Вкус любви

После очередного «бис» нестройная толпа во главе с комедиантами ручейком потекла в ближайшую корчму. Как водится, после успешного выступления следовало его обмыть. Точно так же, как неудачный – утопить. Но после четвёртой кружки разница размывалась, и любой повод переходил в беспробудную пьянку. Торжественно приглашённые гости не раз подняли пенную шапку в честь победы над капризной фортуной. Пока, наконец, однотруппники не посыпались под столы корчмы горошинами с перезрелого стручка. Индржих, оставив в сторону недопитую кружку, с удивлением обнаружил светло-червонный пурпурэн Яна по ту сторону окна. Хоть убей, он не мог вспомнить момента, когда тот успел отлучиться от стола. Паныч призраком скользнул в темноту, тараща в ночь до одури блудливые глаза. На миг, прежде чем он окончательно растворился в темноте, их взгляды скрестились. Ещё до того, как он успел подумать, Индржих уже хрустел лавкой по полу. Он потряс головой, пытаясь проясниться после выпитого. Жареный и хмельной дух корчмы туманил мозги. Прохлада ночного воздуха помогла взбодриться. Едва не теряя в листве всполохи панского одеяния, он припустил за ним на незаметном расстоянии. Индро казалось, что он ловок, как лесной кот. На деле, оба они пьяными кабанами ломились через подлесок, приводя в ужас всю бодрствующую ночную живность. Индржих, кажись, даже пару раз потерял пана из виду. Но с полдороги он уже опознал путь до лагеря и пошёл уверенней. Шатры на поляне были непривычно тихи и пусты. «Неужто я первым пришёл?», успела мелькнуть мысль в голове кузнеца, перед тем, как он увидел знакомую тугую задницу, торопливо скрывшуюся в шатре. Так и знал, что легконогий пан обогнал его в лесу и ускакал далеко вперёд! Всю дорогу гнался за ним, не мог догнать. Ухмыляясь, он двинулся вперёд, видя лишь упругую, намертво впечатанную пред глазами задницу. Пока не замер, опознав палатку, в которой скрылся Ян. С кокетливой алой латочкой у входа. Нашитой той же самой изящной ручкой, что сегодня на сцене перебирала струны. Так вот куда – и к кому! – он зайцем сиганул по ночному бурелому. Жгучая горечь пинком ударила в живот, заставив Индро согнуться пополам. Кашляя и фыркая, он опустошился под деревом, с тоскливым ужасом сознавая, что стремительно трезвеет. А этого никак не можно было допустить! Быть трезвым и одиноким в ту ночь, которую Ян… Индржих заставил себя подняться, и рывком втянул себя в их с паном палатку. Судорожно принялся шарить всегда доступный мех с вином. Но пальцы его наткнулись на корешок из выделанной телячьей кожи. Вот и он, лежит себе доверчиво патиной кверху, столь часто и тайно лелеемый мягкими панскими руками. «Ну, теперь-то уж можно», расколола пополам голову горькая мысль. Словно во сне, Индржих взял холодный чужой томик в руки. Он хотел знать всё. Собственными глазами узреть глубину своего падения. Хотя для того, чтоб знать всё, ему не стоило так спешно уходить от кокетливого шатра. А напротив – вломиться. Но, вероятно, он был ещё не готов к картине, что могла бы предстать пред ним и лечь тяжким камнем на дно памяти. Самообман был сладким опием, и ещё хотя бы на несколько кратких мгновений он мог бы отсрочить наступление боли. Которая уже панически лупилась внутри черепа и под сердцем. Индржих быстро промелькнул написанные ещё дома строчки и уверенно отлистал к последним тронутым чернилами страницам. Потянулись какие-то белые стихи, сальные вирши, неуклюжие наброски. Затем – крупными кусками вымаранная углем страница. И следующая тоже. А затем… Целый разворот убористо жемчужных строчек, прописанный настоящими чернилами. Брови Индржиха взлетели вверх, рот спешно накрыла ладонь. Рваное горячечное дыхание опалило пальцы, которые минуту спустя оросило солью. На дрожащем в руке Индро пергаменте было стихотворение. Пронзительное в своей простоте и откровенности. Обожди гнать лошадь до смерти, Ты спасен, отдохни и замри. Слышишь? Снова шуршат ветви леса, И луна снова светит в пути. Песнь о жизни поёт пересмешник, Но кривятся печально уста. Всем