Вкус любви

– Тпррру! – крикнул Якуб с облучка, и его лошадь тут же остановилась, как вкопанная. Как и остальные лошади каравана. Сивка прошла дальше, затем недоуменно повернулась. Она, как и её хозяева, до сих пор не могла привыкнуть к кочевой жизни. Стоянка была краткой. Не разводя костра, комедианты пообедали сухими пайками. Пожевали вяленого мяса, закусили ноздреватым ржаным хлебом. Уж невесть где в Колине Якуб достал это мясо, но Индржиху казалось, что выбросили его на потраву вредителей. Уж до того оно было солёным, что язык жгло после нескольких кусов. Хорошо, хоть не холодило. Опыт кузнеца был разнообразным и обильным. Как бы ёмко заметил Ян – жизнь помотала. – На тебе, Мартин, запей, – протянула ему Здена кувшин с водой. Индро с благодарностью припал к нему, как к святому источнику. – И другу твоему. Болезному. Закатив глаза, Здена усмешкой показала, что она думает о такой «болезни». Пан с утра оказался совершенно раздолбан любовью. И не мог не только в седло сесть, но и даже на козлах ему плоховато сиделось. Пришлось Индржиху наскоро соврать, что его приятель до того накидался в корчме, что расшибся по синьке, и ему теперь пару дней надобно отдохнуть. В общепонятную всему похмельному лагерю теорию отлично входила и пропажа розового масла, которым, как французская проститутка, сколько ни стирай, насквозь провонял пан. – Он его по-пьяни перепутал с вином и пытался выпить, — с готовностью снова и снова повторял Индро. Масло, как и «взятая для прехорошенькой девки из Колина» шёлковая рубашка, принадлежали Маркете. И кузнец хотел по-полной предохраниться от их возможного любого дальнейшего сближения. И вроде б уже глупо, и не нужно, и ревность его после вчерашней ночи просто смешна, но — лучше перебдеть, чем не добдеть. Поэтому Индро решил, что раз ему так тяжело и невозможно управлять стороной входящей, то он займётся стороной принимающей. Маркета надула губки и ушагала в шатёр. Знала бы она, что её рубашку носит не мифическая зазноба из Колина, а лесной ветер. Надетую на суку, разодранную распаленными кузнечьими руками. Теперь заработавший немного неодобрения с женской стороны лагеря – и, совершенно неожиданно, одобрения от проспиртованного Якуба – страдающий пан ехал в кибитке позади Индржиха. Тот даже ему немного завидовал: пан хотя бы мог подремать под мерное покачивание кибитки и добрать потерянные ночью часы. У самого Индро просто рот рвался на части от целой череды зевков. После масляных развлечений на поляне они ушли из лагеря, прихватив с собой пару одеял. Ухая от студёной ночной воды, отмывались в ручье от куртизанского розового флёра любви. Затем перекочевали на опустелую поляну с майским шестом. Всего несколько часов тому назад на ней клубились нетерпеливые ноги, а теперь пустое поле с горделиво торчавшим до сих пор, летом уж, столбом принадлежало только им двоим. Сонно щурясь, они кутались в одеяла, вжавшись друг в дружку, до самой росы. Говорили, говорили, ни о чём, обо всём, пока рот не заболел. Свободные, откровенные, настоящие. Пока не пришло время под утро вернуться в ничего не заметивший похмельный лагерь. И снова натянуть на себя чужую личину, неловко, как несвежие влажные брэ. Недовольный Ян всю дорогу вздыхал, поскольку в этот раз ехал с грузом несъедобных одеял и шкур. А порой нет-нет, да просовывал руки под пологом повозки, чтобы ущипнуть Индро за задницу или нежданно-негаданно ухватить ладонями за подмышки. Или нашептать что-то пошлым призраком сквозь грубый небелёный лён. Да так, чтобы вспыхнувшим лицом возницы можно было б освещать