Вкус любви

Светило с сонной ленцой скользило по небосводу, и до жаркого часа в таверне было ещё далеко. Пожилой путник в пыльных рыцарских цветах прилаживал котомку к крупу чалой лошадки, приманивая её бородатые губы сухариком. Чёрствым как он сам. Да ещё редкие ранние пташки за уличным столиком сутулились над щербатыми кружками. Так до конца ещё не определившиеся, собираются они похмелить на ветерке вчерашнюю прокисшую к утру удаль, иль накидаться по новой. Поэтому Мишка не сразу заприметила необычное – отсутствие в зале главаря всея корчмы, скабрезной болтушки Агнешки. Меж столиков сновала только позевывающая помощница Марыська. На вопрос где же хозяюшка, та молчаливо повела плечом в глубь таверны, занятая во все руки подносом, полным пенных шапок для наконец определившейся компании. Агнешка сидела в полутьме за самым дальним столиком. Расчерченная по лицу провалами морщин с лёгкой руки беспощадно правдивого оконного света. Нахохлившаяся, как старая больная ворона. Седые жёсткие пряди выбились из-под чепца, фартук косо покоился на будто усохших плечах. Мишка по первой даже не признала старую товарку. – Чего это с тобой, подруженька? Не захворала ль ты часом? Хозяюшка подняла на неё мутный, словно спросоня, взгляд. Ну точно больная птица, только смертной плёнки на глазах не хватает. – Да нет, устала просто, – только и сказала корчемница. – Годы-то мои тяжкие… И снова призамолкла, рассеченная напополам по лбу скорбной морщиной. А сказать ей было что. Ох, было! Внутри пекло и подгорало, словно забытый на открытом огне горшок каши. Но Агнешке в кои-то веки не в охотку было рассказывать сплетню. Хоть та была и горяча, как рдеющие уголья в горниле. И могла бы враз раскачать всю корчму – да что там, всю Йиглаву! – до состояния гудящего улья. Лишь она намекни, кем на самом деле был «Ян из Скалицы». По пьяни через раз кичившийся курам на смех своим парчовым происхождением. – Соседка моя, Стефанка, земля ей будет пухом, тоже годами всё отмахивалась, пока на погост не отвезли, – покачала недоверчиво головой Мишка, но старая подруга едва ли её услышала. «Но ведь они уже свои ребятишки-то! Почитай, родные!» – звучал до сих пор в ушах Агнешки её собственный, непривычно неуверенный, притихший голос. Так сильно отличавшийся от громогласного ора, которым она привыкла раздавать выволочки налево и направо. – Сейчас, подожди махароший, я ещё снеди с собой возьму, и мы пойдём домой, – вырвал из мутного забытья Агнешку согретый внезапной лаской голос подруги. Обращение было адресовано Мирославу, который тянул шею в дверях любопытным гусёнком. В руках он крепко и уже по-взрослому держал мешок с житом. – А дома уже каша со шкварками на столе. – Со ссскварками! – радостно свистнул крутящийся вечным хвостиком у ног старшего брата Коська. Касьян. Несерьёзный молодой человек с именем навырост. Уже с приросшим намертво к его веснушчатой мордашке детским беззубым прозвищем. Оська. Так его и звали в деревне, уже совсем непохожего на того зимнего забитого судьбой воробушка. Да, и впрямь уже родные. Их Скалицкие ребята. Саженцами приросшие к их расшатанной Йиглавской земле и обнявшие её корнями. Тронувшие так много жизней. Всем и каждому тут уже знакомые. Свои. Встаёшь поутру, ставни распахнёшь — а тут уже, соревнуясь с зарницей, Индржих распаляет кузню да лупит по стали. Творит поистине бюргерские чудеса из куска крицы, но и не гнушается подковы ковать, да править косы и серпы для всей деревни. А к вечеру затем в корчму Ян подтягивается, ударить кружкой о кружку на сон грядущий. Если ещё раньше днём не забежит — зайцев из леса поднести. Все окрестные паны столуются на его дичи. А в корчме непременно хвалят, какой отруб свежий, да печёнка никогда не горчит, потому что желчник от ливера отделить его ловкие руки никогда не забывают. Агнешка и подумать не могла, что те осторожные расспросы чужаков, так похожие на обычные сплетни, выльются в… такое. «Да не Скалицкие они даже! Один-то так уж точно» язвительно фыркнул внутренний, заскорузлый и противный голосок. Агнешке хотелось от него отмахнуться, но она позволяла нудному комару надсадно зудеть над ухом. Ведь не бывает же так, чтоб шляхта бежала от сладкой привольной жизни! Обворовать собственного дядьку и родовой замок да пуститься в бега. Слыханое ли дело! Значит, грязь какая водится в этой вздорной душонке. Срамное какое паскудство, или душегубство, или ещё какие грехи. На этих самых белых ручках, которые с самого первого дня показались Агнешке негодными ни к какой честной мужицкой работе. А она, дуреха, не раскусила! Знатного вора да его подельника, который до подозрительного ладно выучен махать заточенными железками. Эти мысли она в себе взращивала, подпитывала, удобряла обидками своего обманутого жизненного опыта. Плоды их были горькими, но горчили не так сильно, как то, что она сделала. «То, что нужно было», сказал, как отрезал комариный голосок. Она хотела б с ним согласиться. Но была не уверена, что её поддержит даже хотя бы старая подруга, сейчас навязчиво предлагавшая свое участие. – Да вот ветер с севера подул, кости мои старые крутит, – отмахнулась корчемница от Мишки. Поднявшись с лавки, она сделала вид, что вытирает совершенно чистые и сухие руки о засаленный нескончаемой работой передник. – Пойдём, дам чего тебе надобно. Тяжёлый кошель Ратаевских грошей предательским жаром жег бедро.

