развилок. Индржих с удивлением узрел в центре нестройно поющих мужиков лезущего на стол Яна, горланящего дурным тенором громче всех. Ты творил столько зла, что корона сползла, А твой краденый замок остыл, как зола. Сотней слуг окружён, каждый вооружён, Только ты обесчестил их праведных жён. И теперь эту рать в битву лучше не брать, Ни один не захочет за тебя умирать. Взмахнув в творческом запале деревянным снарядом кружки, Ян окатил чью-то макуху элем. Настолько уже растеплевшуюся по столу, что даже этого не приметившей. Индржих потянул пана за рукав, но тот упрямо выдернул руку и заголосил ещё пуще, при нестройной поддержке Войтека и компании. Так смирись же с судьбой, и ворота открой, Серебро не пошлёшь вместо армии в бой. Всех Богемских парней, если сможешь, убей, Десять тысяч людей против власти твоей. – Ну чего тебе, Индро? Не видишь, мы тут с друзьями Сигизмунда свергаем? – выдохнул наконец Птачек, обернувшись на кузнеца. – Чем зуднем жужжать, айда лучше к нам! Собутыльники, уже неспособные на корректное произнесение имени мятежного короля, согласно загалдели. Индржих тяжело вздохнул. Он хотел сказать столь многое, но не здесь. И не сейчас. Поэтому произнёс лишь: – Ян, пойдём домой. Пожалуйста, – и сам удивился, насколько просящим копеечку прозвучал его голос. – Что? Да тут самое веселье начинается! – возмутился пан. И потянул Индржиха к столу, где ещё можно было растолкать одно местечко. – Давай, расскажем холопам, как мы Сигизмундовым пражакам хвост накрутили! — Ничего мы не будем рассказывать! Ты уже нажрался, пошли домой. – Смотри! Вон, глянь в окно, – указующим перстом воздел колбасный нож Ян. – Вишь, солнце ещё высоко! Какой домой? Поцелуй мой зад! Вечно ты из всего проблему делаешь. – Проблема здесь только одна, – сурово качнул головой Индржих. – В том, что ты нажираешься здесь ещё засветло. И сам в этом проблемы не видишь. Птачек вскрикнул придушенным петухом. И, пунцовея пятнами, выдал на едином выдохе: – А твоя проблема в том, что ты не умеешь веселиться, и другим не даёшь! Потому что ссыкун! И жизни боишься. А чтоб совсем в штаны не накласть, постоянно подбадриваешь себя не бежать от врага. Потому что папаша вырастил тебя крестьянином, и так ты им и остался, а второй папаша не успел тебя научить быть воеводой! Индро онемело распахнул рот, будто ему нечего было сказать. А сказать-то ему хотелось много. Ой, как много! От безобидного напоминания не болтать о ратных подвигах, по которым их могли бы опознать (хотя едва ли в чьей голове, склонившихся над этим столом, к завтрему хоть какие-то факты задержатся), до просьбы пойти подержать обещанную лестницу у крыши и – уже в который раз! – не пропивать и так стремительно тощавший бюджет. И это если не переходить к тяжёлой артиллерии! Индржих так и не вспомнил, с чего начал. Кажется, именно с неё. Последнее, что всплыло в его памяти, был звонкий шлепок по скуле мягкой, не знавшей труда, рукой. Всё дальнейшее заволокло алым туманом. Густым, как кровь.

***

– Да и пошёл ты! – в который раз уже всфыркнул Индржих, пришлёпнув загудевшую от удара лестницу к крыше. – Подумаешь, лорд Говноштайна сыскался… Важная птица! Он яростно взмахнул руками, которые всё ещё гудели от неугасшей обиды и пестрели припухшими крапками на костяшках. Конечно, от ремонта они оба были на взводе. Особенно Ян, хотя реальный повод козлить был скорей у Индржиха. Ишачившего целыми днями дома и в кузне. Но это… Индро не мог забыть развесёлые глаза пана в корчме, которые поугасли, как только он взялся за парчовый рукав. Неужели то, чего так боялся Индро, уже свершилось? И устал Ян не от ремонта, а от него самого? Индржих снова потряс кистями, но мелкая дрожь оставалась где-то глубоко внутри, словно мелкий гул в ладонях после того, как мечом вдаришь по камню. Возможно, лезть сейчас на