вокруг ты как будто бы прежний, Хоть в руке твоей чистая сталь. Кем был раньше ты – умер. Но родился в тот миг для меня Как ворвался во все мои думы, И украл моё сердце шутя. Мы с тобою теперь неделимы, Мне не страшно сбиться с пути. Мои речи порою обидны, Но мне ближе тебя не найти. На войне короля воевали, Страну стрелами целили сшить. Мы же вместе не раз умирали, Хоть разок нам бы вместе пожить! Без тебя стала жизнь вся напрасна Власть и злато, покой без борьбы. Свое имя запачкали красным, Запятнали позором гербы. За тобой – хоть сегодня на плаху, Белый свет без тебя не хочу. Променял статный плащ на рубаху, И запачкал кровью парчу. Я печаль изопью твою досуха, Гореть будем с тобой до утра. Там, где сердце твоё ходит с посохом Обопри его на меня. Мы построим дом из друг друга, На край света его унесём. Не страшна нам злоба и вьюга, Пока бьются сердца в унисон. Чу! Беда стоит у порога, Стоит место нам в мире найти. Слышишь? Лес позвал в путь-дорогу Мы с тобой не собьёмся с пути. Последние строки Индржих дочитывал в мутном тумане. Горячая морось застила глаза, срывалась дождём на бумагу. Очнувшись, он спешно схлопнул листы. Но, словно высеченные раскалённым прутом, летящие строчки остались стоять перед глазами. Индро крестьянским движением утёр лицо и сырой нос. Он не знал, куда девать руки. Куда девать себя самого. Хотелось бежать в лес. Кричать и жевать губами ароматный ночной воздух. И вместе с этим – к пану, целовать его ясные глаза и нежно брать за руки, рассказавшие бумаге то, что не смели сказать уста. Ян, милый Ян, его Ян… – Индро? Ты где? Кузнечик, выходи! Я видел, что ты где-то здесь. Надеялся, что догадаешься пойти следом. Индржих заметался, как подстреленный гусь. Бросил книжку, тут же растопырившуюся исписанными листками. Спешно захлопнул её, не в силах вспомнить, как же именно она лежала до его вторжения. И под звуки родного голоса, он панически рванулся к вину. Пролившись на грудь, в горло ударила спасительная струя. Это предлог. Это спасение. Это… – Вот ты где! Не напился на празднике, ммм? – мелодично прозвучало над ухом. Шеи коснулась неспешная ладонь. – Вылазь, у меня для тебя есть сюрприз. Ах, да, и прихвати ту рубашку, что я тебе подарил. Словно во сне, Индржих вылез на свет костра. Руки, осоловело сжимавшие шёлк, быстро разобрались с задачей. На Птачеке тоже был шёлк, струящийся и полупрозрачный. – Не смотри на меня так! Я верну потом её Маркете. Взял на время красивую вещицу. Индро с трудом отвёл взгляд. Просторная и обильная девичья рубаха на пане выглядела туго, не давая ни единого шанса воображению. Меньше всего ему хотелось читать нотации. Единственное, чего он жаждал сделать с паном – это валить и… дальше по списку. По очень обширному списку. – Ты необыкновенный, – сипло сказал Индро. – Ай, правда? — повёл плечиком Ян, скользя всё глубже в объятия возлюбленного. – Это всё магия шёлка. Поцелуй налетел грозовым шквалом. Индржих смаковал, сосал, прикусывал, бил остатки дыхания осколками. Пан с готовностью ответил ему, подаваясь навстречу всем шёлковым телом. Вынырнув словно из омута, Индро тревожно выдохнул в острый длинный нос: – Курва, нас же все увидят! – Все сейчас на бровях, – легкомысленно ответил Птачек. – Ищут впотьмах собственные башмаки, где уж им тропку до лагеря сыскать. К тому же… Мы не занимаемся ничем предосудительным. Вот, смотри. Ян положил его руку себе на пояс. А сам угнездил жгущие сквозь шитьё ладони на плечах кузнеца. Двинул бедром и плавно повёл за собой. – Если вдруг кто увидит, мы вдохновились представлением и разучиваем номер. Всё было так легко и просто… Как и всегда с паном. Стоило только поддаться его магии, как течению реки. – Подари мне танец, Индро, – едва слышно шепнул он, склоняясь к уху. Как он мог ему в чем-то отказать? В такой мелочи. Когда он подарил ему свою жизнь. Скольжение, поворот. Ещё поворот. Шаг назад. Два вперёд. Жар тел щекочет сквозь шёлк. Соски нагло жмущегося пана стреляют жемчужными бусинками через тонкую ткань. Чуткие ладони