***

Индржих расслабленно топтал знакомую дорожку. Он уже знал её наизусть, хоть глаза закрывай. Вот сейчас поле сделает виток, и покажется любимый пригорок. А на нём – родная крыша, кокеткой выглядывающая из зелени. Индро сделал глубокий вдох. Пахло согретой землёй и травами. В подрастающей пшенице разучивали хор неугомонные цикады. Одурелое за день солнце клонилось на покой, шевеля теплом по сведенным за день тяжкого труда лопаткам. Шаг, ещё шаг. Первой показалась тощая яблонька, передающая привет на ленивом ветерке. Принявшаяся с осени, она по весне с торопливой благодарностью ощетинилась мелкими цветочками, из которых теперь народились зелёные фигульки новорождённых плодов. Глядя на них, у Индржиха отчего-то потеплело внутри, и натруженное жжение в спине начало отступать. Яблонька была словно маяком. Их маяком. Посаженная теми руками, что сейчас ласково опустятся на его загривок, просоленный кузней, и вымнут прочь воспоминания о трудовом дне. А там и до десерта недалеко. Индржих в предвкушении ухмыльнулся. Сколько б он ни ворочал мечами в кузнице, сил на его любимый вид домашнего фехтования всегда оставалось. В сладких грёзах парень не сразу услышал прерывисто свистящий голос. До боли знакомый, но доносящийся невесть откуда. – Да стой ты, говорю, твою ж молотилку! – А? Ян? – неуверенно отозвался Индржих мороку, в тщетной попытке щурясь на дорожку перед собой. По-прежнему ни души. – Ну не Папа же Римский. Я здесь, кузнечик. Повернувшись на голос, Индржих наконец-то разглядел в ветвях дуба над ним знакомое лицо в обрамлении листьев. – Ааай, хочешь поиграть в лесную фею? – тепло засмеялся кузнец. И почувствовал, как смех замерзает прямо в груди. Лицо паныча, серьёзное и побледнелое, вжималось щекой в шершавую ветку, которую тот неуклюже, но отчаянно седлал. И, судя по судорожно побелелым пальцам, уже давно. – Что стряслось? Волки? Неужто так близко к селению? – Я был бы рад волкам. Впервые в жизни, – отозвался Ян. С трудом преодолев дрожь усталых членов, он с облегчением сполз в протянутые навстречу к нему надёжные руки. – Но там были какие-то сволочи. По шее Индржиха скользнули разгоряченные, шершавые от древесной трухи ладони. Остававшиеся непривычно мягкими даже после неполного года его мужицкой, не-благородной жизни. Лишь слегка загрубелые от лесничей работы. Ян списывал это на чудодейственные свойства оленьего сала, и призывал Индро следовать его примеру. Тот был не прочь приобщиться к живительным свойствам сала, но предпочитал пользовать его совсем в другие нужды. И регулярно продолжал подтверждать высокое качество продукта. – В доме, Индро! – тревожно выдохнул в его ухо паныч, не спеша размыкать успокоительные объятия. – Я как раз видал, как они уходили из нашей околицы. – Много их было? Во что одеты? При оружии? А тебя они видели? – выпалил картечью Индро, прежде чем понял, что излишне впился пальцами в податливую мякоть панских плеч, и с извинением отпустил. – Трое? Четверо? Мужики как мужики. Конечно, при оружии, в наши-то дни… Ян подобрал из-под дерева брошенную перепёлку и безотчётно принялся щипать пёстрые перья. – Но меня они не видали, это как пить дать. Я сначала услыхал Барбоса, он просто давился от бреха. А потом заприметил этих… бродяг? И незнамо почему залез на дерево. Подумал, как обернутся, непременно ж меня увидят. Я ведь мог бы им ввалить. Но… Они явно шли из дому, Индро! Кузнец успокаивающе переплёл свои пальцы с нервно подрагивающими Птачековыми. Хотя у самого кольнуло под сердцем, а на лбу высыпали солёные капельки запоздалого облегчения. – Всё ты правильно сделал. Молодец! Четверо на одного, Ян! Шут знает, чего они хотели. А может, там ещё целая шайка ворья за пригорком. Так и держась за руки, парни подошли к дому. С расстояния панского насеста всё выглядело довольно пасторально, но уже вблизи стала заметна бессильной челюстью вываленная наружу дверь и сорванная с петель калитка. По пути Ян рассказал, что валял дурака до обеда в свой свободный от лесничих дел денёк, а затем решил порадовать Индро свежей дичью. Торчащая из ягдташа тушка перепёлки к тому моменту уже изрядно оголилась, оставив за собой перьевую тропинку для Мальчика-с-пальчика. Заслышав приближающиеся шаги, Барбос вновь залился отчаянным лаем. Индржих толкнул покосившуюся калитку и подошёл успокоить пса, другой рукой держа наготове оголенный кинжал. Остро жалея, что, разнеженный сельской жизнью, стал оставлять свой меч в доме. – Будет, будет тебе. Всё хорошо, – пробормотал Индро, потрепав развесистые бархатные уши. Неохотно замолкнувший Барбос ещё продолжал вполголоса жаловаться на судьбу. Его задняя лапа нет-нет, да болезненно поджималась кверху. – Что за ироды ударили собаку! Те же самые, что выломали щеколду входной двери и своротили ставни. А также перевернули всё вверх дном внутри. Индржих обнаружил это под аккомпанемент возмущённого панского вопля. – Вот суки, и травы все растоптали, – ругнулся Индро над уничтоженном латными сапогами алхимическим садиком. – Маки на днях уж буквально головки повесили... – А ничего, что я тут, нахрен, чуть головку не повесил? – сорвался на крик Птачек. – Но ведь ничего же страшного не случилось, Ян. Двери мы починим. Всё наладим. Индро, уже вошедший в раж следопыта, ответил гораздо менее пылко, и гораздо более рассеянно, чем того хотелось бы панычу. Тот уже успел сбегать к шкафу со своими нарядами, и заметить страшный беспорядок. Поэтому Индро заканчивал дознание под поток цветистых ругательств. – Так, судя по следам, их было четверо. Не христарадники какие, латные сапоги бродяги не носят, – задумчиво протянул кузнец. – Они вломились даже в погреб, всё перевернули, но вроде ничего не взяли. Что-то искали? Или напаскудили в доме токмо потехи ради? – Книга моя пропала, кажись. Рукопись, – проныл Птачек. – Я туда записывал свои мысли и стихи, а ещё… Индро, тебе собака интересней, чем я? А? Индржих медленно поднял на него округлившийся голубой взгляд. Пальцы его сжимали трофейный кус ткани, добытый от врага горделивым Барбосом. Охристый, замурзанный в собачьей пасти, но всё равно узнаваемый. Неряшливо подстеганный, из дурного сукна. Индро за свою краткую службу в городской страже запомнил эту чесучую грошовую ткань с кривой строчкой. Из такой ткани шили гамбезоны ратаевским дружинникам. – Ян, смотри. Это… липские цвета, – только и сумел выдавить кузнец. – Нет! Ты