верхотуру было не лучшей затеей. Но просто сидеть на месте, сложа руки? Он пробовал. Но от бездействия распирало мыслями ещё сильнее. Индро было полез в подвал, заняться разборкой оставшегося старого хлама. Повыбрасывал старые закопчённые горшки и худые корзинки, разровнял башмаками изрытый кротом земляной пол. Втащил вверх по лесенке какую-то неведомую громоздкую хрень, которая при свете дня оказалась старым пропылившимся гончарным столом. На треснутом диске было пятно неизвестного происхождения, напоминавшее свиную голову. И когда Индржих жал на педаль, оно размывалось мутным бубликом-ореолом. Отрешенно глядя на который он словно вывалился из этого пространства в иное. Где отсутствовали звуки, а мир сузился лишь до этой размытой кляксы. С чего он взял, что у них непременно что-то получится? Индро с горькой досадой топал мыском по лестничным перекладинам, вбрасывая себя всё выше. Просто потому что они захотели? Но этого недостаточно. Недостаточно даже для пар, венчаных в церкви. А не то что для них, таящихся в тенях презренных изгоях. Все, кого он видел, взошедших на эту топкую тропинку – все кончили плохо. Зашуганный паренёк Лукаш из Сазавского монастыря, полностью погруженный во внутреннее омерзение и самоотречение. Избегающий сближения с кем бы то ни было, и люто ненавидящий себя лишь за одну преступную жажду порока. Тот травник-драчун, изгнанный из деревни за мужеложество, и вынужденный ютиться в лесу. И продолжать получать тычки от односельчан, что до сих пор приходят к нему за травками и настоями. И – вишенкой на торте – неведомая, порочная до кончиков пальцев, бесовская хрень, творящаяся между Иштваном и Эриком. Вот он — пример тех, кто заплутал на эту тропинку до него. Подменившие чувства к женщине страстью к мужчине. Что само по себе ужасало селян и церковь. Даже невзирая на последствия, к которым это их привело. Уголек обвел жирным следом место, требующее ремонта. Индржих хлюпнул носом, и рядом с чёрной меткой плюхнулась алая. Кровь из носа сочилась всю дорогу домой, и теперь опять начала. Он не мог припомнить, кто же ему въехал по носу – Ян или кто из разнимающих мужиков? Индро казалось, что он помнит медленный, словно гипнотический, замах канареечного рукава. Но разум отчаянно цеплялся за возможность чужого вражьего рикошета. Упрямо отрицая ноющую от удара лощёным каблуком ляжку и собственные расколоченные о панский торс костомашки. Да, бывали меж ними ссоры, но Индржих думал, что уж всё давно быльём поросло. А кулаками они махали последний раз в тот судьбоносный день в Ратае, когда Гануш их друг с другом повязал. Но… ведь тогда они друг друга терпеть не могли? Индро пометил ещё пару мест, где солома и доски отчаянно взывали о помощи. Ну, не всё так плохо. Может, собственными силами получится поправить. Оставалась последняя загвоздка – долговязая нахальная берёзка, венчавшая самый узкий и покатый гребень крыши. Растопырив ноги, как после суточной скачки на коне, он медленно подобрался поближе. Живучая древесина под ладонью была шероховатой и остывшей на ветру. Индржих на пробу потянул, но захватчица даже не дёрнулась. Перехватив ладонями поудобнее, он щуро подыскал место для упора ногой. Уже смеркалось, и вечер оголодало высасывал последние краски из дня. Тяг, тяг, ещё один тяг. Под ногами что-то дрогнуло, захрустело. Пошло дело? Ну же! – Курва, Индро! Слазь оттуда сейчас же! – раскатился звонким фальцетом вскрик Птачека. Снизу, от калитки. – Что-то ты рано, мой пан, – язвительно отозвался Индржих. И дёрнул за ствол с новой горячей силой, что хлыванула в его мускулы при одном взгляде на этого парчового гуляку. – Солнце-то ещё не зашло-о-ООО!! Кузнецу показалось, что он выдернул почву у себя из-под ног. До побеления сжимая берёзовый ствол с густым веником корней и здоровенным кусом соломы, Индржих