Вкус любви

После пары дней в столице парни сбросили с себя ярмо кочевой жизни. Они ленно валялись клубком в постели до обеда, умножали крошки и пятна на скомканных простынях, позже выбирались на неспешный променад по белокаменным улочкам. А вечером наливались пивом в какой-нибудь корчме, шлифуя его утопенцами и поджаренным сыром. Так и в это позднее утро. Индржих, повинуясь зову желудка больше не мог лежать. Он проснулся раньше и долго любовался, как танцуют золотые пылинки над зализанным со сна виском Птачека. Пан носом вбуравился в подушку, торча наружу ветчинно-розовым ухом и румяной, что ранние яблочки, щекой. Нет, точно уже надобно вставать. Когда твой родной паныч начинает казаться тебе съедобным, это верный признак, что пора идти перекусить. Индржих сходил отлить, а когда вернулся, Ян уже морской звездой лежал во всю кровать. Поумилявшись на юного захватчика территорий, кузнец потормошил его по влажному спросоня животу. Полоска которого виднелась из-под сбившейся рубашки. – Доброе утро, мой светлый пан. Я пришёл вас будить. – Мхммм… Индро-о-о, – простонал тот, роя макухой тоннель в подушку. – Я ещё глаз не разлепил, а ты уже возбуждать меня пришёл. – Да мне и без надобности возбуждать, – сообщил Индржих над ухом. Развязывая одной рукой завязки брэ, чтоб получше разглядеть многообещающий утренний бугор, а другую запуская под рубашку. – Ты уже и сам отлично справился. Через пару минут с губ пана уже срывались гортанные стоны вместо храпа. К завтраку они вышли ещё позднее. Наслышанный про Карлов мост — наследие великого почившего короля-отца всея Богемии Карла IV – Ян после перекуса потянул Индро пройтись по этому чуду современной архитектуры. По пути до моста пан снисходительно делился со своим копателем репы фактами, вычитанными из Брновских книжиц. Что первый камень был заложен не кем иным, как самим королём 7 сентября 1357 года в 5:31 утра. И именно в этот день и час, потому что из сложенных цифр получалось магическое число, которое, по поверьям архитекторов, охранило бы мост от разрушения на многие годы. Индржих, задремавший на ходу после первой же цифры, просто наслаждался текучим говором своего воробушка. Пока парни не дошли до Староместской башни, которая каменным исполином венчала вход на мост. Тогда даже у говорливого Птачека отвисла челюсть. Бесконечной каменной дорогой, замостившей тропку посреди бурной реки, Карлов мост соединял собой левый и правый берега Влтавы. Величие сочилось из каждого камня в парапете. Всесильные, кажущиеся вечными ноги моста, росли будто б из самых волн. Ян вспугнутой птицей метался от края к краю моста, сравнивая виды по оборотную сторону перил и любуясь резными каменными фигурками. Короли и святые, гербы и короны, будто бы рождённые из камня, минуя грубые зубья резца. Завороженно вертящий головой Индро вспомнил, что фигурок, по словам Яна, было тридцать штук. И тот, походу, жаждал в этом убедиться самолично. Распихиваемые паном прохожие ворчали и сокрушались, качая головами в шляпах по последней бюргерской моде. Преимущественно на немецком языке. Да, онемечилась столица, так скоро и вовсе родной язык позабудет! Одни только торгаши да мздоимцы тянутся в белокаменную. И на всём мосту – ни одного шапеля или бацинета, сплошь фазаньи перья. «Перевелись рыцари в Богемии», печально подумал Индржих. «Всех перебил-перерезал гнусный Рыжий Лис, чтоб ему не жилось, а по угольям ходилось». Отчего-то, здесь, посреди шири и гама огромного города ему вспомнилось горькое пепелище Скалицы. Чему, видать, невольно подсобило водяное колесо по правому берегу