уверен? – Птачек метнулся к нему и тут же отшатнулся. Благородное лицо распахнулось в панике, затем сморщилось в злобе. – Не может быть! Вот срань! Это пиздец! Даже не коснувшись тканого огрызка, будто чумного, Ян рвано заметался по затоптанным останкам их жизни. Частя злым заклинанием последние два слова. Наконец, силы оставили его и он рухнул на пенёк для рубки дров. – Нам пиздец, – едва слышно выдохнул он в сложенные ковшиком руки. Всё то время, пока пан метался по двору раненым зверем, Индржих стоял в ступоре. Оглушенный, словно сызнова поблизости от него взорвался бочонок пороху. Но внутри него, такого внешне спокойного, рушились бастионы и живьём пылали кавалерии. – Ян… – только и смог прохрипеть он пережатым горлом. И вложил все слова в прикосновение, нежно проведя пальцами по напряжённой шее. Плечо паныча под ладонью уже начинало судорожно подпрыгивать. Тот, казалось бы, даже не заметил ласки. – Я так и знал. Я так, сука, и знал! Что этим всё и закончится. Что дядька не успокоится, будет землю рыть, пока меня за белы рученьки к нему силком не приволокут. Я знал, что просто так он этого не спустит. Срать ему на меня с высокой колокольни, у него план марьяжа подгорает! Да ещё злато, которое всё равно моё по праву, а он готов был удавиться за каждый грош, – вначале глухо, затем словно разгораясь, зачастил Птачек. В какой-то момент, не в силах больше сдерживать огонь внутри, он упруго подскочил на ноги. Ринулся в их разоренное гнездо. Закатное солнце незваным гостем входило в дом, подкрашивая кровавым золотом мокрые щёки паныча. – Безопасно было лишь в пути. Как только мы тут вросли в землю, приколотили себя к порогу, я знал, что это рано или поздно случится. Ночами просыпался! Снилось... курва! Что посреди ночи в дом стража врывается. И из нашей постели меня за ноги волокут, да в Ратаевскую темницу. А тебя – на шибеницу! Голос Яна вильнул и надломился. Больной, мокрый насквозь взгляд задержался на Индржихе. Сияющем закатным нимбом в дверном проёме. Таком родном и уже почти отобранном. – Потом всё было так хорошо, и я забыл бояться. Подумал, что мы действительно можем быть счастливы… Но нет, Индро, нет! Кузнец не мог смотреть, как его пан плачет. Слёзы мгновенно смывали весь парчовый лоск и позолоту с манер его пана и превращали его в того, кем он был. Слишком юный, слишком запутавшийся, чуткий и уязвимый парнишка, с добрым, хоть и ветреным сердцем. Тот, ради которого Индро стёр бы с лица земли любого, кто посмеет обидеть его драгоценного мальчика. Мамой-птицей Индро бросился к Яну, обнял его дрожащие лопатки. Прижал к себе его, вместе со всеми трясущимися локтями, ссутуленного горем. — И будем! – с каким-то утробным рыком сказал Индржих. – Мы ещё обязательно будем счастливы! Так же, как и здесь. Ян всфыркнул придавленным ртом и упрямо выпростался из объятий. Кончики губ капризно поползли вниз. – Где?! Куда подадимся? Будем жить, как в пизде гнить! Бегать, как каторжники! В какую землянку ты ещё меня зароешь? Кузнец отпрянул, как от пощёчины, но Ян этого не заметил. Его очи были затуманены обидой и слезами. Он заметался по дому, словно зверь взаперти. Пока под ногой не хрустнул звонко черепок. Ян шёл по останкам Индржиховых горшков. Глазурованных, пузатых, красивых. Некогда кособоких, но со временем ставших его маленькой гордостью. Через труд и упрямство. Как и всё, чего они тут достигли. Тихой сапой выстроили в четыре руки. День за днём. Он и его любимый крестьянин, который теперь всамделишно копал репу. А Ян после работы подносил ему чарку холодного эля, ряженый в Индржихову рубаху. Потому что пахла она родным телом и носила в себе частичку дома. Их дома. И почему-то именно эти беззащитные осколки под ногами и стали последней соломинкой. Ян отгородился руками от царящей вокруг разрухи и дал волю вскипающим слезам. Голос его затрясся, горло пережало, аж зубы выстучали дробь. – Я так больше не могу, Индро! Что делать, что? Я устал… Я так устал… Индржих шагнул вперёд, не в силах противиться немому зову сморщенного раскраснелого лица пана. Протянул руки, погладил его вздрагивающие плечи. Забрался пальцами в мокрые ладошки, взял их в свои. – Мы что-нибудь придумаем, Ян. Обязательно, – тихо сказал он. Медленно, чтоб пан услышал. А может, чтоб самому успеть в это поверить. И смириться. – Можно будет сказать, что это я тебя подбил на побег и воровство. Иль заставил. Мож, тебе ничего за это и не будет. Ты же шляхтич. Птачек резко отшатнулся. Словно в каждой ладони, гладившей его, Индро сжимал по раскаленной подкове. – Да как ты… Как ты можешь так говорить? Так подумать обо мне? – сдавленно пискнул он. Глаза пана вспыхнули абсолютно безумным светом. – После всего, что у нас тут было! – Да я ж о тебе только и думаю! Как тебя защитить, – вскинул руки Индржих. – Ежели сегодня пришли, то и завтра возвратятся. Что б ты предпочёл выбрать – чуток повиниться дядьке и жить себе дальше в комнате с балдахином, или гнить вместе со мной в темнице? Яново лицо совсем перекосило, из носу некрасиво потекло. – Выбрать? – его голос возвысился к звездам и рухнул вниз. – Разве ты не… до сих пор… Остаток фразы потонул в мощном всхлипе. Индржих в который раз протянул руку. Уже робко, смиренно. Готовый к новой попытке хоть немного утолить печаль, прижать его к своему сильному плечу. Но Ян лишь оттолкнул его ладошками в грудь. Нелепо, по-детски, с криком. – Мир рухнул! А ты!.. Стоишь тут, как ёбаный счетовод! Пан выскользнул из его рук водой, пролетел мимо ветром. Лишь башмаки оттарабанили по ступеням сердитое стаккато. И хлопнула уцелевшая наверху бесполезным стражем дверь. Индржих положил гудящие мелкой дрожью ладони на стол. Он и не заметил, как они сами собой сжались в кулаки. Только с каким-то потусторонним удивлением заметил боль. Свозь звенящую пелену мир казался застывшим, как последний сон. Почему он столько раз врывался в бой, раскалывал небеса боевым кличем, и обагрял клинок вражеской кровью, но не мог двинуться с места сейчас? Словно ноги налились смертной тоской. Капля солёного дождя сорвалась вниз, оставив на столе медленно темнеющую кляксу. Куда бежать, кого рубить, когда супротив тебя выступает не алебарда, а сама судьба? Кухонный дождь быстро расходился и крепчал, метил тёмными крапками заботливо оструганную для барских ручек столешницу. А за окном всё так же громко сверкотали цикады и распевались стрижи.