поглаживают крылышки лопаток. Шея горит от прерывистого дыхания. Шаг назад, внезапно ворвавшийся холодный воздух между разгоряченными хмелем и жаждой другого рода телами. Не закончив па, Ян кошкой проскользнул под рукой Индро и снова слипся с ним в возбуждающем дуэте. Таком тесном, что выход из него был лишь один — в горизонтальное положение. – Когда наконец-то, такими темпами, мы доберёмся до Праги, я тебе найму учителя танцев, – поморщился Ян, когда тяжёлый подкованный от сноса каблук вновь придавил содержимое его мягких туфель. – Именно тот пробел в моём образовании, что я всегда мечтал восполнить! Буду теперь, прежде чем бандиту кишки выпустить, танцевать перед ним новомодную падеду. Носом к носу, Индржих рассмеялся. Яна обдало весельем и терпким хмелем. Наконец-то терзаемый думами козырёк над глазами его рыцаря разгладился. Он уже давно не видел Индро таким счастливым и беззаботным. – Я серьёзно, кузнечик. Ты пяткой лупишь, как по наковальне, — невольно простонал снова придавленный Птачек. – Не знаю никого в Богемии, кто бы ещё танцевал так хреново. – Зато у меня масса других достоинств, – прошептал Индржих прямо в его шею, вместо точки поставив поцелуй. Достоинства его, несомненно внушительные и без сомнений, мешающие танцевать, настойчиво ткнулись в бедро пана. Гортанный стон Яна заводил его и без того напухающие чресла. Паныч румяно захихикал и принял вызов. Остановившись и хрипло сопя, какое-то время они просто терлись всё больше дыбящимися передками друг о друга. Этот танец не принадлежал ни одной классической школе. Это была прелюдия, возведённая в ранг искусства. – Как ты хорош, – с искренним восхищением прошептал Индро, любуясь его смешливыми щелочками довольных глаз. Изо всех сил стараясь не сыграть вновь в Дубравку. – Ммм, правда? – мурлыкнул тот. – И в каких же местах? – Во всех, – хрипло сказал кузнец, останавливая танец. Лес и Птачекова румяная улыбка чуть плыли перед глазами. От танца ли, от хмеля, или просто от любви. Не в силах больше сдерживаться, он прильнул к влажным, уже трепещущим губам Яна. Тот отозвался с такой жадностью, что Индро почуял скрежет зуба о зуб. Шёлк заскользил о шёлк, торопливые руки вцепились в плоть, наверняка метя завтрашними синяками. Горячий поцелуй распался, и тут же возродился вновь. Впиваясь, отдавая и одаривая, задыхаясь от наконец-то утоляемой жажды. Птачек прижался к его уже кричащему напряжению бедром, закинул ногу на крутой любимый зад. Индржих заворчал довольным медведем и подсадил под попку Яна, помогая тому угнездиться на привычном месте. Пан прерывисто пыхтел, тыкался припухшими губами в шею и щёки, постанывал, когда горячие большие руки касались проямка между булок, намекая на все дальнейшие последствия. — Ян, мы на самой поляне, — опомнился от дурмана кузнец. — Давай хоть уйдём в тень. – Я не хочу в тень, мы и так всегда в тени, – затараторил пан. – Сегодня я хочу громко и ярко, под огнями сцены! Хочу, чтобы ты как фокусник, свернул меня в рогалик. И потом, как силач, придавил своими яйцами. Пан даже в полутьме увидел, как факельно вспыхнуло лицо Индро, и расхохотался. Он был пьян, бесповоротно и беспробудно, жизнь стучала в висках и пылала в глазах. Губительно, сладострастно пьян, от терпкого молодого вина и сильных канатов кузнечьих мышц поверх его бёдер. Оттолкнувшись ловкими руками, Ян подсадил себя ещё выше, используя ноги, как зажим. Индржих торопливо поддержал своего затейника, пока тот не ухнул на землю и не заработал больную попку преждевременно. Ян, не переставая лучисто улыбаться и хихикать, выгнул прямую спину и воспарил в его руках, как птиц на жердочке. Крыльями расставил руки в стороны. И с высоты своего насеста склонил лебяжью шею, коснувшись его жарких розовых губ своими. В волнах костра пан казался осыпанным благословением. Искры отражались в его глазах и, казалось, напитывали жаром губы. Индржих с готовностью ответил на поцелуй. Его, его, всамделишно его, ослепительно взаимно. Гудящая от возбуждения панская плоть в его руках будила в нём