Вкус любви

– Просыпайся, моя цыганская принцесса. Ян угрюмо заворчал и сонной рукой попытался отмахнуться. Но уверенные губы Индржиха, липкие от каши, раз за разом метили его глаза, нос и лоб. Пока, наконец, не ткнулись в точку финального назначения, окатив рот пана горячим и пряным мясным духом. Ян размяк и отдался этим губам, которые всегда точно знали, чего он хочет. Индржих душным одеялом навалился сверху, его крепкий юный дух смешался с горечью подстилки из лапника. Шершавые пальцы нагло скользнули за ворот, защекотали пышущую со сна вялым жаром грудь. Ян утробно засмеялся, тщетно пытаясь ускользнуть от колючей щетины, лобзавшей его нежную шею и щёки. И наконец распахнул глаза. Над ним улыбчивой скалой нависал кузнечий сын с щедро пронизанным утренним солнцем растрепанным чубом. – Ты встаёшь, или мне придётся тебя кормить из клювика? – ласково засмеялся Индржих. – Каша-то совсем простынет. Ян, у которого всю жизнь с утром были собственные счёты, лениво потянулся. Он был бы, может, и не прочь покормиться из клювика, но ему хотелось простого человеческого пожрать. А манящие пары над котелком так и заставляли кишки крутиться в предвкушении. Барбос так точно держался подальше от котла только благодаря трескучему костерку. Разрывая рот в зевоте, Ян благодарно принял тёплую миску из рук кузнеца. Каша, щедро сдобренная мясом, была диво как хороша. Его оруженосец был человек многих талантов. Пока Птачек просыпался с каждой ложкой наваристого кушанья, Индржих загасил угли под закопчённым донышком, и прихлопнул котелок выструганной из деревяшки крышкой. Жирной и вкусной пайки хватило бы ещё и на ужин. Едва слышно шипящий дым волнами вздымался от костерка и смешивался с куцым туманом, стелющимся от реки. Парни оба питали слабость к стоянкам подле воды. Можно было расслабиться да смыть с себя дорожную пыль. А то и ещё кой-чего, гораздо более липкое. Если игрища в камышах вдруг переходили все границы. Привязанная под плакучей ивой Гвиневра сердито пряла ушами и лезла мордой в мешок фуража, притороченный к боку Сивки на чёрный день. Оставшейся без попоны кобыле всё было не так, начиная с недостаточно зелёной травы под ногами. Ярко-палевную канареечную тряпку парни сменяли на походные одеяла ещё в полудне езды от Йиглавы. Ян с великим сожалением расстался с последней частичкой панства. Зная, впрочем, что у коробейника такая краса надолго не задержится, и вскоре отправится в путь на чужом крупу, завязывая мозги возможных преследователей в узелок. Индржих вообще диву давался внезапно прорезавшейся панской криминальной смекалке. Откуда у изнеженного пана опыт путать след, как у бывалого каторжника? Вначале тот предложил отъехать от дома на пару миль, а затем на самом утоптанном и унавоженном месте тракта завернуть в подлесок, и деревьями вернуться обратно, чтоб двинуться совсем в другую сторону. Затем настоял, чтобы они не разжигали своего кострища, а остановились на первую ночёвку в заброшенной сторожке пастуха. Индро попытался выбить из Яна военную тайну поцелуями, и тот со смешками от вездесущих кузнечьих губ поведал, что сбегать от дядькиной стражи на потрахушки с банщицами и беспалевно вернуться к утру назад учит скрытности лучше, чем год разбоя в ганзе. Да и читал он всякие книжки. Коих у них действительно дома было немало – с каждым выездом в Брно да на ярмарки они размножались на полках со скоростью тараканов. Индржих сходил к реке сполоснуть миски после трапезы. Когда он вернулся, Ян стоял, обращенный в слух, с воздернутым к небу пальцем. Индро понадеялся, что мифических баб тот больше не выслушивает за ненадобностью – кузнец старался держать яйца своего птенчика пустыми. – Индро! Ты слышишь? Что это за звук? Парень, который перед этим смачно пустил ветры в камышах, замялся и слегка покраснел. Но, прислушавшись, и впрямь заметил кое-что, утренней речке не свойственное. – Ай вроде голоса какие? – неуверенно протянул Индржих. – Или нет? – Голоса, голоса. А я о чём! Совсем ты в своей кузне ухи себе отстучал. Пошли глянем, кто там. Ян ловко приладил скатку одеяла на лошадиный круп. И уже нагнулся подцепить котелок. – Э-эй, погодь! – встревожился Индржих. – А вдруг душегубы какие? – Душегубы не поют развеселые песенки, кузнечик. Тем паче, бабьими голосами. «Значит, всё-таки бабы», обречённо вздохнул Индржих, чапая следом по непросохшей поутру траве. Он хотя бы надеялся, что это цыгане. Если совсем повезёт, то знакомые. Чем ближе парни подходили, тем становилось очевидней, что это никакие не разбойники. Ну а если и существовала где разбойница с