***

«Ёбаный счетовод». Поднять, отряхнуть от грязи. Спасти, что возможно, вынести в компостную кучу спасению не подлежащее. Казалось, руки жили отдельно от тела. От мозга уж точно. Захлопнутого в своём горе, оглушенного внезапной хрупкостью их заботливо взлелеянной жизни. Мозга, что уже прорыл под собой отчаянную колею и, чтоб не рехнуться, пытался подменить кипучие думы кипучей деятельностью. Не давая себе отчёта в тщетности попыток прибрать всё, как было. Потому что как было уже не будет. «Ёбаный счетовод». А Индро и не знал, что кошмары мучали не его одного. Интересно, чем ещё паныч с ним не делился? Может быть, у него тоже был под полой план побега наготове? У Индржиха так точно был. Обдуманный, выстраданный бессонными ночами, единственно возможный. Доберись до них Ганушевы ищейки, или любой другой злобный глаз, коли бежать не удастся или случится что угодно безвыходное – брать всю вину на себя. Семь бед, один ответ. Сыпать голову пеплом, чернить себя, отводить Дамоклов меч от бледной шеи возлюбленного. Он холоп, крестьянин, смутьян. Кто угодно, лишь бы это спасло Птачека. Конечно, тот его не простит. Может, даже сердцем надломится. Но жить с надломленным сердцем можно, а с надломленной в петле шеей – нет. «Ёбаный счетовод». Звонко, как пощёчина. И глаза у Яна были такие… раненые дважды. Индржиху надо было бежать вослед, наговорить ласковых глупостей, заверить пана в своей любви. А он стоял, обратившийся в камень одним-единственным если. Думая не о колких язвительных словах, а о горе, что чудом его миновало, лишь обдав походя трупным дыханием запоздалого отчаяния. Что, если бы пан решил поиграть в него и, вооружённый дохлой перепёлкой, выступил на бой против отряда солдат? Что, если они бы заметили его красный кафтан на дереве, и сняли б оттуда это спелое яблочко? Что, если б Индро вернулся к опустевшему жилищу и мучительно гадал, почему вдруг Ян – и за что! – его покинул? И эта мысль леденила в жилах кровь сильней любого грядущего. Нужно было не стоять вековым дубом, а выплеснуть этот ужасный звон в ушах наружу. Облапить пана руками, сразу же повиниться. Зацеловать, выласкать прочь из него весь пыл. Объяснить, что так будет лучше для него. А значит, и для Индржиха. Потому что кузнец не сможет коптить остаток своей жизни, зная, что он подвёл свою любовь. Он и так давился горечью этого осознания, сидя в тёмной разоренной кухне. Их маленький мирок, их мираж лопнул. Именно тогда, когда они оба осмелились поверить в его вечность. Индржих украл пана для себя от его судьбы, поверил в их возможное счастье, и Яна в этом убедил. И у них почти получилось! Горше самого факта их обнаружения было только время. Настигни их дядькины ищейки прошлой осенью – это было бы паршиво. Но выглядело бы при этом очередным капризом недоросля-сумасброда. Но сейчас… Уклонение длиною почти в год превращало побег из каприза в тяжёлый проступок. А вдобавок вытаптывало душу им обоим. Дав распробовать свободу на вкус, поверить в невозможное чудо, а теперь жестоко всё отобрать. Но, возможно, у них ещё есть время до утра? Подобраться и спешно сбежать? Снова стать гонимыми судьбой беженцами? Трижды беженцами, в случае Индро. Первый раз он потерял Скалицу, второй раз – отца, выбрав Яна, а в третий и вовсе потерял бы последние крохи нажитого. Ковыль на ветру, семя без дола. Возможно, Индржих тоже устал. И хуже всего от сомнений. «Я так больше не могу!». В дрожащем голосе Яна было столько боли… Столько надрыва. Возможно, их тихая и скромная жизнь мечты была таковой лишь для намытарившегося без кола и двора кузнеца. А его светлый лорд жил не на своём месте. Может, погасни его прихоть с побегом сама собой, никем не подогретой, ветреный пан и не вспомнил бы о ней через год? Год, который они разделили вместе. Индржих невольно зажмурился от лавины нахлынувших воспоминаний. Тёплых, глупых, неловких, горячих. Драгоценных. Ох, как он хотел бы длить их список в бесконечность! Но, как бы то ни было, больше ничего не будет делать без явного на то согласия своего мальчика. Не будет больше его красть от себя для самого себя. Не будет зарывать в землянки. Может быть, Ян действительно устал больше, чем думалось Индро. Благородный юноша, пойманный в ловушку мужицкой жизни. Индржих ещё помнил, как тот когда-то криком кричал проклятья тому дню, когда решился сорваться в никуда напару со своим оруженосцем. И пусть ему казалось, что те пожары, полыхавшие меж ними, давно забылись и быльем поросли, и его золотой птенчик успешно прижился на новом месте… Но он никогда не спрашивал в лоб Яна, счастлив ли тот. Боялся услышать чересчур откровенный ответ? Не хотел самим вопросом напоминать другу, что пути назад всё равно нет? Ну что ж, теперь он появился. Они так о многом не поговорили… И уже поздно. И не оттого, что за окном хоть глаз коли, и воет ночной козодой. Индржих вновь поднялся в их комнату. Ян по-прежнему замёрзшей глыбой сидел за столом. Он уже пытался подойти к нему с извинениями, подобрать слова. Но получил в ответ тишину и дёрг плечом, будто кузнечья ладонь была надоедливой мухой. Ян выглядел совсем одиноким и потерянным. Индржих мог бы насесть, заставить выслушать, понять. Но… Внутри него плескалась та же самая тоска, разлитая из одного флакона на двоих. Всё и так было скверно, зачем усугублять. Индро меньше всего хотел бы омрачать их возможно последнюю ночь ссорой. В идеале он хотел бы провести её в объятиях своей ускользающей, и теперь, похоже, наконец-то ускользнувшей любви. Вложить его округлые щёки в привычную и идеально подходящую для этого чашу своих задубелых рук. Зацеловать его крапки-конопушки на морщившемся от удовольствия носу. Месить молочно-белую, ласковую и податливую сдобу его тела. Всю последнюю ночь, каждую последнюю минуту, что им отмерено. Но на худой конец, хорошо было бы обойтись и без ссоры. Которую верно сулили заостренные, выпирающие лопатки паныча, нахохлившегося над столом. Ложась в холодную одинокую постель, Индржих позвал Яна присоединиться. И наконец-то добился от него слов в ответ. И слова эти были «отстань, не хочу». Кузнечий сын вообще не был уверен, что сомкнет этой ночью глаз хоть на минуту, несмотря на всю каменную усталость. Но нужды тела взяли своё, и горькие мысли стали заволакиваться сонным туманом. Засыпая, он и сквозь дрёму видел, как в неверном огоньке свечи по лицу Птачека бродят думы, бороздя его тонкие черты лица ранними морщинами. Индро мог лишь надеяться, что в Яновых думах есть место и ему.

