Вкус любви

Глаза разлепились с упрямым усилием. Протекшие, мокрые и склизлые, как болото. Индржих машинально утёрся рукавом, спросонья едва не выколов себе глаз. И бесконечное мгновение смотрел на опустелую ямку матраса по левую сторону. Где Ян? Он сегодня ранняя пташка, или это Индро заспался? Он сел на кровати, пытаясь стряхнуть тоскливый гнёт с души. Во сне к Индро являлись родители, впервые за долгое время. Отец лишь кивнул ему, словно нехотя. И предпочёл остаться чуть вдали неясной тенью, открестившийся частоколом рук на груди. – Я не одобряю пути, что ты избрал для себя, но это твоя жизнь, – только лишь и сказал отец. Матушка же крепко прижала его к сердцу, охватив хрупкими – меньше, чем он помнил! – ладонями и покачала, словно несмышлёныша. – Знай, что ты ни в чём не виноват. И никогда не был. Я всегда буду гордиться тобой, как бы судьба твоя не повернулась, – прошептала мать в его шею. – Я так скучаю по тебе. По вам, – надломленным голосом отозвался Индржих. И на мгновение ему показалось, что он взаправду чует материнский запах. Лаванды, горечи полевых трав, и нот земли из их маленького огородика. Когда он отнял руки от матери, отец стоял рядом. В стоически закрытой позе, с маминой натруженной ладонью на своём плече. – Мартин, только не сегодня, – очень тихо попросила она. Знакомым до боли, с самого детства, примирительным голосом. Отец кивнул. И разомкнул преграду на груди. Коротко обнял сына, закончив момент близости неуклюжим хлопком по плечу. — Я никогда не считал тебя трусом. И просто хотел для тебя долю получше, чем моя. Но вот как оно всё сложилось. Ты выковал себя сам, – сказал Мартин, мучительно вглядываясь во влажные от чувств глаза воспитанника. – В конце концов, ты тоже мой сын. – Прости меня, – сорвалось с губ Индржиха. Он и сам не знал, за что извиняется. Вроде было не за что. И одновременно за всё. Мартин качнул головой в извечной шляпе. Борода треснула улыбкой, проступившей отголосками морщинок возле глаз. – Не нужно извинений. Береги то, что ты для себя выбрал. Отец не убрал руку. Индржих просто перестал чувствовать его пальцы, истаявшие в ослепительно молочной дымке. Ещё один удар сердца – и вот он стоит в сумраке леса, окружённый лишь влажным предрассветным эхом. Две вспышки мигнули в последний раз, и рассыпались болотными огоньками. В их мерцании Индржиху послышалось «прощай». Кузнец с усилием выгнал тело из скомканного гнезда простыней. Тоскливая тяжесть навалилась мраморной плитой, и с каждым шагом к дверям нарастала до пронзительно-невыносимого крещендо. Он вспомнил, что сегодня за день. И чему сегодня минул ровно год. За окном нервными трелями взвизгивали ласточки и жужжали ленивые жуки. Всего несколько часов оставалось наивному прошлогоднему Индро до момента, как его жизнь с треском провалится в кипящий пламенный ад. Внизу ставни уже были распахнуты, и утро уверенными волнами наполняло дом. Чего это там на столе? Свечи что ли? Индржих пришурился, но в следующий момент на его глаза опустились прохладные мягкие ладошки. – С добрым утром! – со смятой поцелуем звонкостью пропело над ухом. Тёплая влага губ пунктиром очертила шею, тонкопалые нервные руки ужами скользнули за ворот. Всего один обжигающий шею смешок спустя Индржиха развернули и подарили затяжной поцелуй уже по месту назначения. Индро с опозданием подхватил эту знакомую мелодию, отозвался языком и губами. Впуская в себя живительное тепло, наполнявшее его словно энергией самого солнца. Ян перед ним и был солнцем – с чуть растрёпанным золотом прядей, небесной синью глаз и ароматом весеннего первоцвета. – Ты помнишь, что сегодня за день? – с самой широкой улыбкой пытливо спросил пан, клюя Индро в нос. Вероятно, для пущей стимуляции вспоминательства. – Помню, конечно. Индро не мог уразуметь, чего Ян светится весь, как начищенный грош. Чему ж тут было радоваться? – Ух, я-то думал, что один я… – с каким-то развесёлым облегчением хохотнул пан, по-детски беря его за ладони и покачивая. – Конечно, может, этот день ничего и не стоит вовсе. И вообще, всё не так тогда пошло. Да и мы с тобой были друг другу ещё никем… Кузнец выглянул из-за панского плеча на накрытую тряпицей крынку свежего молока и пузатую банку варенья с базара. Обрамлявшие собой большой, искусно выпеченный золотистый пирог с воткнутыми тремя полупрогорелыми свечками. Ян, болботавший свою торопливую песенку, осекся под тяжёлым взглядом Индржиха. Его звонкий весенний голосок споткнулся и увял. – Глупости