таким елейным голоском, то Индро срезал бы для неё кошель с пояса своими руками. За прогалом в деревьях явно была полянка. Сквозь кусты тянуло дымом и каким-то варевом. Над ежевикой то и дело выныривала непокрытая черновласая головка с прихотливо заплетенной причёской из живых цветов. Иногда поднимаясь на цыпочки в танце, она показывала кусочек мраморного плечика и оборки парчового платья цвета крови. – Панночка в лесу! – изумленно ахнул Ян. – Святые угодники, что ей здесь делать? Индржих вместо ответа судорожно цапанул пана за рукав. И невольно дрогнувшим пальцем указал на верхушки деревьев. Где, на птичьей высоте, лёгким корольком кружился мальчишка, переминаясь крошечными отсюда ножками на натянутом меж двух стволов канате. – Насмерть же убьётся, – покачал головой Индро. Он уверенно чувствовал себя лишь на сырой земле, да на всём, что накрепко гвоздями приколочено. Вышние сферы пугали его наравне с мутными подводными хлябями. Ян же только мимолетом поднял глаза на гимнаста. Почуявшей след гончей он протискивался сквозь кусты. Мелодичный голос певуньи разливался в воздухе всё слаще, и вот уже сам Индржих внезапно почувствовал себя крадущимся в зарослях гнусным мародером с мечом наголо. Посреди поляны, в словно призывном круге из повозок, стоял белокурый ангел. В подвыцветшем розовом платьишке и винной шапочке. Больше о ней Ян ничего и запомнить не смог, очарованный райскими трелями, слетавшими с её пионовых губ. Слышишь, сказка лучом по скалистым скользит берегам, И судьба затаилась, растерянно нить теребя. Лишь холодные волны всё также бросались к ногам, Только белые чайки носились, о чём-то скорбя. Зажмурив глаза, окруженная ореолом пшеничных локонов и персиковой на просвет солнца кожей, своим голосом она словно стирала окружающую реальность. А затем творила новую, хрупкую и бесконечно чарующую. Менестреля крылатое сердце легко поразить И метался в лучистых глазах сумасшедший огонь. Он стоял, без надежды её полюбить Бесполезный клинок по привычке сжимала ладонь… Под ногой Индро хрустнула обглоданная лишайником крупная ветка. И он, набычась головой, невольно вылетел из кустарей с мечом наперевес. Под гусиное шипение не успевшего словить его рукав Яна «сссука, дай дослушать!». Трубадурочка мгновенно пискнула и мелькнула платьицем за кибиткой. А на передний план сцены выскочило два почти что одинаковых бугая. Только у одного сломанный нос глядел налево, а у другого – направо. – Стойте, стойте! – торопливо выпалил Индржих, натягивая на лицо дружелюбную маску. На них с Яном уже смотрели две дубинки, размером с молодую осинку; подржавленный, под стать своему седеющему владельцу полуторный меч; и охотничий тесак, неровно прыгающий в неумелых руках косматого мальца. – Никто вас не обидит! И в мыслях не было. Мы не душегубы какие. Просто странники. В подтверждение он вернул отцов меч в ножны. Разношерстная труппа бродячих менестрелей продолжала есть его глазами, лишь слегка попустив орудия к земле. – Нас просто приманило ваше дивное пение, вот и всё, – широко улыбнулся Ян, деловито отталкивая плечиком твердокаменно напрягшегося кузнеца. – Моё почтение, цветик. Прошу, не обращай внимания на моего крестьянского друга, продолжай музицировать. Лицедеи переглянулись и приняли убирать оружия по местам. Птачек смущённо обнаружил, что продолжает сжимать в руке котелок с мясной кашей. – Эммм… Что тут у вас? – он энергично потянул носом в сторону булькавшего на огне насквозь прокопчёного котелка. – Щавель? А у нас тут каша с мясом. Овации, оплату, гонорары едой принимаете? Потому что мне до зарезу хочется дослушать эту прекрасную миледи… как тебя зовут, цветик? Ян рыцарским жестом протянул руку, но это оказалась рука с котелком. Нимало не смутившись, он переменил ладонь и почтительно склонил подбородок к груди. Его сверкнувшие весенней грозой очи столкнулись со смущённым взглядом певчей птички. Прозрачно-голубым и искристым, как вода в ледяном ключе. – Маркета, – отозвалась та текучим, как тот же ручей, голоском. Осторожно вкладывая узкую ладошку в панскую мягкую ладью. Ян выдал кошачье «ооо» и склонился над бархатом белой кожи в кратком поцелуе. – А вам случайно охрана не нужна? — с видом бывалого раубриттера поинтересовался Птачек. – Времена-то нынче ой какие неспокойные, а у вас тут целый цветник… Старый хмыкнул и почесал густо посыпанную солью, некогда чёрную бородку. Затем запрокинул голову на с беличьей стремительностью спускавшегося с дерева гимнаста. – Может, оно и так. А вы сами-то защитить себя сумеете, малахольные? – сипло буркнул он. Будто