***

Индржиху показалось, что он видит сон. До того зрелище восседавшего в кресле в чём мать родила пана было сладостным и нереалистичным. Что-то бормоча себе под нос, тот изредка чиркал по бумаге пером. А другой рукой делал сердитые ритмичные движения, ежу понятные даже со спины. Очевидно, сон был из срамных. Таких, опосля которых просыпаешься стоячим, а то и запачканным. Затаив дыхание, Индро во все глаза любовался прихотливо изогнутой спинной ложбинкой, плавно переходящей в холмы вожделения. Даже сзаду выдающей капризный норов своего владельца. До невозможности правдоподобная грёза! На одной из булочек до сих пор виднелся след дегустации – кузнечья зубная подкова. Внезапно в тёмной комнате раздалось сочное «а-апчхи!», а следом вдогонку «курва!». Ян со скрипом рассохшегося кресла нагнулся за упавшим пером и энергично вычеркал что-то на пергаменте. Индржих удивился подобному реализму в своём влажном сне, и неожиданно… понял, что просыпаться ему незачем. – Господь с тобой, чего ты спать не ложишься? Ночь давно на дворе, – не нашёл ничего умнее сказать Индро. Кресло со скрипом подалось по паркету вместе со своим неприкрытым грузом. – Я думаю, – буркнул Ян, упрямо отводя глаза. Продолжая при этом угрюмо надрачивать. – И злюсь. – Чтож ты мне не сказал? – ласково спросил Индржих, опускаясь на колени перед своим господином. – Я б помог тебе и с тем, и с другим. Ян не отдернул бедро норовистой кошкой, когда он провел ладонью от колена к обиженному сухой дрочкой петушку. Добрый знак. – Прости меня пожалуйста, ежели я оскорбил тебя своим грубым крестьянским языком, – выдохнул Индржих в его упругую мякоть бедра между поцелуями. Пан тихо выдохнул и растопырил ноги шире. Золотой пух природных кальсон блеснул в сальном свете. Они щекотали кузнечий язык, кошачьими движениями которого тот решил разнообразить поцелуи. – Ты же знаешь, что я простой кузнец, и владеть языком не обучен. Ян сдавленно стравил воздух носом, опровергая это заявление. Индржих нахально поселился на его внутренней мякоти бёдер, прикусывая, посасывая, вычерчивая магические фигуры языком и губами. Щекоча щетиной щёк, как кот-переросток. Полностью игнорируя при этом уже парившую в воздухе головку члена. – Тебе не обязательно это делать, – тихо выдохнул Птачек. Глаза его были цвета печального грозового неба. – Обязательно. Потому что я люблю тебя, – не отводя взгляда ответил Индржих. И запечатлел последний поцелуй на пике панского члена. Индро убрал шаловливые губы от бёдер, переключив всё внимание на основное блюдо. Но пока его влажный рот дюйм за дюймом продвигался по стволу, сноровистые кузнечьи пальцы продолжали жить своей жизнью в Птачековой промежности. Шероховатые до щекотного прикосновения сеяли истому на бледной мякоти, забредали в кучреватые заросли, нежно потягивали за яички. В сочетании с двигавшимся всё глубже и быстрее ртом кузнеца это создавало поистине взрывоопасный эффект. Не в силах сдержать стоны, Ян запрокинул голову, обратив кадык к потолку. Он растопыривался под кузнечьим напором, как бывалая мыльщица. Разводя ноги всё шире и шире, лишь бы вездесущие пальцы продолжали творить свою магию. Внезапно Индржих будто бы потерял интерес к панскому члену. Оставив того гудеть от страсти, буквально с ощутимым треском остывая слюной на сквозняке из окна. Лишь для того, чтоб подразнить губами его отяжелевшие шарики. Ян внезапно тоненько пискнул, когда Индро вобрал в рот его яйцо. Его пальцы свело сладкой судорогой, и он запустил их в карие кудри ныряющей поплавком головы Индржиха. Тот умело орудовал языком, прижимал округлую мякоть к небу, и не спешил заканчивать эту сладкую пытку. В низинах панского живота, казалось, поселилась грозовая молния, скользнувшая в в междуножье прямиком с небес. Индро вновь поменял зону интереса, начав игры с гудящим членом. Подразнил языком уже его рвущуюся на части верхушку. Затем резко вобрал его, давно готового, на полную глубину, до встречи губ с мошонкой, одновременно поглаживая пальцами яички своего птенчика. Попробовал бы пан провернуть такой же финт со стенобитным орудием своего кузнеца, он бы разом наелся до удушья. Ян хрипло сообщил всему миру, как же ему хорошо. Это было их время, это была их ночь. А те, кому это не нравится, могли пойти и убиться об стену. Да хоть дядька, занеси его вдруг под окна попутным ветром свечку подержать. Пока он туго стоял во рту у своего оруженосца, он казался себе непобедимым, как сотня Голиафов. – Индро, я всё, – охрипшим от страсти голосом только успел предупредить пан, прежде чем во рту верного оруженосца стало горячо и тесно. Тот шумно дёрнул кадыком. Кузнец был из крестьянской семьи, так что от предложенного угощения не отказывался. Словно благодаря за милость, Индро оставил несколько неспешных поцелуев на уставшей головке члена и ходившем ходуном животе. Влажный и мелко подрагивающий, словно молния ещё была где-то внутри и спустилась в ослабшие ноги, Ян буквально сполз с отсыревшего кресла на руки своего любовника. Индржих привычным