глухую ночь. «Слышь, кузнечик, моя трубка не железная. Её вальцевать не нужно» «Ты своим мечом мне весь задний доспех отрихтовал до плоского состояния» «Теперь я понял, Индро, почему у тебя в кузне молоток никогда не ломался. Он филонил и работал во вторую смену» Однако, когда труппа доехала до Подебрадов, болезный Ян мгновенно пушечным ядром вылетел из шатра и с разбегу плюхнулся за лавку первой же корчмы. – Ура, кузнечик, ура! Подебрады! Наконец-то. Глядя, как Ян жадно заливается медовухой, будто завтра сухой закон объявят и за хмелепитие будут батогами сечь, Индро его подколол: – В Подебрадах, слыхал, твоя несбывшаяся невеста обитает. Может, нанесём ей визит вежливости? Посмотрим, смахивает ли она ещё год спустя со своей девственности паутину в ожидании своего суженого? Или уже растрепала с отчаяния по кустам? Птачек ахнул и зафонтанировал пивом через нос. Прокашлявшись, он покрасневшими щёлочками глаз сердито уставился на верного духом, но не языком, оруженосца. Но не смог долго сердиться и присоединился к его беззвучному смеху. – Жена – что сатана, Индро. Такими шутками перед обедом не балуются, горло закроется. Тем не менее, когда к столу подали вепрево колено, он первым схватился за нож. Аппетиту Яна ничто не угрожало. «Вот она, Липская кровушка играет», подумалось Индржиху. Дядька-то паныча тоже никогда и ни к кому не сватался. И, глядя на его преклонный возраст и дрянной характер, шансов на это было исчезающе мало. – О чём я хотел сказать, пока ты меня самым крестьянским образом не перебил? Подебрады! Ах, да! Последняя остановка перед Прагой! А затем мы свободны, как птицы. О том, что Ян когда-то сам бешено клянчил покататься с комедиантами, он уже благополучно позабыл. – Это славно, — мечтательно протянул Индро. Представляя обилие закоулков столицы, в которых можно было бы затеряться с очень греховными намерениями. — А чем мы там будем заниматься? – Да чем душе угодно, кузнечик! Там широкие проспекты, улыбчивые горожанки, от снеди и диковинок прилавки ломятся. Чудеса прогресса и архитектуры, великие торговые врата всея Богемии. Ты от Кутна-Горских шпилей сомлел, а представь, какова будет сама столица! Там Пражский град зубьями рвёт небеса, собор Святого Вита сверкает витражами, лучшие зодчие и учёные умы десятилетиями полировали этот великий город. – А может, это всё просто байки? — скептически протянул Индржих. — Ну, знаешь, которые странники разносят, что блох на одежде. – Не может быть! – горячо возразил Ян. – Это всё чистая правда, и никак иначе! Ух, я сто-олько слыхал о Праге, столько книг прочёл. Это великий город, поверь мне. В самый раз для нас. Панская тирада немного теряла своё великолепие оттого, что он пытался одновременно выдавать речь и заглатывать куски свинины. Но Индржих всё равно с затуманенным нежностью взором сидел напротив и любовался его бьющим через край восторгом и неусмиримой жаждой жизни. Ровно до того момента, пока за стол не плюхнулась Малька, с треском расколотив трогательный момент на мелкие кусочки. — И куда ж в тебя столько влезает, – вместо приветствия, просьбы или извинения брякнула она и стырила из его тарелки кнедлик. Под её тонкими пальцами поселилась такая траурная кайма, что нырни она ими в подливу Яна, тот брезгливо вычистил бы всю ту часть тарелки, где они побывали. — Не налегала бы ты на кнедли, а то верёвка под тобой оборвется, – поддел Индро наглую захватчицу. – Неа, не оборвется. И вообще, у меня растущий организм, – отбрехалась Малька и урвала ещё один. Кузнец успел только запоздало тюкнуть ладонью по ободку