горло его ещё при жизни кладбищенской землёй завалило. Индржих вскрикнул и пошатнулся, едва не получив дубинкой по виску за чересчур резвое движение от среагировавшего валидуба. Едва не сбив наземь, между его ног ужом протиснулся Барбос и киданулся на ускользающий от него котелок с целым кусом наструганной солонины внутри. Маркета громко взвизгнула, Ян от неожиданности упустил котелок на траву. От удара тот разлетелся крышкой и чугуном в разные стороны. Каша, естественно, осталась посередине. Но не надолго: жадно урча, будто год не кормленная жертва хозяев-изуверов, Барбос принялся пожирать мясное варево прямо с травой и мелкими синими цветочками, которым Ян не знал названия. – Фу! Прекрати сейчас же, срамной ты троглодит! Кыш! Сгорая от стыда, пан попытался оттащить своё позорище за скользкую соплю хвоста, затем за холку. Потеряв терпение, наконец притиснул его мужицким хватом, как Индржиха к себе в постельных играх, обеими руками поперёк живота. И сел вместе с ним на задницу. Потому что источник каши иссяк, и нажравшийся пёс мгновенно стал покладистым, как спящий младенчик. Вокруг котла в траве земляным пятном зияла зона отчуждения. Изо рта Барбоса на сельский манер торчала травинка. Ян услышал задыхающиеся раскаты смеха Индржиха и зажмурил глаза. Его лицо загорелось так, что на нём блины можно было жарить. Затем к его хохоту присоединился ещё один, звонкий и незнакомый. Совсем близко. – Ухахаха, вот умора! Хороший пёсик, да? Хороший! Склонив черноволосую под шапкой голову, Барбоса обеими руками начесывал по бокам бесстрашный древолаз. – Его зовут Барбос! И он не всегда такой засранец, — натянул улыбку Ян. Индро опять сдавленно засмеялся, остро ощутив дежавю всех моментов, когда пан по-пьяни творил дичь, а ему приходилось прикрывать потом его задницу и оправдываться. Побывайте-ка в шкуре своего холопа, пане! — И кстати, мой друг может сварить ещё этой сводящей с ума каши! Индржих вздрогнул. Он даже не успел заметить то мгновение, проскочившее между сидением Яна на земле и хаотичным дёрганием его за рукав. – Ооох, кузнечик, мы же поедем с ними? Ну давай, а? Ну давай!

***

— Вот это жизнь! — блаженно выдохнул Птачек, отвалившись на пухлые тюки всяческого скарба. Ленивый ход повозки баюкал его, словно возвращая в нежные, невинные времена колыбелей и кормилиц. Избалованный в край женским вниманием Барбос похрапывал в ногах Яна, полностью поддерживая его точку зрения. В руке пана невесть откуда возникло зелёное яблоко, которое он с удовольствием принялся терзать. – Всегда в детстве мечтал, как к нам бродячие скоморохи в Пиркштайн заходили, сбежать с ними и мир повидать. Изучить, так сказать, их внутреннюю кухню. Вместо того, чтоб над книгами корпеть да под дядькиными зуботычинами вздрагивать. Мне было интересно, каково это — каждый раз встречать рассвет на новом месте. Брызнувший соком кусь подтвердил высокую заинтересованность пана в театральной кухне. Даже повышенную: до этого он закусывал полоской вяленого вепря. – И заметь, никакой разбитой в щепу о седло задницы. А ты ещё и отнекивался! – Ты, это, харчил бы полегче. Ежек. А то возьмут и ссадят, – многозначительно сказал Индржих. Яблоко было уже вторым. Момент – и в руку кузнеца ткнулось уже третье. Он наконец успел заметить, из какого небытия они являются: порванная мешковина по правую руку от Яна. Но яблоко всё-таки взял. Кислое. Раньше б его величество на такое не позарилось. Одичавший за год пан с лошадиным хрустом вгрызался в плод до самой сердцевины. – Это мой профит, ферштейн, Мартин? Прайс за услуги. Тьфу… Семечка. – Я смотрю, ты переобщался с Барнаром, – усмехнулся Индржих. Хотя мог бы даже и не озвучивать очевидного. Явление четвёртого яблока снова проскользнуло мимо его глаз. Стоило б вообще их не отрывать от дороги, за которой их с Яном послали следить, сменившись с облучка. Тракт, по которому они ехали, был неспокойным. Поэтому их и послали «в зад смотрящими», как, хихикая, нравилось говорить пану. – Когда мы наедине, можно б и без всей этой чепушни. Ребята на всякий случай условились назваться для компании трубадуров не своими именами. Индро натянул уже привычную личину Мартина, а Ян вспомнил имя собственного отца. От которого только его и знал. «Маскировка, так по-полной!», с воодушевлением согласился Птачек. Ему же первому и надоели эти игры. – Но мы не наедине, – напомнил Индро и ткнул пальцем в полотняный полог кибитки, отделявший их от спины возницы. Разящего даже сквозь неё луком и конским потом. И отрабатывающая свою долю в хомуте Сивка была тут совершенно ни при