Влтавы. Такое простое и деревянное в большом городе, как скромная крестьянка с подносом в углу знатного приёма. Никогда ему больше не увидеть Скалицу, не пройтись по глинистым улочкам, не узнать, как могла бы она взматереть до ещё одной серебряной Кутна-Горы… – Эй, Индро! Ну скажи, он охренеть, какой огромный? Кузнец выпал из своих горьких дум прямиком на остроконечные туфельки своего пана, который, словно из засады на вепря, вылетел прямиком на него. Глаза Яна были такими сияющими в шаловливых лучах солнца, такими напоенными жизнью, ветром, и весенним небом, что губы Индржиха сами собой поползли в стороны. – Никогда в жизни такой махины не видал, – согласился он. – Вот бы такой в Ратае захерачить, – мечтательно протянул пан. – Ну, хотя бы поменьше чуток. А то этот такой огроменный, что на нём жить можно. – Не, дома не поместились бы, – качнул головой Индро, прикидывая расстояние от парапета до парапета, учитывая… Пан всфыркнул быстрее, чем тот успел закончить. – Тю, тьма тьмущая народу бы повлезала! Ежели потеснее впихнуть, как под Пиркштайном. – Ян, те люди были беженцы, без кола и без двора, – покачал головой Индро. – У них-то и не было ничего за душой, окромя рубища да охапки сена. Так жить никак нельзя. – Ну, раз они объедали городскую казну и торчали на одном месте, значится они там и жили. Птачек беззаботно дёрнул плечиком, что кошка хвостом. Индржих открыл было рот для толкания речи, но… Солнце светило так задорно, а с того берега одурительно несло воскресными калачами. Ухнувшее было в тёмный омут настроение било ногами к свету панской улыбки. И гасить её ради потехи собственной правоты?.. Поэтому с его губ слетел лишь тихий стон, перешедший в смешок. Можно вынуть пана из белокаменных палат, но белокаменные палаты из него вытравить невозможно. Через мост раскинулась стихийная ярмарка. Маленький пёстрый шумный мирок, сосредоточенный на набережной под сенью старинных вязов. Голоса торгашей перекрывали друг друга, сливаясь в галочий гам. Что-то шкворчало, шипело, шлёпало и издавало самые разнообразные гастрономические звуки. А запах солений, сдобы, да жаркого затмевал затхлый речной зелёный дух. – Что-то мне есть хочется, – протянул Индржих в унисон с согласно забурчавшими Птачековыми кишками. Усевшись за уличный столик, они с великой охотой умяли по кусу сочащейся чесночным жиром рульки и по ломтю кровавой домашней колбасы. Заедая это всё кусками пареной репы, горящей на языке редиской и дышащими в руках скибами свежевыпеченного хлеба. Холодное, прямиком из погребка пиво приятно остужало лицо, щекотало горло и вызывало жажду к новым кулинарным познаниям. Вставший наконец из-за стола Индржих почувствовал себя довольным жизнью хряком в опасной близости к Рождеству Христову. Хотя Ян шатким от «водянистого» пива голосом и продолжал увещевать его, что чем дальше от центра, и чем меньше пивная, тем лучше пиво и вкуснее рулька. Так что, следуя его мантре, им теперь следовало произвесть поиски лучшей рульки вниз по Влтаве до самого Збраслава. – Тпррр, пане! Уложи своего… икк!.. внутреннего лорда отдохнуть. Это была славная трапеза, – дохнул Индржих чесночным духом. – Нужно будет непременно запомнить это местечко, чтобы сюда вернуться. Ян рассмеялся и шуточно ткнул его кулаком в плечо. – Ну какой же ты ещё крестьянин, Индро! Это Прага, а не какая-то Йиглава. Тут этих таверн на каждом углу пруд пруди. Пока будем эту искать, от пуза десять раз можно будет наесться. И получше. По пути с ярмарки Птачек соблазнился потешить себя кренделем. Витой, полный тугой пышностью, он неспешно исчезал во рту