движением подсадил его на себя, мимолетом огладив крутую попку. Панские пятки сомкнулись на его пояснице, влажные ладошки — в замок на затылке. Целуя его куда придётся, атакуя колкой щетиной щёки и шею, Индржих бережно опустил Яна на постель. – Прости, за то что обидел тебя сегодня. Единственное, что я хотел – защитить тебя любой ценой, но никак не обидеть. – Это ты меня прости, что я вспыхнул, как сучка, – в унисон отозвался Ян. – Я совсем не хотел такого наговорить. Этот домик, и ты в нём, они были самым лучшим, что только случалось в моей жизни. – Я готов пожертвовать собой ради тебя, ты же знаешь. Я не имел в виду, что тебе всерьёз надо выбирать, только хотел предложить тебе вариант, как можно выкрутиться. Только поэтому я так сказал, а не потому, что считаю тебя способным сделать что-то подобн… – Чшшш, – Ян мягко нашёл его губы своими и украл все оставшиеся слова повинной проповеди. – Я знаю. Я всё знаю. Паныч возвратился к его все ещё подрагивающим в немом монологе губам. Нежно слился с ними, вобрал в себя. Нырнул и растворился в нём. Так глубоко, так долго, как только хватало сил и воздуха. До пляшущих искр перед глазами, до изнеможения. Индржих отозвался с таким пылом, будто дорвавшийся до оазиса потерянный в пустыне путник. Смаковал, сосал, прикусывал, играл языком. Ян отстранился, продолжая ласково поглаживать щетинистые крестьянские щёки. Знакомые до последнего изгиба, до каждого мелкого шрамика и изъяна. Он уже выбрал, на самом-то деле. В прошлом году, вчера, сегодня, каждый день. Он выбирал просыпаться в его тёплых объятиях, делить с ним каждый день, видеть в донцах сияющих глаз любовь. – Какой же ты репологовый, – с рассеянной нежностью прошептал Птачек. – Я уже выбрал. Тебя. Ещё в Сухдоле. И если б мог, повторил бы всё сызнова. На долгое мгновение Индржих замер, а затем обрушился на пана шквалом поцелуев. Мелких и торопливых, как весенний дождь. Кузнец накрыл его сверху жарким одеялом, казалось, его сильные руки были повсюду. Сея сладко тревожащую негу и ласку. – Я люблю тебя, – обожгло жаром Яново ухо, и мгновенным подтверждением сказанного в его живот упёрся кузнечий член. – Я тоже тебя люблю, – отозвался Птачек, привычно охватывая внушительную рукоять. Уже гудящую от жажды прикосновений. Он мял и лелеял своего дарителя наслаждений, возвращая сторицей должное внимание. С припухших зацелованных губ едва сорвалось несколько ниток слюны для смягчения процесса. А затем Индржих засочился и повлажнел в руках Яна, и о гладкости дальнейшего процесса стало слышно бы соседям, живи кто у них за стенкой кроме мокриц и пауков в поленнице. Индро срывался стонами в подушку, глушил ими привычные уши любовника. Тот наяривал с такой отдачей, что до сих пор удивлялся, как не набил себе ещё твердокаменных мозолей от своей самой излюбленной работы. Весь влажный, Индржих покрывал горящими отпечатками губ панские щёки, терся об него всем телом, ни на минуту не забывая о своём внушительном весе и о комфорте своего господина. Такой шумный, такой пушистый, такой искренний, его трогательный личный зверь. Выгнувшись дугой, он опустошился целиком на живот Птачека и, гулко дыша, отвалился рядом на скомканные простыни. Что вполне вписывалось в натюрморт хаоса, царившего в так и не прибранной комнате. Единственное, чем озаботился в сегодняшних сумерках Ян, так это отыскать свой сборник виршей. Он заставил себя подняться на обратившихся в тесто ногах и утер с живота следы страсти какой-то белой тряпкой с пола. Приумножив при этом бардак. Ну что поделать, лес рубят – щепки летят. – Это кстати, была моя рубашка, – стоически заметил Индржих, опознав новоиспеченную «тряпку». – Ай, курва! Пардон, завтра отстираю… – начал и осекся Ян. В комнате, казалось сразу же похолодало на пару градусов. Он отшвырнул комок в угол. – Ладно, хрен с ней, оставлю эту шараду Ганушу. Всё равно в поклажу всё не поместится. Индржих согласно ухнул, когда Ян шлепнулся рядышком на кровать. Задумчиво и запоздало. — Эй, кузнечик, слышишь меня? – нетерпеливо потормошил его плечо Ян. Индржих вздрогнул, только сейчас осознав, что провалился в какое-то летаргическое лимбо. – Я говорю, что мы завтра уедем отсюда. – А? Ну да, вероятно, уже завтра… – И отправимся путешествовать! Далеко-далеко, нахрен, отсюда. Куда ты хочешь, Индро? Паныч навис над ним сплошной румяной ухмылкой. Чертовски заразительной. – Ты сейчас серьёзно? – хохотнул Индржих, невольно заражаясь его удалью и задором. – А-ага, абсолютно, – протянул Ян, клюнув его в кончик носа. – Пока ты спал, я тут набросал маленько от руки… – Да я заметил, – не сдержался вставить колкость Индро, и получил за это шутливый тычок в мякоть груди. – Дай мне договорить, ужасный ты человек! Помнишь, мы с тобой хотели совершить паломничество на святую землю? Повидать мир, ммм? Только ты да я? – медленно проговорил Ян, с такой же неспешной скоростью сокращая меж ними расстояние. – Можно будет отправиться куда угодно. Повидать Иерусалим. Можем по пути в Прагу заглянуть. Никогда не бывал в столице, а ты? Голубые озерца пановых глаз расплылись в одно, так близко он наклонился. Вместо ответа Индржих приподнялся на локтях и словил его влажные губы своими, жадно заглатывая его в себя, щедро делясь языком. Руки хаотично легли на стриженый по-польски затылок, проскользили к лопаткам, притянули к себе. Сладкая возня только приумножила беспорядок на постели, но эти сырые простыни уже казались чем-то отчужденным. Словно оставшиеся после перерождения лоскуты кокона. – Да, согласен. Куда пожелает мой пан, туда и я, – сипло, на выдохе выпалил Индржих. Умаявшийся Ян сонным котёнком повалился на его грудь. Шумным дыханием тревожа дорожку поросли. — Лето только начинается. Ещё за маковку даже не перевалило. У нас будет