чём. – Интересно, наши бы отцы нашли общий язык, как мы? Если б вдруг встретились? – задумчиво щурясь, протянул Птачек. В его глаза стреляли шаловливые солнечные лучики сквозь прорехи тента. – «Как мы» точно бы не нашли. Иначе б нас тогда на свете не было, – хохотнул Индро. – Мужик от мужика не родит ничего, кроме стояка. Последнюю фразу он шепнул прямо на ушко своему лорду, чем вызвал взрыв дикого хохота. Две пары рук взметнулись, проскользили шутливыми тычками и замерли. Отчаянно желая большего. – Но, думаю, друзьями бы вполне могли стать, – продолжил Индржих, когда снова смог говорить членораздельно. – Мой приёмный отец был порядочный и добрый мужик. Радциг тоже человек чести. Должно быть, твой отец тоже был замечательным человеком и достойным мужем. Ведь ты его сын. – Спасибо, – внезапно охрипшим голосом произнёс Ян. От отца у него в памяти остался лишь образ нестерпимо сияющей на солнце кирасы, над которой в необозримой высоте, под облаками, плыло мутное пятно лица. Пан был сначала сослан младенцем с матерью в далёкую Польну, затем просто не успел узнать ближе рано угасшего родителя. А совсем скоро и вовсе полностью осиротел. Ладонь Индржиха скользнула по колкой выцветшей мешковине. Мизинцем, как юркой змейкой, зацепившись за мизинец Яна. Такая мелочь, а от неё стало теплее. Как от крошечных лучиков солнца сквозь прорехи – лишь малых видимых частей чего-то несравненно большего и необъятного. Решение присоединиться к бродячей труппе вызвало холодок на загривке Индржиха и щенячий восторг его пана. Ян настоял, что это будет настолько нежданный поворот, что их любая погоня враз потеряет. Искать-то будут двух молодых всадников, а туточки целый караван! Да и едут эти менестрели как раз-таки в Прагу, которую они оба ещё не видали. Пускай даже окольными путями, через деревушки. Так даже путаней и интересней будет. А в Праге говорят, ох как есть на что поглядеть! Особливо после того, как Рыжий лис выпустил её из своих когтей и свалил к себе обратно расхлебывать домашние междоусобицы. Индро вздохнул. Он со скрежетом признал правоту своего пана. И не стал спорить с панским бесом. Просто, руководствуясь обширным опытом, решил обождать, пока тот прекратит своё очередное вторжение. Поэтому, пока Индржих точил мечи для лагеря, ровнял колёса и правил на козлах, Ян на полную катушку забавлялся кочевой жизнью. Говорливым воробушком порхал повсюду, казалось бы, ко всему прикладывал любопытную руку, но на деле ничегошеньки не делал. В общем, был Яном. Самое бесячее, что вынимало душу из беспокойного пана, так это неспешная скорость каравана. «Пешком быстрее», презрительно фыркал он. Менестрели и впрямь двигались, будто прокажённые в свой последний путь. Повозки были тяжеленные, а большинство лошадей были куплены подешевле, и уже песок себе на пятку роняли. Кроме одного нервного чёрного конька, который на стоянках то и дело прял ушами и казал молодые жемчужинки зубов. Больно породистый для этого не светского общества. Да и не похожий на кряжистого тяжеловоза, трусившего в узде рядом с ним. Ян, с детства любивший лошадей, как-то подошёл к нему с яблочком, ласково подул в ноздри, почесал возмутительно пропыленную гриву. К удивлению Птачека, конь оказался грязнее, чем он думал: после почухивания тугого бока ладонь пана осталась сплошь чёрной. Зато на шерсти проступил узор из серых яблочек. Пока он с недоумением разглядывал сажу на ладони и переваривал сие чудесное превращение, к нему подошёл Якуб и наладил куда подальше. Коню-де одного хозяина знать надобно, неча тут посторонним шарахаться. Ян подозревал, что как раз-таки одного своего хозяина этот конь больше не увидит. Но от этой некомфортной мысли настолько трещал по швам его благородный образ кочевых артистов, что он почти сумел убедить себя, что конь был просто грязным. Потому что комедианты казались попутчиками очень занятными и интересными. Парни довольно быстро перезнакомились со всей труппой. Люди они были простые, из народа, но многие с непростой жизнью. На первом же привале гостей позвали к общему костру и дали по миске. Они же, в свою очередь поделились припасами. Всё равно всего, что они забрали из дому, успеть съесть напару до окончательной порчи им бы не удалось. Хоть артист, говорят, и должен быть голодным, эти были очень, очень голодными. И Яну было достаточно притащить на общий стол свежестрелянной дичи, чтоб заслужить уважение. На охоту с паном сходил кудлатый юнец, Барнар. Без году неделя вошедший в отрочество. Ловкости рук ему хватало – от его кружащихся будто б сами собой мячиков у Яна