Яна. Желтоватые крупки соли похрустывали на зубах. Что-то было бесконечно деликатное и породистое в том, как он, натягиваясь тесным розовым колечком губ, объедал крендель вокруг того места, за которое держался рукой. Что-то интимное даже. Во всяком случае, Индржих внезапно ощутил звенящий жаркий удар в висках, который мощным приливом оттёк к низу живота. Где что-то заворочалось, заныло, жадно натянулось. Горевший на прохладном ветерке Индро искренне порадовался длинному дорожному плащу, столько раз помогавшему ему в странствиях. Выручившему и сейчас. Глядя на лепесток панского языка, который чертил дорожку меж солёных бугорков на тесте, он до одури захотел… кренделя. Ну, во всяком случае, его он мог получить прямо сейчас. Для всего остального существовала ночь, запертая от всего мира за семью замками. – А пойдём опять в бани, а? – внезапно мурлыкнул Ян. И по-кошачьи боднул его в плечо золотистой головой. Кузнец, который пересохшим от похоти ртом всухую давился всё, казалось, разраставшимся в руках кренделем, надсадно раскашлялся. — Ммм… что, кузнечик, уже слюнки потекли? Ароматный масляный пар, цветные витражи, искусная мозаика с голыми нимфами! Вкус медовых фиг и терпкого вина, да с поджаренным сыром вприкуску. Отрада для души, viva la vina! Пока пан рассеянно похлопывал его по спине, Индржих даже сквозь душащий кашель умудрялся любоваться Яном. Его тонкая упрямая красота снопами звёзд взрывалась перед глазами между приступами удушья. И какой-то частью себя Индро был рад этой мелкой досадности, которая давала ему право нахально раздевать глазами своего господина – всё равно лицо было уже такого багрового цвета, что дальше некуда. Только вспыхнуть факелом. – La vida. А не la vina, – сдавленно поправил он, когда снова вспомнил, как дышать. – Да насрать, главное, чтоб там вкусно наливали, — хохотнул Ян, мгновенно сваливаясь с высокопарных небес на городские улочки. – Ну так что, идём, мой бесстрашный рыцарь? – С тобой в баню ходить – так потом после неё отмываться надо, – отшутился Индржих. Прячась за шуточками от его лучистого всепожирающего взгляда. – Так мы никуда и не спешим! Ну что, каким будет твой положительный ответ?

***

Городские бани в Праге действительно выглядели величественно. Они и назывались даже гордо: купальни. Двухэтажное каменное здание из серого отполированного камня, с богато украшенными гравюрами тяжёлыми дверьми из мореного дуба, и сияющими большими окнами. Среди них были даже витражные. Пикантными узорами которых Птачек, изголодавшийся по искусству, залюбовался. Плодовые деревья, диковинные рыбы, кривоногие рогатые фавны и нагие без пяти минут нимфы. Всё пело, сверкало, дышало и было вот-вот готово к первородному греху. – Чтоб я сдох! — громко хмыкнул над его ухом Индржих. – Сколько дыма в глаза и пафоса, чтобы просто сполоснуть задницу! – Задницу, дорогой мой крестьянин, споласкивают в деревенской бадье! — возмутился Ян. – А здесь совершается искусство омовения. – Ага, особливо на втором этаже, где также, как и в любом другом борделе полным-полно комнат для уединения с искусными жрицами. – Индро, ты!.. Неотёсанный, монструозный, фривольный, бесстыжий фанфарон… Что? Чего ты улыбаешься? Кузнец, зажмурив на солнце глаза-щелочки, аж весь светился улыбкой и каштановым золотом щетины, отросшей за время их бродячих странствий. – Продолжай-продолжай. Я же крестьянин, заучиваю новые слова. Птачек прыснул, больше не в силах смотреть на эту улыбку сытого лесного кота. Он кинулся к нему и стиснул в объятиях. Две грудины стукнулись вместе, загудев одним смехом на двоих, щетина