тарелки. – Все организмы растущие. Только после определённого момента уже вширь, – туманно заметил Ян. – Тебе это первому грозит. Всё возют тебя на мешках, возют. Скоро сам в мешок превратишься! — хохотнула от своей Бог весть какой остроты Малька. Нахалка тут же переключилась на него. Её цепкая лапка метнулась за любовно отделенным паном от косточки смачным кусочком. Но тот прошёл Сухдол и на реакции не жаловался. Перед пальцами хулиганки об стол непреклонно стукнул кухонный нож. – Эй, ты вообще оху… – Мы сидим в центре корчмы, поди и возьми себе своей еды, — невозмутимым лордским тоном проговорил Птачек. — Ах ты хуев жлоб! — только раззадорилась Малька. И упрямо повторила попытку. Но снова наткнулась на лезвие. Поставленное перед её пальцами. – Я дитя войны, а тебе жалко? – Господи, да отдай ты ей этот кусок, пусть подавится, – устало вздохнул Индржих. – Нет, дорогой мой, кто-то же должен научить этого бесёнка приличным манерам! – упёрся пан. В его голосе зазвенели стальные нотки. Чертовка уже давно бесила его. Казалось она не только высоты не страшится, но и вообще ничего. Пустой стручок громко грохочет, скорбно вздыхал на это Индро. — Поняла меня? Переводя на твой примитивный язык «поди прочь, тут тебе ничего не обломится». В третий раз Ян уже треснул лезвием плашмя по упрямой руке. Малька пискнула, так по-детски. На тыльной стороне выступила крошечная капелька крови. Индржих уж было открыл рот укорить пана, но в следующий миг Малька ощерилась и зашипела, как дикая кошка. Неизвестно откуда – Индро успел только увидеть дрогнувшее от рывка голенище – в её руке возник грубый, слизанный многочисленными заточками нож. С криком «сучий потрох!» она взмахнула им в воздухе. Затем случилось две вещи одновременно: Ян с лязгом отбил кривое лезвие своим ножом, а Индржих сграбастал хулиганку поперёк тулова, другой рукой заломив кисть. Нож с проклятиями выпал из тощей ручонки. — Извинись перед Ежеком немедленно, – сердито прогудел Индро. — Пусти меня, говнюк проклятый! Мордоворот ебучий! Ненавижу! Чтоб ты сдох, ааааа! – Малька пойманным сомом отчаянно колотилась в его мёртвой хватке. Она царапалась, кусалась, ревела, брыкалась. Всё попусту. Кузнец держал её неумолимо, как стальной обруч сжимает бочку. – Вливания приличных манер тут уже не помогут. Поздно. Надобно пороть, – мрачно буркнул Ян, зализывая крошечную ссадинку от ножа паршивки. На дне его глаз сурово сверкнул добрый дядечка Гануш. – Свят-свят-свят! Что у вас здесь происходит? Неужто уже с утра пораньше нализались? — ахнул над ухом надтреснутый голос. Здена с двумя тарелками жаркого подошла к столу. — Зденька, спаси меня, эти уроды меня насмерть убивают! – тут же сменила репертуар Малька и залилась крокодиловыми слезами. – Что? Да эта отрава на него с ножом киданулась! – возмутился Индржих. – Чуть не пришила меня, мерзавка! – тонко заголосил Ян. В качестве доказательства показал кровоточащую ранку, а орудие покушения сердито вонзил в столешницу. Здена со стуком бухнула тарелки на край стола. – Ша! Прекратили! Отпустили живо ребёнка! – Ребёнка?! – фальцетом взвизгнул Ян. — Да эта чокнутая стерва сначала хотела украсть мою еду, затем ёбнулась окончательно и решила меня на лоскуты нарезать! – Потому что вы её обижаете! Пусти дитё, говорю, — загудела Здена. Одарив оплеухой Индржиха, который от неожиданности разжал руки на присмиревшей хулиганке. Та мгновенно нырнула раскраснелым личиком в поношенное, неконцертное платье танцовщицы. – Он первый начал, Зденька! Мартин! И Ежек его! Засранцы! – сбивчиво затараторила Малька. – Ну-ну, будет, будет