плыло в голове. А всему остальному тот был рад научиться. Старый ворчун Якуб справился бы со стрельбой лучше, но его застарелая боевая рана в колено превращала его в лесу в загнанного умирающего секача. Именно Барнар был самым первым, кто протянул руку незнакомцам. И тут же после этого получил по шее, когда Индржих заметил мастерски срезанный с пояса кошель. Отрок усовестился и быстро смекнул, что гостей трогать – затея бесполезная и небезопасная. Словно насмешка над самим собой, тот был тощ и длин, как дворовый тын. Сын немецкого торговца, он до одури любил гроши. Но слишком рано осиротел, чтоб отец успел его обучить их зарабатывать. Оставшись один в чужой стране, он выживал как мог. Прибивался к стайкам таких же христарадников, пока однажды не встретил Якуба, который из жалости не пристрелил воришку, а дал кусок хлеба. Барнар носил скомороший колпак и обожал всякие шутки и фокусы. Он был юрким и легкоруким, как кошка. Индржих порой с холодком думал, что было б, попади мальчонка в руки умелого мельника. Вся округа ходила бы обворованной и голозадой, пока затейника не повесили бы просушиться на солнышке в назидание подельникам. Небесный акробат знатно удивил кузнеца. Индржих вначале подумал, что это недокормленный мальчишка с узкими плечами. Но юное создание оказалось девчонкой. Такой хорошенькой, что казалось преступлением щеголять ей в чем-то ином, кроме парчового воротничка да ажурного платьица. Только вот при разговоре о красоте та отмахивалась, а затем мрачнела. Ей, нежеланному приютскому подкидышу, краса была хуже кости в горле. Оттого она и затирала её грязью да угольком, и чернила юные зубы дырами. – Проблем так меньше, – поводила плечами Малька. Так её называли в труппе, а настоящего имени не знал никто. Реши кто разузнать, что за проблемы она может приключить, рисковали увидеть маленький острый нож, запрятанный в голенище сапожка. Малька была одета в мальчишеский жупан и аккуратненько подшитые под её пичужный размер шоссы. Девица с точеным личиком и вострым носиком, казавшаяся комично разряженной в мужицкое платье вместо куда больше пошедшего бы ей узорчатого котарди. Но только до тех пор, пока она не взмывала дроздом к натянутому меж ближайших деревьев канату. И не начинала танцевать в пустоте, отделенная от смерти лишь везением и сноровкой. – Представь, ежели я в юбке полезу на канат, как меня люд снизу свистать начнёт, когда я исподним затрясу! – звонко смеялась она, когда с раскрасневшимися щеками возвращалась на землю грешную. – Да и если сорвусь, какой срам будет донизу лететь! Как потом людям-то в глаза смотреть? Индржих, у которого ломило шею от высоты, на которой он с замиранием сердца любовался отважной акробаткой, предпочел не упоминать исчезающе малую вероятность вновь взглянуть кому-то в глаза после падения. Ту самую даму в парче, которая Яну показалась червонной панночкой, он долго не мог сыскать. В лицо её он запомнил дурно, перед глазами каждый раз лишь вздымалось жатое оборчатое платье. Летящее в танце крыльями иноземной птицы. Птачек так удивлялся, что же гербовая дворянка может поделывать в такой сомнительной компании, пока она не протянула ему цибулочку в хлебе. Мешая при этом длинной ложкой в обедешном котле. Платье же, латаное-перелатанное, лежало в повозке обернутым в мешковину. Когда быстро пляшешь, никому не видать, что оно старое да чиненое, пояснила Здена. – И жизнь моя, как платье это, – щурясь сквозь ароматный парок, усмехнулась Здена. Вороново крыло её прядей тоже вне танца оказалось траченым белыми ниточками. Как и лицо – временем. – Пока пляшу, жива, молода, да себя не вспоминаю. Пока Ян смурно хлебал жидкую луковую похлебу, а затем давился чёрствой хлебной «миской», Индржих из тихих рассказов узнал, что жизнь Здену не пощадила. Вначале война отобрала мужа, затем голод стребовал свою дань сыном. А пожар в деревне завершил начатое. Обездоленная, обезумевшая от горя и страха, Здена бежала из хозяйской усадьбы, скрав дорогое влашское заказное платье. Хотела выменять на еду, но поняла, что с этим платьем у ней в руке кусок хлеба всегда будет. Ежели им по уму распорядиться. За хлеб и зрелища в труппе отвечал Якуб, тощий как жердь мужичок, подернутый плесенью жидкой седеющей бороденки. Которому для пущей меткости перед тем, как брать в руки арбалет, надобно было выжрать стопочку ржаной водки. И тогда под громкие рукоплескания толпы с голов летели яблоки да груши. А вот уже много позже, да без свидетелей, яблоки летели с веток в полной тишине. Орудовал Якуб в плодовых садах мастерски, всегда перебивая