шурхнула о щетину. Хоть на чуток, хоть на миг прижать его к себе. – Ладно, кузнечик. Заруби себе на носу, что дела вести буду я! – похлопав Индро по плечу, сообщил Ян. – У меня светского опыта в разы поболе твоего. И в бани я тоже, очевидно, чаще вхож. Организую нам всё по высшему бюргерскому разряду, вот увидишь! – Как привык в Ратае? Я такой табун баб не хочу. Дверь подалась с раскатистым скрипом, будто они входили в замковые анфилады, а не в освещённое масляными лампами фойе. Воспользовавшись оказией, Индро посреди полутёмного коридора склонился к самому уху Птачека и проговорил почти что одними губами: «я только тебя хочу». Под его пальцами выстриженный затылок пана ощетинился мурашками. – Эй, люди добрые! Есть кому обслужить двух панов по высшему разряду? – зычно выкрикнул Птачек, оттарабанив военный марш по деревянной конторке у входа. Ян, с горящими щеками и круглыми блескучими в масляном свете глазами выглядел так, будто не пришёл за услугами банщиц, а уже явился похвастаться. Мамка подошла и озарила богатых клиентов заученной улыбкой. Одетую в узорчатое котарди, со сложной причёской, её и язык-то не подымался так грубо обозвать. – Чего будет угодно дорогим гостям? – У моего друга сегодня особенный день. Он впервые в Праге. Приехал, знаете ли, из абсолютной дыры, где онучи в питьевом корыте стирают, – пан осекся и тихонько охнул. Индржих под предлогом поправить его кошель на пояснице, щипнул за мягкое место. – И я хочу показать ему все прелести большого города. Поэтому мы хотим самую лучшую купель. Отдельную. И никаких в ней вшивых крестьян! Чтобы всё было, как у высоких господ. И ещё, – мстительно добавил Ян – мой друг приехал из Моравии, поэтому по-нашенски совсем не разговаривает. Маман угодливо кивнула и пригласила парней следовать за ней по коридору. Индржих догнал пана и шёпотом спросил: – Почему из Моравии-то? Я, может, тоже у неё захочу попросить какую-нибудь душистую членомазь, от которой волосы в междуножье распрямляются и покрываются цветами. Или что там у вас в городах принято. Ян подавился хохотом. – Вот именно поэтому, кузнечик. Именно поэтому. Да и вообще, пару из шляхтича и моравца будет сложнее выследить. Пан был таким расслабленным, уверенным и сияющим, что Индро решил полностью отдаться его магии. Пусть его белый лебедь творит всё, что пожелает. Путь по коридору оказался неожиданно долгим. Внутри бани были такими же внушительными, как и снаружи. Богатая отделка стен резными панелями, серебряные канделябры, парчовые драпировки. Одна из девок посторонилась гостям, вжав в стену поднос, полный тонко нарезанных яблок, грудинки со слезой жирка, сыра, орехов, и резных чарок с манящим плеском содержимого. Во главе подноса королевой воцарилась пузатая бутыль вина с сургучной короной. Ноги Индржиха пошли дальше, а нос захотел подзадержаться подольше. Пан мягко, но непреклонно подцепил его под локоть, увлекая за собой. – Да, и яств нам самых изысканных принесите, – велел Ян банщице. – У моего друга… скоро свадьба, и перед неволей он хочет насладиться жизнью по-полной. Так что тащите кнедлики, жареного сыру, орехи в меду, финики и прочее, сами понимаете. И, конечно же, вина! Монументальное количество вина! — Будет сделано, – понимающе кивнула хозяйка. – А девочек сколько велите подвести? – Девочек?.. – запнулся Птачек. Ответ «нисколько, лучшее влагалище – очко товарища» здесь явно не прокатывал. – Ну, девочек мы потом отдельно позвать велим, – выкрутился он. — Когда остальная дружина подойдёт. А пока давайте остановимся только на кушаньях и одной девке на обслугу. Хозяйка