тебе, всё хорошо, – заворковала Здена, утирая подолом злые слёзы. – Опять в шляпе за стол, одета огородным пугалом, когда ж я тебя научу быть девочкой? Малька, не особо вслушиваясь в причитания уже тронутой первой сединой подруги, уже отвернулась к столу и принялась прямо руками хватать гуляш. Из обеих принесённых тарелок разом. – Малька! Ну что я тебе говорю? – вздохнула Здена. – Ох, мала ещё! Совсем глупый детёныш! – Мала? – вздернул брови Птачек. Оторве было на вид все 14-15 лет. Но танцовщица его уже не слушала. Она взяла в руки по тарелке и кивнула девочке на свободный стол. – Пойдём, Малёк, покушаем. Голодное брюхо к учёбе глухо, так ведь вроде говорят? Акробатка, увязавшаяся уж было за гуляшом, напоследок метнулась к столу и выдернула свой нож. Привычное к истязаниям дерево уже пестрело такими же многолетними метками ярости по-соседству. Скорчив препротивную гримасу, она левой рукой показала средний палец. Правой же, сжимая нож, молниеносно взмахнула в сторону вепрятины на панском блюде. И, раньше чем Ян успел крикнуть «бля!», лакомый кусочек всё же ушёл с воровкой. Победоносным флагом на лезвии. — Я даже не могу сказать, у кого из них фляга больше свистит, – задумчиво проговорил Индржих. Будто собирая в уме каталог душевных отклонений пражского округа. — Вот же сука! – плюнул Ян на опилки, покрывавшие полы. И со злым лицом швырнул свой нож в разграбленную тарелку. – И ведь может же себя вести нормально! Вечером того дня видел, как она вилкой колбасу вполне себе прилично жрала. – И всё потому, что она крестьянка? — со вздохом поддержал Индржих заезженную тему. Подъедая отбитые с боем кнедли. – Нет! Всё потому, что она засранка, – внезапно удивил Ян. – Среди дворян, знаешь ли, тоже мудачья предостаточно. Если не больше. Возьми хотя бы Рожмберков, что с Сигизмундом за спиной короля снюхались. Или папаша Богуты, пан Ратборж. Кислый, будто ему капустного рассола на головку налили. Молчу уж про моего дядьку! Крикливый злющий куркуль. Птачек тоскливо замолчал. Индро ещё не успел придумать, чем его утешить, как на плечо легла жилистая рука. И запахло чем-то резким, забродившим. – Ну что, мла-адые люди, как же-жизнь вольная? – скрипуче поинтересовался Якуб. Его левая сухая рука мяла загривок Индро, как хряка перед продажей в базарный день. В правой он держал водочку. И обнял ею Яна только после того, как опорожнил стопку. Дохнул огненным духом прям-таки в лицо. — Поедете с нами дальше Праги? Оно, ка-канечно, ничего пока в дороге не случилось, но мало ли чё. Будут лишние руки. – Нет, мы сойдём в Праге, – сдавленно ответил Птачек и отшатнулся. Он старался дышать ртом, до того от Якуба несло, словно тот в бочку со спиртом голову макнул. – А ч-чего ж так… Пешек? – нахмурился мужчина, тщетно припоминая имена ребят. Второго он даже приблизительно в памяти не нашарил. – Мы же так и договаривались, – ответил за него Индро. Якуб пробормотал что-то нечленораздельное. Глазами смотря куда-то сквозь ребят. Вероятно, общаясь со своей старой товаркой – белочкой. — Вы, главное, гроши за охрану стребуйте с него сразу по приезду. Не дожидайтесь, пока до корчмы дойдём, – шепнула ему на ухо Маркета, когда стрелок нетвёрдой походкой отошёл в кусты, пострелять из своего стручка. Парни переглянулись одинаково тяжёлыми взглядами. Без слов. Такими многозначительными взглядами перебрасываются в кабаке в дрянной компании, когда пора уже и честь знать. Индржих коротко накрыл своей ладонью Птачекову. — Я уверен, Прага будет самым великим и чудесным городом, из всех, что мы видели.