что-то первобытно-алчное, хищническое. Болезненную жажду вобрать его в себя, раствориться, чтоб наконец-то стать единым целым, и ничто больше в мире не могло бы их разлучить. Любовный хмель стучал в висок, наполняя все члены безрассудной храбростью. Появись сейчас перед ним Гануш и заяви права на наследника, Индржих и ему б нашёл, что возразить. «Катись отсюда колбаской, Птачек теперь мой, сзаду и спереду. Хочу сосу, хочу объезжаю, хочу ноги раздвигаю». – Я тебя люблю, – проговорил Индржих рвущимся от улыбки ртом. Руки паныча, сотворившие строки, что сейчас плыли золотом перед его глазами, парили в воздухе крылами диковинной птицы. — Индро, мы же сегодня на сцене, – лукаво улыбнулся пан и клюнул губами в кончик носа. А затем запрокинул кадык к звездам и завопил. – Нужно так: Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮЮЮ! В ушах Индржиха зазвенело любовным кличем, от которого над деревьями вспорхнули ночные птицы. Он засмеялся в унисон, и наконец начал клониться под весом слишком выгнувшегося в его руках Яна. Со сдавленным криком они оба повалились в мох и укатились под деревья. Индржих весь сжался вокруг пана, особливо сберегая ладонями голову и спину. В последний момент он рывком отклонился назад, принимая удар на себя. Земля стукнула под лопатки, выбила из груди дыхание. Пан, неуклюже подымаясь с живого матраса, звонко засмеялся. – А вот за такое завершение танца нас бы освистали! Ох, Индро, ты в порядке? – В полном, – отозвался он, аж кивая головой и вздрагивая от энергичных растираний спины панскими ладонями. – А как поживает ваше панское величество? Не погнулось? – Индржих недвусмысленно положил ладонь на уже почти срывающий гульфик петушок пана. — Ничуть. Ты такой мягкий, кузнечик. Ну, кроме одной детали… Нависнув на ним, пан уцепился за уже стоявший Вавилонской башней член. Индро был одет в разделённые шоссы, и от пульсирующей крайней плоти панские пальцы отделяла только ткань брэ. Ян принялся изучать его эмпирическим путём. Индржих сипло замычал, вминаясь макушкой в подстилку из прелых листьев. Сосновые иголки кололи и щекотали голову. Но не так, как щекоталось в его промежности. – Ян, дай хоть разденемся! У меня всего одни портки. – Вопиющее безобразие, – посетовал пан. Наращивая темп одной рукой, но другой всё же дёргая завязки исподнего. – Приедем в Прагу, я тебя и к портному свожу. Велю тебе пошить портки с вот таким огроменным чехлом под твою бомбарду, чтобы впредь всё вмещалось. Индржих заходил под ним от смеха ходуном. Сквозь икающее хихиканье он пытался нашарить в стремительно пустеющей голове ответную шутку, но опоздал. Вся кровь из головы уже оттекла в головку. Едва начав, парни принялись наперегонки стаскивать с себя одежду. Подарочная рубашка через голову улетела в кусты, зелёная на зелёном, обречённая привыкать к новому месту жительства. Шоссы кузнец стащил сам, лягаясь безумной лошадью. Завязки на панском гульфике заело тугим узлом, и Индржих аж тихонько зарычал. Барбос, ленящийся у костра, поднял голову и отозвался. В следующий миг послышался хруст ткани. – Курва, ты ж рубашку порвал! – охнул Ян. В руках его пылкого любовника оказались по половинке рубахи в каждой, которую он случайно прихватил вместе с завязками. – Чёрт, придётся теперь Маркете что-нибудь про неё набздеть. – А, потом, – отмахнулся Индржих. Сейчас у них обоих не набралось бы и одной мозговой извилины на двоих. Очистив наконец свой трофей, кузнец принялся тискать белую в полутьме плоть. Он покусывал за плечи, целовал шибко вздымавшуюся грудь, повторял языком изгибы ключиц. Медленно, но верно при этом поддевая руки под бок паныча, уверенно пробираясь к чёрному ходу. Ян призывно охнул, когда ощутил первые поглаживания отверстия. Затем услышал глубинное «ххмыыырк» и разом напрягся. – Зараза, у нас же нет ничего! Нужно сладенького чего пожевать хотя бы, а лучше сала, — виновато прогудел Индржих. – Нет-нет-нет, стой! – Ян выскочил из-под него так скоро, что кузнец ощутил себя сброшенным с лошади. – Я на секунду! Не падай