это, да? Ещё и свечек навтыкал. Подумал, всего штучку больно одиноко… ну, как бы с зачином на будущее получилось. – Ян, сегодня ж Скалица сгорела, – хрипло уронил Индржих в повисшую тишину между ними. – И родители мои… не стало их. Пан коротко охнул, словно стрелу грудью словил. И отдёрнулся. – Ох, черт! Прости, не подумал, – пробормотал он. Поплевал на пальцы и торопливо затушил свечи. Разогнал ладонью дымный чад обиды прерванного огонька. А затем и вовсе выдернул свечки из пирога и склал унылой грудкой на краешке стола. – Я хотел отметить годовщину дня, как мы с тобою впервые повстречались. Я правда не подумал, что… Не только это в тот день произошло. Индржих сделал порывистый шаг, так быстро, будто его толкнули. Положил свои большие, раскраснелые от кузни руки на поникшие Птачековы плечи. Перевёл взгляд на расковырянный спешным изъятием свечек пирог. Ян ведь в самом деле не хотел ничего дурного! Он просто приготовил сюрприз… Индро медленно поцеловал русую макушку, зарывшись носом в расклокоченный утренним ветром вихор. Пока тот бежал к самой первой выпечке у Пышной Марты, да ещё с вечера договорившись: запросто так пирогов с утра Марта не пекла. А потом терпеливо ждал пробуждения своего годовщинника, да так долго, что уж свечки наполовину прогорели. Всё это время в самом деле предвкушая их первую общую дату… Помня лишь день, когда впервые увидел свою раненую, истерзанную, перепуганную будущую любовь. И позабыв про горькие и мрачные обстоятельства, что столкнули колеи их жизней в одну. Индро видел ямы и прорехи. Ян же видел мосты и красоту оставшегося шитья. «Вот за что ты мне люб», с накатившей волной нежности подумал Индржих. — Чего говоришь? – внезапно переспросил Ян. Оказалось, подумал вслух. Индро обнял Птачека за плечи, прижался щекой к щеке – до жара, до тесноты. И сказал легко, как птицу на волю выпустил: – Люблю тебя, говорю. Говорил он эти слова он редко, чаще показывал делом. Будто боялся, что от частого явления миру затреплются они, потеряют свою волшебную силу. Шумный же Ян ничего не откладывал на потом. Даже чувства. Молчаливый Индржих, словно упрямый коробейник, надрывался под собранным грузом воспоминаний и сожалений, на которых нарастали острые кристаллы отмщения. Слишком ценно, чтобы отпустить, слишком тяжело, чтоб нести дальше. Приговорённый к земле, он медленным шатуном брел к своей цели, не смотря на небо. Где парил вольный птиц Ян, несущий в своём маленьком клювике только всё самое светлое и ясное. Лёгкие, как золотые утренние облачка, воспоминания. Из которых выброшено всё дурное и печальное – ведь в небо с собой много горестей не унести, утянут на дно и потопят. И так щедр был этот птиц своим сияющим теплом, что его хватало и на двоих. Даже для такого угрюмого медведя-коробейника. Который задирал голову к солнцу, искал своё пернатое чудо, и бросал ненужный боле груз в пути. Потому что в его сиянии медведю казалось, что он тоже может оставить всё позади и взлететь. – Спасибо, очень красивый пирог, – похвалил Индржих, втыкая свечку обратно. Та обиженно и криво всё падала в лужицу начинки. – Да брось, не нужно. Ян поймал его руку, остановил. Индро, повинуясь порыву, по-рыцарски взял его кисть, и поцеловал пропахшие острой горечью свечного дыма и печёных в корице яблок костяшки. Он был действительно благодарен пану. За то, что тот помнил. О том, что в мире есть и хорошее. О новой жизни, а не только о крови и смерти. О светлом начале, а не о мрачном конце. Помнил всегда, и не давал позабыть и ему. Он был благодарен за то, что Ян превратил его ужасный и одинокий в своей боли день в их день. Общий, светлый, полный будущего и надежд. – А я хочу, – просто ответил Индржих. – Запомнить этот день не только полным скорби, но и полным нами. «Береги то, что ты для себя выбрал». Спасибо, отец. Я понял. Я всё понял. Жуя томлёные в печи яблоки, Индро с удивлением поймал себя на том, что он думал, будет не в состоянии делать не только сегодня, но и даже завтра. На его облепленных крошками и яблоком губах гуляла тихая улыбка. Зеркально отражённая от его солнышка-паныча. Того же самого мальчишки, что в прошлом году глядел на него с насмешкой сквозь обеденный стол, и требовал у опекуна вышвырнуть из замка прочь. Ставшего теперь самым драгоценным даром в его жизни. Тем, в чьих объятиях он всегда находил дом, где бы они ни были. Да, война отобрала у Индро многое. Семью, жилище, прежнюю жизнь, спокойный сон. Многое, но не всё. Кое-чем всё же поневоле и одарила.