***

Так оно и было. Во всяком случае, Ян едва с облучка не навернулся, когда из-за пологого холма показалась она. Прага. Первым делом в глаза бросался Пражский град. Рвущаяся к небесам резная кокетка, стиснутая в крепких объятиях своего ревностного рыцаря-защитника – крепостной стены. А у подножия города раскинулась россыпь домиков-опёнков во мху деревьев, словно жмущихся к крепости-защитнице. – Ты ж только посмотри, какая лепота! – ахнул паныч. Индржих, держа его на всякий случай за курточку, не сдержал улыбки при виде огня в любимых глазах. Точно так же Птачек приветствовал и основную крепостную стену, когда они проходили под её нерушимой толщей. Уже вдвоём. Ведя цокающих о брусчатку лошадей под уздцы. Ян уже бывал и в Кутна-Горе, и видал не первую городскую стену на своём веку. Но после утомившего его кочевого житья-бытья он, казалось, чувствовал себя выпускником темницы. Которому снова после заточения впервые показали солнышко. Но, несмотря на все жалобы, ворчания и лишения в пути, Индржиху было немного жаль расставаться с этой шумной безалаберной компанией. Отчего-то они возвращали его к беззаботным Скалицким временам. Когда он бегал босоногим по родным улочкам с такими же ротозеями-друзьями. И из забот у него было только забросать соседский дом навозом и не попасться. Комедианты попрощались с ними под стенами города. Им, с такой-то ватагой и всем скарбом, на улицах было б не развернуться. Поэтому безлошадные повозки смирно паслись на жухлой вытоптанной травке рядышком с распряженными скакунами. Те пряли ушами в ожидании, пока хозяева разложат шатры, и кто-нибудь из них отведёт их на пастбище посочнее. Здена при прощании расчувствовалась и долго обнимала то того, то другого. Желала своим хрипловатым голоском парням всех благ, и сунула на память мешочек сушёных яблок. Ян всё-таки сказал ей, что с таким чувственным альтом, как у неё, Здене нужно учить ноты и вставать на лютню к Маркете дуэтом. Та только смеялась и отмахивалась, дескать, кто её, старуху слушать будет. Да и смотреть – тем паче. – Как только на сцене замру голосить на месте, все сразу разбегутся, – добродушно качала головой «старушка» Здена. Было ей всего-то тридцать пять. Но душевные тяготы и жизненные потери измотали её тело и состарили душу. Индржих ещё, в последний раз, обнял её. От Здены веяло каким-то суетливым теплом. Почти домашним, по которому он будет немного скучать. Малька после вчерашнего надулась и не пошла прощаться. Ее коричневая шляпа чагой торчала в ветвях соседнего дерева. Что, как думалось Индро, и к лучшему. Прощание тише прошло. Но, как оказалось, без подарочка засранка их не отпустила. Вечером Ян, сунув руку в котомку, обнаружил там уже смердящую, раздавленную лягушку. Когда он орал матюками и оттирал склизлую вонь с руки, Индро утешил его тем, что в суме могло быть и чего похуже. Например, ржавая цыганская игла какая. – Обмазанная первой кровью невинной девственницы, с заговором на вечный понос, – фыркнул Птачек. А в следующий момент уже ржал с выражения лица Индро, который обнаружил в собственной суме калач непечного происхождения. Собачий. И, в отличие от подсохшей лягухи, удручающе свежий. Маркета попрощалась с временными попутчиками по-комедиантски велеречиво, но одновременно безлико. Зачитала короткую речь и почеломкала воздух около их щёк. Индржих, светски не подкованный, в ответ всамделишно чмокнул её в щёку. А вслед за ним – и Барбос, всю дорогу бегающий от Здены к Маркете в ожидании подачек. И ожидающий хотя бы символического прощального подарка. Который внезапно прилетел от Якуба. Тот с внезапной для него радушностью хлопал ребят по плечам, непривычно склабился щербатой улыбкой, и подарил внушительные остатки солёной потравы. «На добрую память», сказал он. Индржих сунул мешочек куда подальше, чтобы даже Барбос не нарыл. Съешь пёс всю эту сомнительную снедь, только одна память у Индро от него бы осталась. Отбазарившись подарочком, Якуб хотел по-тихому кануть в Лету. И Индро пришлось буквально клещами тащить с него положенную им с Яном плату. И не колышет, «была какая оказия в дороге», или нет. Крижаны подошли к Индржиху сзади, единым фронтом. Да с такими суровыми лицами, что тот с перепугу едва не почуял потребность удобрить придорожные кусты. Но крепкие братья вместо мести протянули ему ржавоватую булаву. С уважением и благодарностью за «славный мордобой». И надеждой на возможное продолжение махача в ближайшей Пражской