черешок, не портя сам плод. Только стой понизу с оттопыренным подолом, да знай себе лови. Мясопустом Якуб при этом ни разу не был, тихой сапой снабжая товарищей по искусству то салом, то связкой форелей, а то и сырной головкой. Были у Индро подозрения, что снеди были приделаны ноги. Да вот только по пути к лагерю они отпадали. Да никто их и не искал, равно как и ответов. Братья Крижаны, как их все называли, были на полголовы каждый выше Индржиха. Он был даже не уверен, действительно ли они братья. Но не обремененное интеллектом выражение лиц у них было абсолютно родственное. Оба занимались в лагере охраной, тяжёлым нетеатральным трудом и вышибанием неугодных. На сцене являлись лишь в качестве олицетворения поговорки «сила есть – ума не надо». Оба тут же взяли в тиски Индро, настойчиво и без возможности отказаться насели на него померяться силами. Не привыкший увиливать от мордобоя кузнечий сын вышел помахаться. И оставил неизгладимое впечатление в разглаженных извилинах этих двоих. Его закалённые годичным трудом у горнила пальцы сами стали едва ли не крепче стали, что они ковали. Теперь братьев Крижанов различать стало ещё проще: один Крижан лежал соломенной куклой в грязи, наливаясь синими желваками по лицу. Второй, шатаясь, брел прочь. Лелея свой гораздо более продолжительный знак отличия – выбитый передний зуб. Иерархия самцов была установлена. Альфач, хмыкая расквашенным носом, отбыл к пленительно бурчащему котлу. В нём в окружении пряных трав вальсировали жирные куски косулятины – вклад пана Яна в общее дело. Самого же паныча и искать было нечего. И чуть свет забрезжит, и хоть глаз впотьмах коли – он просиживал шоссы рядом с Маркетой. Светя заячьими зубами из приоткрытого рта, слушал её печальные баллады. Разучивал её репертуар, сидя на поросшем мхом брёвнышке. Вёлся обещаниям большой сцены и соавторства. И то и дело норовил наложить руки на её лютню. Пока только лютню. Сколько Индржих не спешил, заслышав его козлиный фальцет, каждый раз Ян держал руки при себе. Пока что. Индржиху всегда нравилось пение его пана. А теперь внезапно начало раздражать. Весь лагерь им внезапно… прозвучался. И не было кузнецу спасения от этих фальшивых трелей и поджигающих нутро думок. — Чего ты подолом волочишься за этой Маркеткой? – разозленным шершнем жужжал Индро, когда ему наконец удавалось украсть пана в кустари прочь от чужих глаз. — Тебе она что, мёдом помазана? Ян только заливался звонким смехом и твердил, что его интерес сугубо творческий. И никакой иначе. – Ага, то-то я вижу, как ты вокруг вьешься! Так и хочешь её по-творчески пощупать! – Пощупать, дорогой мой Индро, я хочу только её инструмент. Она учит меня брать аккорды. И изящному поэтичному языку. С детства меня всегда интересовали бродячие менестрели, да только в Пиркштайн они забредали ой как редко. Да ещё с таким обширным репертуаром! Как заслышу, что она поёт, сразу хочется схватить, да засунуть пальцы… в её лютню, конечно! Последнюю фразу, давясь от хохота, пан дразняще произнёс явно для Индро. И, дыша дешёвым вином, прижал мякоть губ к Индржиховым. Поцелуй был влажный и сочный, но душный, всё равно что с винным бурдюком полобзался. Близость окончилась до обидного быстро: большего они себе в лагере незнакомцев позволить не могли. Индро уже бесило это временное соседство. Да хоть трижды прикрытие! К чёрту! Он бы предпочёл лучше скрываться от всего мира в едущем по тракту возу, в тесноте, да с Яном на пару, под прикрытием копны сена. – Не грызи ты так узду, кузнечик. Мы с этими лицедеями только временные попутчики. Это всего лишь развесёлое приключение. Ян указательным пальцем оставил шутливый «пунь» на Индржиховом носу и растворился в сумерках. Он ещё долго ощущал это легкомысленное касание. Но пекучий огонёк в груди, разливавшийся по венам горькой перцовой водкой – гораздо дольше. У Яна жизнь сплошь состояла из веселья и приключений. Свои блядки с мыльщицами, после которых он прибредал в Пиркштайн под утро с вялым членом и головой размером с церковный колокол, тот тоже называл развесёлым приключением. Тем не менее, берущая его за горло ледяными пальцами ревность не мешала Индро сиживать вечера в ведьмином круге повозок у костра. Передавать по кругу мех с дешёвым кислым вином и сальные заезженные посмехушки. Преимущественно солёные, как бывалый моряк после шторма. «Белоснежка – баба с севера. Она одна, а стонут семеро». Эта и подобные ей незатейливые шутки доводили Яна до поросячьего хохота. Максимально далёкие от изысканных сонетов, которыми он предавался в перерывах между похмельем и