под аккомпанемент оглушительного вопля кувырком полетел с крыши. Чей это был вопль, он так и не смог понять. Просто в ушах зазвенело визгом, а затем стыдливо прикрывшая пестрыми листьями наготу земля вышибла из него дух. – О! …ро! Индро! Сквозь черноту пробился стон. Его собственный стон. Щёк боязливой бабочкой коснулись холодные пальцы. Похлопали, легонько потрепали. Вслед за этими касаниями резко, как пузырь воздуха из-под воды, вынырнуло ощущение собственного тела. Которое он бы сейчас предпочёл не чувствовать. – Дерьмо! Вот дерьмо! Индро, очнись! Из тумана вынырнуло лицо Яна. Белым перепуганным пятном мерцавшее над ним. И тёмным на глазу, как у дворового щенка. – Это я тебя так? – спросил Индржих, касаясь пальцами свеженабрякшего фингала. Верней, хотел. На деле он дёрнул рукой, и тут же её уронил. Пробормотав что-то нечленораздельное. Пан с облегчением хихикнул. Влажно, со шмыгом. Не без усилия расцепил его мёртвый хват на трофейном берёзовом стволе, поднырнул ладонями под Индржихову спину. – Вот курва, я чуть в штаны не навалил, – прерывисто выдохнул Птачек в его шею. – Я только вижу тебя – стоишь! А ты уже летишь! Ты как, живой? – Всё нормально, более-менее, – с усилием отозвался Индро. И непослушными руками обхватил спину паныча. Кое-как, кряхтя, сел. – Кажись, хана нашим вечерним развлекухам – я седло расшиб. Он попытался подняться, но сдавленно охнул. Ян приник ещё ближе, прижал к себе, и отпечатал на его щеках и носу несколько торопливых поцелуев. Мгновенно протрезвелый, он ещё нёс на себе запахи корчмы. – Прости меня, Индро! – пробормотал он. – Это я виноват. – Ты что, берёза? Вот она виновата, сволота полосатая. – Нет, я должен был лестницу держать... Индро только поморщился и махнул рукой. – Не, это я идиот – за каким хером полез впотьмах на крышу! Помоги лучше подняться. Ян потянул на себя оруженосца, но тот замычал и неуклюже завалился на бок. – Сук! Кажись, нога, – глухо охнул он. – Не могу встать. – Ох, курва! Что, прям кость торчит? – Да что ж ты такой кровожадный! Руку дай. С помощью Яна он доковылял до лавки. И, отталкивая любопытную макушку – сначала белобрысую, затем собачью – осмотрел и ощупал ногу сам. Никаких костей не торчало, но боль всё равно грызла так, что нога веса не держала. И голова гудела, что казанок чугунный. – Вроде не переломал ничего, – вынес вердикт Индржих. – Сейчас посижу маленько, авось отпустит. – Может, полежишь? – предложил Птачек. – У тебя глаза… в кучку. – У меня-то мож и в кучку, а у тебя что за боевой раскрас? Ян только отмахнулся. И упрямо, предложив плечо, дотащил поджавшего на манер болотной цапли ногу Индржиха вверх по лестнице до самой спальни. – Я тебя точно в глаз не бил, – вновь поднял он тему, как только отдышался после тяжкого восхождения. – Ммм… да так, – пан волнообразно повёл плечами. – С Войтеком подрался. – С Войтеком? Он же твой новый лучший друг! Настолько лучший, что я уж думал, стоит ли мне начинать ревновать. – Да он… козёл старый! И тупой хрыч! – после паузы взвизгнул Ян. – Это он меня подначил. Поспорил с мужиками, что за мной сейчас «кузнец придёт выковыривать». Что бабы за мужьями так не бегают. А ты пришёл!.. И я… В меня как бес вселился! Прости, что треснул. Индржих погладил его сжатую кисть, расслабив плотный узел пальцев. Другую ладонь опустил на загривок примостившего голову рядышком Барбоса. Да, они живут большой семьёй. Он, Ян, Барбос. И панов бес. Жилец незаметный, но очень влиятельный. – И ты меня прости. Этот чёртов ремонт нас вконец вызверил. Ладно, чего уж тут. Помахали немного кулаками по-дружески. Что было, то прошло. – Ну и славно, раз так. Я себя чего-то таким скотом опосля драки почуял. Сказал – мужики, надо будет извиниться. Эти идиоты заржали. Войтек сказанул мне бежать скорей к кузнечьей ноге, как жеманной бабёнке. Ну, я