корчме. Барнар, стремясь к своему суровому имени, долго и по-мужски тряс руку Птачека. Его зелёные с ржавыми крапками глаза были пронзительно честными и самую чуточку щеняче-умильными. Многоопытный пан после прощаний метнулся рукой к кошелю на поясе. Тот оказался на месте, приятно удивив Яна. Мальчишка, видать не безнадёжен – учится. Тот и впрямь учился. Тому, что ежели кошель не срезать, а просто пошурудить в нём, пропажи хватятся много позже. Гневный вопль Яна, обнаружившего пропажу полсотни грошей, спугнул вороньё над ратушей только ближе к Влтаве. Барбос тоже в свою очередь был опечален прощанием. Он не сводил влажных глаз с увесистого холщового мешка через плечо Барнара. В нём покоилась поросячья полутушка, которой Барбос подвывал слезливые серенады, и призывал оторваться от плеча скомороха и идти с ними. Ну или хотя бы показаться напоследок. Оставшиеся вдвоём, поотвыкшие от тишины парни даже на некоторое время заскучали. Примерно до первой же кружки пива, когда вспомнили, как же хорошо выпить вдвоём, без драк, вымученного пустословия и хаоса. В день прибытия в Прагу они мало чего успели увидеть из красот столицы. Больно уж умаялись с дороги. Сил хватило только на то, чтоб найти постоялый двор, а затем, по настоянию Яна, к портному. Потому что «сил терпеть на своём загривке это жёсткое сукно у него уже не было». Барбос, задолбавшись кочевой жизнью, растянулся выпотрошенным оленем на кровати пана. Тот повозмущался было рассаднику шерсти на пурпурэны, но заявил, что уж на новых-то одеждах он такого бытового блядства не допустит. Усмехаясь в усы, Индржих притворил и запер за ними дверь. Уж он-то знал, как скоро собачья шерсть мигрирует со старых одежд на новенькие. Быстро до портного дойти не вышло: путь шёл мимо ратуши, которую пражские умелые архитекторы превратили в произведение искусства. Усеянная причудливыми башенками и колоннами, со скульптурами королей, святых, дам и кавалеров, она казалась настоящим богатым замком посреди города. Вдобавок, на ней были невероятной сложности астрономические часы. Помимо времени, указывающие лунные сутки и знаки зодиака. Обо всём этом Индржиху поведал Ян, объевшийся литературой. Индро же просто стоял и любовался прихотливым ходом стрелок и любовно рождёнными из камня скульптурами. Поневоле вспоминая почти точно такие же астрономические часы в Кутна-Горе. Пыльные и замолкшие на годы против здешних, живых, с прилежностью математика бьющих каждый час. Он и сам чувствовал себя здесь ожившим, обновленным, с Яном рука об руку на улицах великого города. Индро украдкой взглянул на изгибистый вздернутый профиль пана, находя его многажды привлекательней ратуши. Нет, не в Праге было дело, совершенно. Кутна-Горские улочки и соборы были когда-то впервые увиденными им чудесами большого города. Совершенно не тронувшими его, поскольку его пан томился в плену. А без него, казалось, глохли уличные музыканты, прокисало пиво, и даже само золото тускнело. Из желаний было лишь тоскливо напиться, а из дум только – «как там мой мальчик, не доедает, не досыпает, борется за жизнь и страдает». – Что? У меня сажа на носу? Индржих встрепенулся и смущённо покачал головой. Он так долго и жадно пожирал пана глазами, что тот уже, видать, почувствовал жар и повернулся. – Ты очень красивый здесь, – откровенно выдохнул он. – Именно здесь? То есть, сойду с площади и всё, харизме хана? – засмеялся Птачек и уцепил кузнеца за рукав. – Или ты хочешь сказать, что столица мне к лицу? Погоди, ты меня ещё в новом дублете не видал! И так, рукав в руке – самое близкое к близости, что они могли себе позволить на людной улице – парни добрались до лавки портного. Помпезностью веяло аж от самой вывески, свежевыкрашенной и яркой. А внутри было и вовсе словно логово сороки: набивные ткани переливались сложной вязью узоров, парча мерцала чехардой красок, червонные нити в одеждах сияли королевским одеянием. Многочисленные пряжки на ремнях и перевязях устраивали чехарду в свете канделябров. Индржих неуверенно попятился, но Ян, чувствующий себя в таких местах, как рыба в воде, потащил его за собой. В отличие от прихорашивающегося привередливой птичкой Яна, Индро был готов одеть любое платье, ему предложенное. Для него одежда была и оставалась лишь средством укрыться от непогоды, или защититься от вражеского клинка и мороза. Поэтому он предоставил полную свободу действий своему пану. Тот замороченно подбирал дублеты по цветам, фасонам и геральдике. В