духом. Индржих лишь гулко рассмеялся. Его уд так долго дожидался своего часа, что теперь чуял в себе силы валить деревья. Пан вернулся очень скоро. Лишь голова плыла в воздухе, да сверкали по земле пятки. – Что мы, звери какие? – капризно заявил он, расстилая на земле большую шкуру из палатки. – Я хочу всё красиво. Словно из ниоткуда Ян достал фиалку и зубами сорвал крышку. Полянку затопило душным и сладким цветочным амбре. Индржих потянул носом. – Христовы раны, что это? Ты точно хочешь сделать из меня банную шлюшку, пане: сначала танцы, потом портной, теперь розовое масло! – А, перед Маркетой всё равно извиняться, – сказал пан, вручая кузнецу свой трофей. А сам, неспешно, виляя бёдрами и плечами, растянулся на шкуре. На спине, сладострастно изогнув талию. Как куртизанка с греховной картины. Индржих вылил на руки маслице. И немедленно потерял ставшую скользкой фиалку во тьме травы. — Ай-яй, Индро! — откомментировал раскинувшийся похотливой девкой Ян. — Надо было сказать тебе, чтоб ты хмельным так не наливался. Надеюсь, в мишень попадёшь? – Да иди ты! – отшутился кузнец. Масло текло к локтям и одуряюще воняло цветочной лавкой. Он и впрямь перебачил. Ну что ж, зато всё точно пройдёт гладко. Он начал ласково, помаленьку. Массаж, оглаживание, разведка. Медленно, мучительно неспешно. Один палец, два. Ян изгибался под его руками, далеко разведя ноги. Он уже сам не знал, нежат его или мучат. – Индро, не тяни, умоляю! — выдохнул он сквозь зубы. Уже самостоятельно скользя навстречу твёрдым безжалостным пальцам. – У меня так борода вырастет. Седая! Индржих медленно, на коленях, приблизился к своему пану. Навис над его разморенным лицом с покусанными губами и затуманенным страстью взором. Ян с готовностью обхватил ногами своего рыцаря, каждой жилочкой голеней умоляя поторопиться. И кузнец больше не стал томить. Он хотел всё сделать нежно. И даже начал это, ритмично опускаясь и подымаясь, не отводя глаз от Птачекова взгляда. Но Ян ошалело вцеплялся в него, как утопающий. Хватал за бока, впиявливал пальцы до алых полукружий. Пятками вжимал его в себя, словно хотел почуять кузнечий перестук в себе аж самим сердцем. И Индржих отдался похоти своего голодного господина. Сам-то он тоже довольствовался теми же объедками взглядов и касаний мизинцами уже долгое время. Жарко дыша его именем на выдохе, кузнец всё больше ускорялся, позволяя себе одичать. «Без тебя стала жизнь вся напрасна. Власть и злато, покой без борьбы». Под ним, плача от наслаждения, лежал тот, кто написал эти строчки. Его милый, добрый, смешливый, бесконечно отважный пан. Индржих никогда не осознавал даже, насколько. Дважды сбежавший к нему в руки прямиком из тронного зала. Выбравший его в ответ, и выбирающий каждый день. Индржиха так распирало от этого, что хотелось орать на весь лес, насколько же прекрасный сонет ему посвятил его любимый. Но он непременно дождётся того дня, когда Ян решится поведать словами то, о чем давно шептала его душа. А до того дня… Он будет просто знать это. И согреваться этим путеводным светом, куда его не закинет судьба. Этот свет и сейчас уже горел в нём, дикий и необузданный, пульсируя в глазах, ушах, и самих кончиках пальцев. – Мой хороший, ты что, плачешь? – прошептал под ним Птачек. Индржих и сам не этого не заметил. Во влажном ореоле Ян казался ангелом, сошедшим с небес прямо в его грешные руки. Он склонил голову и поцелуями принялся склевывать солёные капельки с пушистых, как нежнейший персик, скул и лба пана. «За тобой – хоть сегодня на плаху, Белый свет без тебя не хочу». Чуткое сердце Яна всегда говорило за них двоих. Он же бился за них обоих, готовый защищать их любовь до последней капли крови. – Мне просто с тобой так хорошо, – ответил он совершенно искренне. И вложил свою ладонь в его, разморенную и мягкую. Сплетя скользкие пальцы накрепко, не разбить. Ян воспрянул, весь потянулся к нему, приподнял зад над землёй. Двигаясь навстречу, до упора, до саднящей дрожи. Индржих достиг своего апогея и мясисто вздрогнул всем