полно времени, чтобы повидать всё, что мы захотим, а на зиму мы что-нибудь придумаем. Это будет наше лето, Индро. Только наше Молчание, повисшее между ними, было уютным. Но Индржих всё же осторожно спросил: – Ты уверен? Что хочешь именно этого? Снова пуститься в бега? Сорваться в никуда? – Ох бляяя, Индро, не начинай, – простонал Ян. – Кто снова выпустил на волю оруженосца-монаха? – Ты не должен этого делать, понимаешь? У тебя может быть и другое будущее. То, ради которого ты родился, – торопливо зачастил Индржих. Зажмурившись в ожидании возможного взрыва. – У тебя есть шанс, последний, больше не будет. Пожалуйста, не делай это только ради меня. – Р-рот свой замолчи! – рыкнул Птачек. Шумное дыхание сердито всколыхнуло кузнецовы волосы. – Я пан, я решаю. А не то… Обезголовлю. По-булочному белая ладонь скользнула в пах и сжала Индржихово достоинство. Шутливо, но достаточно сурово, чтоб тот смог ощутить болезненное натяжение. – Если ты так боишься, что будет со мной, я могу исчезнуть! Сбежать один, и никто меня не найдёт. Я буду в безопасности, – слова посыпались дробью, обгоняя друг друга. Как и положено в беседе с тем, кто недвусмысленно держит твой член в своих руках. – А ты мог бы вернуться в Ратае. Повиниться перед дядей. Рано или поздно всё равно б взошёл на царствие, других-то наследников у Гануша окромя тебя нету. А вот теперь уже Ян его недвусмысленно шлепнул по бедру. И довольно ощутимо. – Какой же ты глупый крестьянин! Неужели ты до сих пор не понял? – выкрикнул он дрогнувшим голосом. – Мне не нужно ни царствование на престоле, ни царствие небесное, если оно будет без тебя. Понимаешь? Индржих обхватил его плечи, вжал в себя, превращая их в единое тело с двумя бьющимися сердцами. Зацеловал макушку, нырнул носом в омут родного запаха. – Прости меня, я и правда ёбаный счетовод. Я так боюсь за тебя, всё время, что не могу успокоиться. Потому что жить без тебя не смогу. Думать помогает мне от кошмаров. А мой самый страшный кошмар – если ты пострадаешь из-за меня. Если вдруг погибнешь, а я не успею тебя спасти. Мой самый страшный кошмар — если ты отправишься на встречу с Хароном вперёд меня. А я останусь один, без тебя. Догнивать. Гнездо волос на затылке Яна стало мокрым и горячим. Индржих выпалил в него чувства торопливой скороговоркой, боясь, что пан повернется лицом. И увидит его затянувшиеся мутной, сырой пеленой страха глаза и текучий нос. — И поэтому ты во что бы то ни стало хочешь сложить голову первым? Запереть меня в вечном плену, а самому скитаться по лесам в ожидании мстительного клинка под ребро? Знаешь, дорогой мой, это пытка похуже смерти. Там хотя бы всё — чик! и быстро. Голос Птачека задрожал тонкой напуганной нотой. Руки на миг дёрнулись, прижимая горячий торс к себе до боли. Словно проверяя, тут ли он ещё. Затем пан замолчал. Лишь крутил пальцами фигуры и волны в его полоске шерстяного прибоя над промежностью. – Я не хрустальный грааль, чтоб меня беречь, Индро. Знаешь, пока ты спал, я тоже долго думал. Да, я ещё и думать успевал, читаю твои грязные мыслишки. Что меня ждёт, если я вернусь? После… нас, понимаешь? После всего, что мы сделали, кем мы стали? Без тебя я всегда буду чувствовать себя в плену, куда б не подался. Особенно по ночам, – пятерня Птачека прокатилась ниже густого подлеска, почти до самого ствола. И исчезла. После повисшей меж ними густой тишины Ян, наконец, продолжил. Очень тихо и без шуток. – Я не знаю, что я выбрал бы год назад. Но сейчас… мне есть, что терять, Индро. И я не могу потерять тебя. Наверное, Ян тоже сейчас был не против, что его лицо повернуто было не в кузнецовы глаза, а на его живот. Индржих чувствовал сырость на груди под рвано задышавшим паном. Закончив речь, тот нежно поцеловал его в единственный гладкий бугорок в море шерсти – призывно торчащих сосочек. – К тому ж я жопой чую, что Гануш меня разыскивает не для того, чтоб по головке погладить и пожаловать полцарства в придачу, – Ян побуравил ухом шерсть на кузнецовой груди, устраиваясь поудобней. – Представь, что ты потерял игральную кость. А она нужна тебе позарез. Ищешь её, долго, ещё дольше. Ты сбесишься? – гулкое «мгм» рокотнуло прямо под панским ухом, отозвавшись мурашками в затылке. – Ну вот, а теперь представь, что ты ищешь эту кость много-много месяцев, да вдобавок она ещё и свистнула у тебя пол-казны! Захочешь ты её расцеловать, когда наконец сыщешь? Смех Индржиха раскатился в ухе маленьким камнепадом. Остатки затерялись во влажном вихре, вместе с нежным поцелуем. Напряжение меж ними спало, рассыпалось быстро истаявшими кусочками льда. – Почему твои вирши такие странные, но я их так люблю? Я рад, что твоя рукопись нашлась. Было б жаль, если бы её замаслили неграмотные пальцы Ганушевых шпиков. Индро видел перед собой лишь панскую макушку, но безошибочно почуял его улыбку в голосе. – Я возьму её с собой в путь. – Верно. Тебе будет что туда вписать. «А я непременно прочту каждое слово, что ты мне дозволишь». Индржих был не уверен, что сказал это вслух. На него снизошло такое сладкое умиротворение, что даже улыбаться стало лениво. Его золотой мальчик возлежал на перине широкой груди. Его второе сердце поверх сердца, гуляющее на воле, само по себе. Связанные меж собой тонкой красной линией, по прихоти проведённой судьбой. Которая не истлела, не порвалась, выдержала всё и разрослась до ширины корабельного каната. Держась за который, они теперь могли пережить любую бурю. – Завтра вставать с петухами, давай соснём немного, – невнятно пробормотал Ян. – Да я тебе уже соснул сегодня, ещё охота? – уже в полудреме удивился Индржих. Мелодичный хохот пана разлетелся в воздухе серебряным перезвоном колокольчиков. Его любимая музыка, под которую намаявшийся за день Индро смежил глаза.