снова кивнула. С таким невозмутимым видом, что Яну на миг показалось, что она и на повеление вместо бабы подготовить ему задницу «моравского» друга, натереть её ароматными притирками да лишний волос повыщипать, отреагировала бы таким же бесстрастным кивком. Дверь в их купель была такой же помпезной, как и ворота. Сандаловое дерево обнимали тонкие пальцы гравировки черненого металла с растительным орнаментом. Вошедших парней тут же обдало влажным теплом, будто дождичек в жару. Из тех, что парил туманом, не долетая до брусчатки. В комнате были большие длинные окна, потрескивающий очаг и аж целый столик всяких банных принадлежностей. Какие-то баночки, скляночки, травки. Среди которых Индржих безошибочно опознал только мыло. Кипенно-белые простыни стопочками дожидались своего часа. Но самым впечатляющим зрелищем, конечно же, была сама купель. Просторная, сложенная из камня, с уже призывно вьющимся тёплым парком. У Индржиха от этого барского местечка по спине побежали мурашки. В самом хорошем смысле. Настолько, что на руки и ноги снизошла какая-то сладкая истома, а в центре тела, напротив, всё дрожащим узлом завязалось. Пока ещё робко выглядывая из-под полы кафтана, появилось оно – возбуждение. Чуть ссутулившись, Индро попытался глубоко и неспешно подышать, но это мало помогло. В воздухе была разлита любовь. А нет, просто розовое масло. Кузнец никогда бы не подумал, что его может возбудить жеманный запах бабьего цветника. Но воспоминания о жарких скользящих розовых руках в темноте настолько разжигали жажду, что Индржих отвернулся к шкафам и прижался передком к холодному жестяному кувшину. Перед его закрытыми глазами стоял образ спешно вызванного на подмогу Жижку. Бравый гетман, покрытый кровью и грязью, грозно качал головой с подрезанным Индржихом глазом. Принудительное успокоение пришло вовремя: в комнату явилась банщица. Конечно, для неё подобная оказия была бы обычным делом, и она бы запросто помогла с разрешением вопроса. Но Индро не хотелось, чтобы его касалась какая-то чужая девка. Там – особенно. Получив указания от Яна, чего из кушаний дорогие гости желают, девка удалилась прочь, томно качая бёдрами. Воспользовавшись минуткой, Индро скинул одежду и с плеском вошёл в купель. – Чтоб меня, вот это размах! Неудивительно, что Рыжий Лис намертво засел в Праге, пока его пинками не погнали, – сказал кузнец, усаживаясь поудобней. – Только вот как они такую тяжесть-то опорожняют? Ежели кто нагадит, или с обедом вдруг расстанется, у всех здешних девок силёнок не хватит эту каменюку опрокинуть! Ян расплылся дурашливой улыбкой, а затем расхохотался. – Милый мой кузнечик! Ты в столице нашей родины, в прекрасном белокаменном граде, в лучшей городской купальне, и первое, что ты спросил – как эти каменные корыта вычищают? Ооох, Индро! Какой же ты крестьянин, – разговаривая, Ян избавился от дублета, расстегнул рубашку, и теперь изящной цаплей стягивал брэ. Его голос переместился за спину, и на плечи Индржиха легли нежные поглаживающие ладони. А макушку обдало теплом поцелуя. – Прошу тебя, никогда не меняйся. Грациозно, без всплеска, Ян забрался в воду. Дотянулся до руки Индржиха и взял её в свою. На пару минут их горящие потусторонним в витражном свете огнём глаза слились воедино, остановив время и пространство. Затем хлопнула дверь и магия рассеялась. – Прошу, паны. В руках девки был поднос с деликатесами. Стыдливое белоснежно-обнаженное сало соседствовало с копчёными ломтиками грудинки, сверкавшей по краешку крохотными зубками косточек. Рядом лежали сыры, и поджаренные, и нетронутые огнём, а