и начистил ему рыло до блеска. А это? – Ян рассеянно потёр припухшее веко. – Это просто окалина, дружище. По сравнению с тем, какой рожей нынче наш соседушка щеголяет. Индржих рассеянно улыбнулся. Перед его закрывающимися глазами вынырнул Птачек. Вгляделся в его побледневшее, покрытое блестящими градинками лицо. – Эй, ты как? – Бывало и хуже. Ногу грызёт, курва. Приложи что ли тряпку холодную, – отозвался Индро. Сам уже ощущая, как бормочет. – Дерьмо! Почему люди так всегда говорят? Бывало и хуже! Это всё равно, что сказать: «да ну, зачем мне ужин, я уже завтракал на прошлой неделе, всё нормально». – Ян, не психуй. – Да не психую я! – возопил пан. Но по лестнице его шаги ссыпались крайне стремительно. Тряпку Ян прикладывал, ежась от одного вида раскраснелой напухшей ноги. Индржих заверил его, что всё будет в порядке, ему просто нужно немного покемарить. Но порядок так и не наступил, а через час нога стала ещё толще. Ян приложил к стремительно опухающей ноге Индро ещё одну мокрую тряпицу – настолько огромную и сырую, что новая кровать тут же наполовину вымокла – и убежал на ночь глядя в поля до деревни. Притащил с собой упиравшегося всеми нетрезвыми пятничными пальцами Йиглавского лекаря, чудом оторванного от одинокого празднества окончания трудовой недели. Лекарь грубо помял пострадавшую голень, рыгнул сивухой, объявил о том, что кость-де не поломана (о чём Индржих превосходно понял и без него), и учесал обратно догуливать выходные. Из его кармана влажно поблескивало горлышко «чуда» – початой в долгой дороге сквозь пшеницу бутылью польской жжёнки. – Вот говнюк обосранный! – шумно возмутился Ян, устав мерять нервными шагами комнату. – И ничегошеньки даже не сделал, хайло ледащее! Индржих только устало покачал головой. Птачек так махал руками на опухшую ногу Индржиха и так возмущался, словно один её вид оскорблял его благородный взор, и лекарь был должен немедля привесть её в порядок. Будто какую гнутую кочергу — парой ударов молота. – Тут не так уж много можно сделать, – успокоил пана Индржих. – Разве что припарки поприкладывать, да повязку наложить. А дальше само пройдёт, время только надобно. – Время… – отрывисто выдохнул Птачек, шлёпаясь задом на свою половинку кровати. Индро провел ладонью по его ссутуленной спине. Затверделой от злости и тревоги. Паныч бросал такие пучеглазо-сердитые взгляды и на его порушившую все планы ногу, и на старого травника, что кузнец не сразу смог с уверенностью распознать истинное значение этого вздоха. Предполагая, что его ждут тяжёлые одноногие времена с капризным и неумасленным лаской господином. Пока не увидел на своей простыни сваленную в итоге кучку флаконов. После третьей неудачной попытки пана отыскать нужный целебный настой. Бегавшим туда-сюда по лестнице в такт указаниям Индржиха. С пальцем во рту, кровящим от разбитого чего-то «не ронял я, тебе послышалось» на первом этаже. Пока не увидел по пробуждении под своей ногой туго свёрнутый рогалик одеяла, а на своём животе – ещё тёплые булочки из пекарни, самого первого утреннего замеса. Пока не понял, что переполнявшим до краёв Птачека чувством был не гнев, а ошеломляющий страх. Настолько сильный, что и в узде не удержать. Страх за него, кузнецова сына. Ян с особой яростью вырубил из поверженной такой ценой берёзки сучковатую трость. И Индро ковылял по дому, опираясь на неё со странным мрачным удовлетворением. Он не привык налёживаться в постели, и через пару дней поднялся с матраса, упрямо цокая деревяшкой по дому на манер хромого пирата. В голове ещё позванивало, но печальный военный опыт и всё более послушная нога подсказывали, что скрипеть ему на этом свете ещё долго. И это было замечательно, поскольку оставленный без присмотра пан за эти два дня едва не устроил пожар в попытках что-то приготовить. До второго