охотой. Мало того, особенно удачные вирши он тут же записывал в свою книгу. Чтоб потом поделиться с Индро, на случай, если тот не слышал? Во всяком случае, ему хотелось так думать. Потому что Ян последнее время то и дело царапал угольком пергаментные странички. Порой с хмурым, порой с отстранённым видом. Но всегда ставя корешком на дыбы, а при виде Индржиха разом захлопывал книжечку. С влажноватым от румянца лицом упорно смотря в другую сторону. Кузнеца аж всего крутило какой-то тошной обидой, когда он представлял вереницу любовных писем, порхающих неровно выдранными листочками в руках этой бледной моли Маркетки. Все сплошь исчирканные панским витушным почерком. «Менестреля крылатое сердце легко поразить…» чтоб ей пусто было! Не только, видать, менестрельское сердечко хрупко да легкомысленно. На каждой стоянке труппа отводила пару часов на репетиции, во время которых Ян с удовольствием заменял собой целый зрительный зал. Гикая и наяривая аплодисменты до саднящих ладоней. А ведь когда они только впервые преломили хлеб с бродячими комедиантами, Птачек был в некотором роде ошарашен опрометчиво выбранной им компанией. – С кем мы отправились в путь! Это же ганза, Индро! Натуральная ганза, – шепотом кудахтал он, выслеживая секача на общий стол. – Да брось, обычные люди. Может, у них не самые чистые руки. Но все они здорово нюхнули пороху, не забывай это. Много крестьян за стенами замков вот так вот выживают. Индржих покатал комок влажной земли, распавшийся в руке с острым запахом. Вепрь недавно проходил здесь. Молоденький, шаг лёгкий ещё. А сальце розовое, полупрозрачное, как хрусталь. Он так и видел, будто наяву, его сочные щетинистые бочка в стрелках лесной светотени. – Я серьёзно! Посмотри на них, полный набор: карманник, вор и шулер, домушница, и мордовороты на стреме. Все при деле! – Ой ли? – глухо хохотнул Индро. – Не забывай, что ты сам захотел с ними прокатиться. А теперь простой немытый люд за проходимцев держишь. Ганзы женщин не жалуют, окромя мыльщиц. А эти вон, скоморохи, заботятся о своих. Накой же им тогда бабье со струнками да плясками, поиначе? Он и сам был не уверен, зачем упрямствует. К чему был этот спор, когда ему и самому их новые знакомцы порою казались с душком? Но изнутри вздымалось какое-то поздуживающее шёпотком тёмное удовлетворение. Мерзенько радовавшееся, когда он перечил поперёк панским словам. – Нууу, не знаю, – упрямствовал Ян. – Может, отвлекать стражу, пока их подельники казну расхищают? Юбками там трясти, да сонетки голосить? Ножку голую покажет и всё, у мужичка уж другой кинжальчик наготове! – Тогда поди проверь кошель, потому что ты уж точно то и дело отвлекаешься, – с внезапной язвой в голосе поддел Индржих. – Бьёшь хвостом у ног этой Магретки, как бездомный пёс! – Индро, боров!.. – Сам ты боров! Без разницы, под каким деревом копать, лишь бы желудями натешиться, – отрезал кузнец, пока и впрямь запоздало не заметил щетинистый бок, прикрытый листьями бузины. Индржих спешно оттянул тетиву, но прыгающий в нём пульсом жар обиды толкнул его под руку, и стрела улетела в молоко. Подсвинок с визгом шарахнулся от ударившей в жирный хребет длинной осиновой щепки, и удрал в лес. Вместе со всеми своими рульками. – Кур-рва мать! – смачно припечатал Индро, вложив в ругательство всё подспудное, что его донимало. – Поздравляю, дружище! Мы выслеживали этого хряка пол-утра, – шумно спустил воздух носом Ян. – Что за бешеная собака тебя покусала? Индржих и сам понимал, что ведёт себя как сучка в гоне. Как замороченная на голову красна девица. Как пан Ян большую часть времени между заглатыванием его уда и приглашением постучаться сзади. Но чувство, терзающее его голодным волком, было ненасытно. Индржих отлично понимал, что неважно, одет его пан в шелка или рубище, он всё равно остаётся писаным красавцем. Куда ему, лопаторукому простолюдину с поникшими глазками и носом-картошкой состязаться за внимание паныча с точёным станом этой… Магретки! Поутру, когда липкие пальцы тумана трогали его за бессонное лицо, он порою горько хмыкал. Простофиля, наивно полагающий, что сможет удержать Яна подле себя где-то в ином месте, окромя глухой лесной избушки. Где на мили вокруг никого нет ебабельного, только старая шушара Мишка подсекает под дверью со своим вечным пастушьим пирогом! Да ещё, как назло, он никак не мог сейчас уединиться с паном для упрочения своего гнилым зубом шатающегося положения. Спали они под латаным шатром в лагере, полог в полог со старым Якубом. Который крепко спал лишь когда водочки накушается до изумления. А днём были