телом. Внутри Яна стало тесно и влажно. С тяжёлыми всхлипами, как после боя насмерть, они устало раскатились в стороны. Ян всё ещё продолжал чувствовать Индржиха в себе. Он выходил теплом наружу, смешанный с самым неподходящим для крестьянина запахом – розами. Пан знал, что ощущение Индржиха будет в нём ещё несколько дней. После таких жарких «скачек» он бегал от седла, как чёрт от ладана. Накрывшись походным одеялом от ночного ветра, парни лениво смотрели на небрежно накиданные на звёздное небо сучья деревьев. Ночь пахла розой, густо замешанной на их соках. Этот садовый изнеженный запах напомнил Индро тот бесконечно далёкий вечер, когда пан позвал его «подлечиться» в банях. Он до сих пор помнил болючую щетину колючек, которую он потом выгрызал из ладоней. После того, он как рвал удушающе приторные розы в господском саду, впотьмах, для потехи Птачека. Этот запах в его памяти оказался накрепко приколочен к воспоминаниям о вечере, когда они нагишом сидели в тесной бадье. И казалось, от присутствия пана вода закипала сама собой, без участия банщицы. Индржих в тот вечер впервые ощутил укол тогда, когда не должно было быть. И там, где не должно было быть. Его дом стал мясным пеплом, и сейчас он должен скорбеть по родителям, а не завороженно всматриваться, как вода играет с грудными волосками пана. Должен думать сейчас о мести, а не о том, как бы ещё ненароком коснуться его голой ноги под водой. И вообще о том, почему ему этого вдруг должно хотеться. Тогда, впервые после смерти родителей Индро смог сделать то, чего, он казалось, навсегда разучился делать в тот проклятый огненный день. Улыбаться. Ему показалось это добрым знаком, весточкой оттепели в его скорби, поворотом к жизни. Он думал, что его так тянет к пану, потому что в том была сама жизнь. А оказалось, что он и есть вся его жизнь. – Хотел бы я, чтоб так могло быть на самом деле: ты да я, не таясь, на виду у всего мира, – разомлело пробормотал Птачек. Голова его покоилась на подушке из мускулистой дикой руки. – А не хорониться ото всех, как тать в потёмках. – Было бы здорово, – согласился Индро, на миг представив себе эту картину. Слепящий знойный полдень, и они, совершающие променад вниз по улице до самого Пиркштайновского замка. – Ты и я, рука в руке. Он поднял к губам ладонь Птачека, которой лениво игрался, поглаживая, и нежно поцеловал округлые косточки. — Ну и пусть день для нас закрыт, зато ночь целиком принадлежит нам. А это, на минуточку, ровно половина жизни. Индржих никогда бы и не посмел о таком даже мечтать. Скованный социумом по рукам и ногам крестьянин. Для него подобное было дважды нереально и не более достижимо, чем мерцающие искорки в небе высоко над ними. Даже рухни вдруг барьеры церковные, останутся барьеры социальные. Обществу плевать на чувства, они хотят видеть рядом со шляхтой шляхту. И вопрос ещё, какие барьеры оказались бы прочней. – Какой же ты у меня мечтатель, – тихо проговорил Индро, продолжая изучать изгибы панского запястья. Выпуклые канатики венок упруго скользили под губами. Но ведь за это он его и любил. Его милый, шумный, непредсказуемый, лёгкий, как ветер, птиц. – Ян, нам пора уже идти, – с сожалением вздохнул Индржих. – Не то сейчас вернутся наши соседи по поляне и подумают, что допились до белочки. – Не вернутся, – беззаботно ответил пан. – Думаешь, почему мы с тобой вдвоём пили только моравское вино? – Потому что оно самое дорогое и вкусное? – Хах, и это тоже. Но! – Птачек воздел палец кверху менторским жестом. Зная, что всё внимание устремлено на него и наслаждаясь интригой, как котик сметанкой. – Я свистнул у тебя Колыбельного зелья и щедро сдобрил им тот бочонок, из которого они все черпали. Так что… немного здорового сна после трудов праведных им всем не повредит. – Ян! — с восхищённым смехом выдохнул Индро. В этом кратком имени смешалось всё. Удивление, радость, гордость. И любовь. Очень много любви. — Да, я знаю, — отозвался пан. И поцеловал Индржиха во влажный висок. Он тоже все понял. А что не понял – почувствовал сердцем.