этажа только долетел удушливый чад и сочные матюки шеф-повара. Ян искренне старался, и не менее искренне поразил одним этим фактом Индржиха. – Неплохое рагу, – похвалил он пересоленное, одновременно хрустящее угольком и сырой морковкой месиво. – Это суп. Был, – с трагичностью бродячего скомороха поведал пан. И утёр нос почернелым от сажи рукавом, наградив себя усами не хуже, чем у Жижки. Кузнец мог бы злоупотребить своим скорбным положением – как, несомненно, и поступил бы капризный пан в его ситуации – но отец научил его честности. А другой отец – стойкости. Поэтому когда Ян, даже не сняв узорчатого кунтуша, внезапно взялся истреблять кустари на заднем дворе, Индржих вместо праздного просиживания на солнышке раз за разом маршировал по двору. Получалось всё лучше, и совсем скоро ненужный боле остов виновницы во всех бедах должен был полететь в печь. Зная, что пан умается непривычной работой, Индро принёс во двор кувшин пива с кухни. Работа двигалась медленно, и всё менее горячо. Птачек шумно замахивался, с уханьем тюкал в одно и то же место. Топор он при этом держал неправильно, и оруженосец с надёжностью цыганской гадалки предсказывал назавтра огроменные волдыри на нежных ладонях. – Уф! Я заебался. Это что там у тебя? – ахнул Ян и с размаху вбил топор в осинку. С блестящими глазами он принял пиво из рук Индржиха и с жаждой умирающего в пустыне присосался к кувшину. – Ооох, Индро, ты золото! – Пошли уже в дом, мне солнцем голову печёт, – предложил кузнец, щадя чувства гордого пана. Который тоскливо оборачивался на полтора срубленных куста и обилие их здравствующих соседей. – И то верно! – с готовностью подхватил Ян. И притянул к себе любовника за плечи. – Эх, что б ты без меня делал! Обещай мне, что больше не полезешь на эту сраную крышу. Не прощу себе никогда, ежели я когда уйду, а ты тут без меня вусмерть расшибёшься. – Когда ты уйдёшь? Куда? – нервно переспросил Индржих, придушив дрожь в голосе. – До деревни, ну или в лес поскакать, – беззаботно дёрнул плечом паныч. – Куда ж я ещё-то денусь, кузнечик? Индржиху показалось, что осеннее солнце и впрямь припекает – настолько горячо и ласково стало его щекам. Он благодарно ткнулся носом в золотистый висок Яна, вдыхая его терпкий от простого труда запах. Пан с готовностью обернулся, и поймал его губы своими. Его ладони мягкими тенями взметнулись к плечам Индржиха, кувшин с золотыми остатками солода покатился по порогу. А вслед за ним – корявая трость, сделанная неумелыми любящими руками. Индро потерял равновесие, и шлепнулся задом на что-то… поехавшее под ним. – Давно хотел спросить у тебя, что это за хрень? – Это? – удивлённо обернулся кузнец. – Неужто ты никогда не видал, как горшки делают? – Ну конечно, между уроками латыни и изящными искусствами я только и делал, что по локоть в грязи месил ночные вазы! – рассмеялся Ян. Он подошёл к крутящемуся кругу и вертанул его рукой. – Не так. Вот здесь давить надо, ногой, – показал Индржих. Ян с весёлым уханьем плюхнулся на столик и прокрутился разок-другой. – Ого, ты у нас просто и швец, и жнец, и на дуде игрец! Какие ещё таланты ты не явил миру? – Да у меня маменька горшки порой делала, – смутился Индро. – Так что я краем глаза видал кой-что… – Вау! Покажи! – внезапно загорелся Ян. Напрасно Индржих отмахивался, что видеть пару раз и уметь – разные вещи. От пана отбиться было так же невозможно, как от вечернего гнуса над озером. Он попытался отбазариться тем, что тут глина не всякая нужна, но… – Да этого добра после дождя за околицей навалом! Бери не хочу. Объяснять про специальную глину он даже не стал и пробовать. В конце концов, главное – участие. Только обрядился вместо доброго наряда в кузнечий фартук – его отстирывать попроще. Ян глазами любопытной кошки зорко следил, как Индржих возложил скользкую кучку на деревянный