всегда на виду – на козлах ли, или в кибитке. Индржих чувствовал себя, будто это он беспрерывно чадит на лицедейской сцене, бессильный сбежать из-под масляного света фонаря. Единственное, что они с Яном могли украсть для себя – это торопливое лакомство кожаным десертом где-нибудь в ближнем леске. Солёным и рыбным от просиживания на облучке. Ярмарка в Колине немного взбодрила Индро. Не тем, что они наконец вместо каши с сажей повидали корчму, и не белизной каменных улочек, так похожих на Брно. А тем, что лагерь менестрелей наконец-то забегал муравейником. Готовясь к постановке зрелища ещё за пару дней до прибытия. И любопытного пана принялись отовсюду гонять, как лису из курятника. Индржих смутно помнил, что его названый брат Шмуэль собирался везти сюда мать. А потом, вероятно, после всей этой кутерьмы с Сигизмундом, и переехал сам. Но желания разыскать их в Колине у него не было. О чём он будет говорить с Сарой? С утерянной любовью своего отчима, от которого он видел ласки и участия куда больше, чем от родного отца. Да и тем бесед с Мулем тоже как-то навскидку не находилось… Индржих просто надеялся, что они счастливы. С Яном он этими мыслями не делился. Тот, конечно же, сказал бы, что незачем им лишний раз видеться с людьми, что могут их опознать. Набродившись всласть по Колину, напившись элем да налопавшись жирной уткой до блеска цветом её медвяной кожи, парни в хмельном угаре купили себе по петушку на палочке. А ночью, полыхая щеками, карамельными губами полировали петушки друг другу, сколько в рот влезало. Топоча взопревшие груди ладонями, тычась в другого своим наболевшим желанием. С замиранием сердца вслушиваясь в разудалую хмельную песнь на первом этаже постоялого двора. Разрываясь от жажды и нежности, Индржих добирал свое. Ритмично толкался в ещё распахнутую для него дверь, уперев раскраснелые крестьянские руки на виолой изгибавшую под ним Птачекову спину. Пан давился рвущимся наружу стоном, топил его в закушенном кляпе из кузнецовой рубахи. Плывущий в горячем мареве окружающего его крепкого знакомого духа. Пока Индржих, извиваясь изнутри, успевал пальцами прихватывать и встопорщенного возбуждением пана-младшего. Сжимая, крутя, инспектируя лопающиеся от семени, верные ему одному, яички. До тех пор, пока Ян с прорвавшимся сквозь лён хрипом не извергся в кулак Индржиха, а затем фонтаном сбежал в простыни. Позже, дыша как будто после заплыва, они липко делили тесную казённую постель. Индро играл пальцем с дыбящимися сосками на панской груди, в то время как Ян покрывал поцелуями его просоленный от жарких трудов лоб. Казалось, этот бесконечный, застывший во льду осколок времени будет длиться вечно. Всё прочее было позабыто, стёрто, смыто за борт существования. Следующим вечером разразилось представление. И казалось бы, парни, уже набившие оскомину разрозненными кусками шоу, восхищались зрелищу наравне с рукоплещущими крестьянами. Ярмарка раскинулась шатрами на поле в преддверии города, там, где ещё совсем недавно стоял майский шест, поэтому местечко для менестрелей осталось свободным совсем у леса. Но людей собралось так много, что яблоку негде было упасть. А они падали, под громовые аплодисменты летели с головы одного из Крижанов, сбитые меткими болтами Якуба. Затем Барнар показал народу пару фокусов и удивил кружащимися в воздухе мячами. Вслед за ним – павой проплыла концертная панночка Здена. А к тем, кто к этому моменту не намочил глаз, вышла Маркета с печальной любовной балладой. Вздрагивая душой вместе со струнами лютни, даже Индржих поневоле признавал тревожную силу искусства. Горячее в парном вечернем воздухе панское плечо касалось его самым невинным и дразнящим образом. Индржих украдкой поймал его скрытый ресницами взгляд. Буравящий вовсе не певичку на помосте, а его закушенную в желании губу. В завершение программы на сцену вышла Малька. Верней, над сценой. Меж двух деревьев, вальсируя со смертью на почти невидимом канате. Её хрупкое тельце качалось между небом и землёй, над плывущими в воздухе ахами и восторгами. И все зрители настолько подались вперёд, запрокинув как один, головы к небу, что Ян нагло проскользнул рукой по талии Индржиха. Дующий им в спины чёрный лес мгновенно стал полуденно-солнечным, а сердце кузнеца споткнулось и радостным мячом пустилось вскачь. И Индро вдруг самому на миг показалось, что это он завис между небом и землёй, равновероятно могущий воспарить ввысь, или пасть ниц. Связанный с жизнью лишь одной этой изящной бледной рукой, и не чуящий под ногами ничего, кроме пышущего червонным золотом заката.