итоге всё же остановился на винного цвета дублете с рукавами-буфами по последней бюргерской моде. Осыпанный витиеватыми золотыми ромбами, на солнце он превращал Яна в королевского наследника. Пан же решительно отмел в сторону робкий выбор кузнеца – приглушённых цветов зелёный пурпурэн, «немаркий и практичный» – Будто засратый травой после сенокоса, – презрительно фыркнул Ян. И остановил свой выбор на набивном дублете глубокого индигово-синего, почти чёрного цвета с серебряными крошечными лилиями. Вещица села, как влитая. Ян лично проверил это, пройдясь рукой по тугим швам и ещё более тугому Индржиху внутри. Кузнецу ещё никогда не хотелось настолько быстро снять обновку. – В нём ты выглядишь таким статным и уважаемым, словно настоящий благородный пан, – с румяным придыханием прошептал ему Птачек за примерочной ширмой. И, воспользовавшись временным одиночеством, запечатлел быстрый поцелуй в уголке рта Индржиха. После того, как они оба стали готовы выйти в высший свет, Ян остервенело почесал дорожную щетину, обсыпавшую его лицо после долгого вояжа с комедиантами. – Если б они спешили ещё меньше, то я бы успел обзавестись полноценной бородой, – пожаловался Птачек. – Седой! Мне вообще кажется, что там вши копошатся. Прилежно проинспектировавший растительность Индро ничего копошащегося в ней не обнаружил. Кроме собственного горячего желания в ней покопошиться. Губами. Он считал, что их волосатый маскарад неплохо помогал в маскировке. Но Ян так исстрадался по благородной гладкости, что Индро первый нашёл для него взглядом подходящую цирюльню. – Нет, ни за что, кузнечик! Это будет сущим богохульством, обкарнаться по-простяцки у какого-то брадобрея! Мы в Праге, не забывай об этом. Здесь всё делается с размахом. Поэтому я сейчас отведу тебя в одно восхитительное место. Куда, видит Бог, – Ян потянул носом – тебе кровь из зубов надобно сходить. Городские бани. И не вороти нос, Индро! Таких бань ты ещё не видел, клянусь Спасителем. Путь до бань был недалеким. Но занял немало времени: Прага была усладой для глаз одичавшего в лесах путника. Невозможно было поверить, что сегодня самый обычный городской день, а не развесёлый праздник, на который они вторглись непрошенными гостями. Яркие, словно умытые домики под ярким куполом почти июльского неба. Дующие до посинения в дудки скоморохи и барды с лютнями, стоявшие чуть ли не у каждой корчмы. Полощущиеся на ветру геральдические флаги и пестро разодетые граждане. Даже после портного Индро внезапно ощутил себя всего лишь скромной перчинкой в этом ярком и наваристом бурлящем супе. По настоянию панского «пересохшего горла» парни остановились в крошечном пабе на углу. Испить какого-то неизвестного вина от торгаша-зазывалы, славящего свои скромные успехи на стезе виноделия. Затем, захмелев от беззаботной свободы и молодого вина, долго стояли у парапета и плевали в реку, кто дальше плюнет. Степенно несущая ленивые воды Влтава относилась терпимо к каким-то юнцам, метившим её свинцовые волны мелкими крапками плевков. Индржих чуть ли не каждый раз побеждал. – Ну ещё бы, рот-то у тебя разработанный, – с досадой снова плюнул с недолётом Ян. – А ты портки сымай, да нижним орудием цельсь, – со смехом парировал Индро. Готовый снаряд сорвался с его губы и повис морской пеной на подбородке. И было до того приятно не задумываясь, шутить глупости и тихо, одними глазами, обожать друг друга. Несмотря на пёстрый водоворот пражан вокруг, они, никем не замеченные в бегущей по делам толпе, чувствовали себя странным образом наедине. Индржих понял, зачем Ян так рвался теряться от погони в большом городе. В этом пыщущем плавильном котле они были просто две серебряные иголочки в стоге сена. Не обращайте внимания, топайте дальше. А мы тут просто постоим, за ручки подержимся. Что они и сделали, впритирку к изьеденной временем стене. Тайком за полами кафтанов сцепившись жадным касанием. Старый щербатый камень ободряюще тыкался под лопатки, ледяными точками остужая жар тел. Упрямыми рывками расползавшийся от кистей к чреслам. Огромные вековые стены мудрыми великанами нависали над ними. Не обращая внимания, не стыдя и не осуждая. Где-то вдалеке вновь подали голос астрономические часы. Мелодичные трели поплыли над сонной полуденной Влтавой. На миг Яну показалось, что колокола великого города поют лишь для них двоих. До купален ребята добрались, полные приятных впечатлений. Но, забегая вперёд, бород они в тот день так и не побрили.