алтарь и принялся медленно вращать. Кучка вначале резко выросла, разметалась дыркой, а затем кособоко осела. – И всё? А где горшок? – разочарованно протянул Птачек. – Горшок я ещё не умею, – смущённо признался Индро. Он попытался возвести заготовку заново, но с нависавшим над ним голодной тенью паном это оказалось ещё сложнее, чем он думал. Тот лип к его голой спине своим глубоким недошнурованным вырезом, и щекотным жаром дышал в ухо. Очередная попытка вылетела в трубу. – Ну, из таких тарелок только нищих кормить, – вздохнул Ян над коровьей лепехой, ленивыми краями опадавшей вовнутрь. – Бросай эту хрень, и пошли. – Ща, – упрямо буркнул Индржих, подмачивая глину для новой попытки. Его уже забрало каким-то упёртым азартом. А эти скользкие касания странным образом завораживали и умиротворяли. – Да ты эту сопливую глиняшку наглаживаешь нежнее, чем меня! – внезапно насупился пан. И надавил ладошками поверх кузнецовых, заставив глину взмыть вверх. – Во, так уже лучше! Оставь, пускай затвердеет хорошенько. Будет мне напоминать о тебе, когда ты снова в свою кузню учешешь. Индржих румяно рассмеялся. Глиняная башня под его руками смотрела в потолок с задорным намёком. Он попытался разровнять глиночлен к исходной позиции, но Ян опустил на него руки и принялся елозить сверху вниз. – В мире так много хорошего, а ты засел с этой грязью, – из-за плеча пожурил Индржиха пан. Языком трепетно обводя его мочку. – Хотя эту грязь благословил своим прикосновением сам Ян Птачек из Пиркштайна. Так что смотри и завидуй, кузнечик. Ян прерывисто выдохнул в его шею, довершив легион горячих мурашек поцелуем пониже линии отросших волос. Одной рукой продолжая наглаживать глиняный стояк, пальцами другой скользнул мимолетом по отросшей за хромые времена кузнечьей бороде. И влажным серым ручейком стек за бортик кожаного фартука. Чтобы там игриво прищипнуть уже приподнявшийся навстречу сосок. Почувствовав себя глиной в его настойчивых пальцах, Индржих гулко рассмеялся. Это словно послужило сигналом и для второй руки паныча, которая мгновенно поселилась под кожаным фартуком. Девственно чистым снаружи, но уже шероховато-скользким внутри. Индро запрокинул голову, вжимаясь затылком в парчовые узоры кунтуша. Призывно приоткрыл губы, и Ян опустился на них жаром своих. Деревянный круг в последний раз описал поворот и с тихим скрипом замер. Он остался неувиденным и неуслышанным. Ян уже очищал своего кузнеца от лишнего фартука и всюду пачкал серыми ладошками. Не замечая, как и сам покрывается быстро сохнущими на разгорячённой коже пятернями. – Ян, мы ж потом не отмоемся, когда всё засохнет, – напомнил Индржих между глотками воздуха, в момент краткого выныривания из поцелуя. – Я слыхал, что глина бывает волшебная. Ну, или там целебная, не помню. Хотя, сдаётся мне, отмываться нам всё равно придётся, – ухмыльнулся пан, накладывая ладонь на чрезмерно рванувшийся навстречу кузнечий гульфик. Индро ответил точно такой же ухмылкой, словно в речке отразился. И скользнул руками на булочки Птачека, идеально созданные под его размер. Месить их было гораздо приятней глины. Так они, полувлипшие друг в друга, и начали подниматься по лестнице. – Постой, а трость? – встрепенулся было Ян. – Да в рот её нашему рихтаржу! Завтра сожжём, – ответил Индржих, чем вызвал взрыв дурацкого улюлюканья пана. Представившего себе, как они ритуально жгут её на заднем дворе, прыгая голышом вокруг, как возле майского шеста. Словно какие-то язычники. Живущие в лесу и рьяно исповедующие друг друга. Забытая глина пролежала до самого вечера, а затем и до утра. Пока не растеклась, а затем не застыла в хрусткую сухую корку грязи. Индржих давно так сладко не спал, как в ту ночь. И ночь после, и ещё, и ещё… Наверное, глина и впрямь была волшебной. А может, всё дело было в пальцах волшебника.