***

Утро выдалось серым и пасмурным. Под стать невыспанным лицам вынужденных беженцев. Ночная бравада поутру поблекла, яркие краски возможного будущего померкли. Слишком уж много они оставляли позади, чтоб сохранить взор в грядущее беззаботным. Натыкаясь друг на друга, парни двумя сонными призраками бродили по дому, раздумывая, что может пригодиться в пути, а что не имеет ценности практичной, но всё равно бесценно. Ян опустил в дорожную суму рукопись и металлическую птичку – скованную Индржихом неуклюжую безделицу, в перерывах между пиками да алебардами. Индро бережно завернул в пергамент шёлковую рубашку, подаренную Яном. И приторочил к тюкам резной тисовый лук – первая покупка пана на честно заработанные на лесничей стезе гроши. Пока Индржих шкворчал на сковороде завтраком, Ян мутился от ползучего в воздухе жирного духа. Кухарь из того был отменный, и утробно стонущий под ногами Барбос подтверждал эту аксиому. Просто в сжатое нервами горло Птачека сейчас ничего бы не влезло кроме глотка воды. Спавший от силы пару часов и абсолютно квёлый, он жался щекой на широкую подушку Индржихова плеча. Предпочтя вообще бы заместо всякого завтрака повиснуть сейчас на нём, большом и сильном. Грудью к груди, как несмышлёныш. Чтоб ноги не касались земли. Из оставшейся в живых из разоренных кладовых снеди большая часть перекочевала в ссобойки. Парням на разрушенной кухне кусок в горло не лез. То и дело они прислушивались к утреннему лесу да шарили глазами дорогу. Нет-нет, да казалось, что к ним едет громогласный Гануш в полном боевом доспехе, вооружённый яростью и презрением. Ян так и вздрагивал, слыша в шуме ветра суровый глас родственничка. «Ах ты сраная кочерыжка! Всех Ратаевских баб перетрахал, и теперь за мужиков взялся?» Грустно переглянувшись, они закончили седлать лошадей. Индржих вложил во влажные волосатые губы Сивки морковку. Вялую и прошлогоднюю, но с удовольствием схрумканную. Индро ткнулся лбом в её надёжный серый бок. В руках поблескивал отцовский меч, резной гардой торчавший из ножен. Rex, Familia, Ultio. За короля он уже пролил крови предостаточно, и достоин тот престола иль нет, решать не простому кузнецу. С местью он уже закончил, и вырвал прочь из души этот соблазнительный сорняк. Его семья… стояла по правую руку, с фырками отбиваясь от слюнявых ласк своей наскучавшейся кобылки. И с лаем носилась по двору, ничего не понимая в этом раннем отъезде, но всегда всеми лапами «за». Его семья с ним. А дальше – будь что будет. – Кузнечик, очнись. Нам пора. Тёплые руки обвили его шею сзади, в висок клюнулись мягкие губы в обрамлении редких щетинистых остинок. Индржих согласно кивнул. Пан кошкой проскользнул перед ним, разгладил поцелуем тяжкую складку меж бровей, и через нос поцелуями спустился к губам. Касание было кратким, но живительным. – Нас ждёт свобода и приключения, Индро! – выдохнул с предвкушением Птачек. – Только ты да я. Да вольный воздух за спиной. Всё будет хорошо. Индржих улыбнулся. Тугой узел в груди и впрямь потеплел и расслабился. Ян мог бы даже ничего не говорить. Только бы продолжал улыбаться вот так. И солнца небесного не надо, когда его личное солнце здесь, с ним. Ян лёгкой птицей вскочил в седло. Лишь тихонько тронул пятками застоявшуюся Гвиневру, и та тронулась в путь. – Н-но, моя хорошая, пошла! Audentes Fortuna Iuvat! Молочные ещё колосья быстро остались позади. По правую руку быстро промелькнул дом Мишки и Войтека – последний памятник их прошлой жизни. Молодой пан шумно дышал утром, оживая от вялой тоски на встречном ветерке. Взор Птачека был устремлен вперёд. На святую землю, Иерусалим, Прагу, куда угодно. А Индро, до тех самых пор, пока последний шпиль Йиглавской ратуши не скрылся в придорожной пыли, нет-нет, да с тоской оборачивался назад. На их внезапно такое хрупкое убежище. Их разоренное гнездо. На свою остывшую кузню где-то далеко за полями, углей которой ему больше никогда не раздувать. На свою святую землю, обретенную и потерянную.