по соседству – свёрнутые сердечками курьи крылышки. Фрукты и сладости были представлены тонко нарезанными яблоками и хрустко-липучими от меда орехами. Тёмными кукишами неподалёку ждали своего часа сморщенные фиги. Кушанья были такими ароматными, а вино таким пронзительно рубиновым, что желудки парней заурчали в унисон. Голодные, как волки из лесу, они набросились на угощения. Мыльшица ходила вокруг да около, подливала горячей воды да потирала спинку. Но ребята её рук словно не замечали, жадно глотая, облизывая жирные пальцы да перебрасываясь сальными взглядами. Становившимися всё жарче по мере охмеления выдержанным вином. Обнаженные и разомлевшие, они сдерживались от публичного греха только одной этой девкой. Поставленной над ними, как херувим на страже. – Вкус амброзий заешь мясом птицы, день твой последний приходит, патриций, – осоловело продекламировал Птачек ни к селу, ни к городу. Индржих, как всегда, согласно кивнул. А затем сыто икнул и отвалился на бортик. Он уже наелся, а снеди на поднос оставалось больше половины. Ах да, Ян ведь говорил, что у них тут будет целая компания… Так что Индро не то что не справился, а даже перетрудился. Пан утёр мокрой ладонью подбородок, не столько смывая жир, сколько его размазывая, и капризно протянул: – М-да, неплохое вино было, но я пивал и получше. Принеси-ка нам, девица, вашего лучшего вина. Каким здесь у вас короля бы потчевали. – Сейчас, паны, — кивнула мыльшица. – А это убрать? – Э, нет, погоди. Плесни нам ещё. И ступай. Поищи там хорошенько! Индржих проводил глазами её круглую, обтяную мокрым сукном задницу. Он не хотел её, вот те крест, но под водой нет-нет, да расходились горячие волны. Отвлек его Птачек, царственно возложивший свои ноги на кузнечьи плечи. – Как удобно! Надо как-нибудь поставить тебя так у камелька, – промурлыкал Ян и хмельно захихикал. – Мой милый верный рыцарь. – Меня уже произвели из оруженосцев в рыцари? – Индржих благодушно улыбнулся и погладил фигуристую голень по росчеркам мокрых волосков. Мягкие, серенькие, как пух. Не то что его шерсть оборотня. – Ага, только что, – подтвердил пан. И томно закатил глаза, когда Индро взял его стопу и начал разминать своей сильной рукой. Не обделяя вниманием каждый пальчик. – Властью, данной мне моим мечом... Ян взял под водой свой член в руку и махнул им пару раз слева направо. Эффектного посвящения не вышло, клинок был ещё сонным, но новоиспеченный рыцарь рассмеялся. И поднял бокал вина. – За нас? – За нас! – подтвердил Ян, смачно ударяя кубком о кубок. Не отводя влажный распахнутый взгляд от своего избранника. Вино плеснуло за бортик, окропило жаровню. В воздухе зашипел летучий виноград. Пахнуло летом и солнцем. Напиток был довольно средним, и Ян, откровенно говоря, ожидал от столицы куда большего. Шпили – выше, да и самих их побольше, улицы – шире, дома — новей и покрасивей, а лица – ярче и счастливей. Одного лишь оказалось куда больше, чем он мог вообразить в самом дурном сне. Людей. Прага напоминала муравейник, несущий в себе сонмы безликого войска. Стриженые по одной моде, ряженые в одни и те же цвета, с одними и теми же безразличными, спешащими куда-то лицами. Для них, конечно, это было хорошо. Ничто так ни тяжко искать, как иголку в стоге сена. Но… Ян столько был наслышан про этот великий город! И когда был мальцом, и совсем постарше. Все только и талдычили о его величии да прогрессе. Но это оказался просто город. Как Кутна-Гора. Только побольше. А так – та же шляхта жирует за счёт рвущих жилы крестьян, то же дурное разбавленное пиво подают в каждой второй корчме, те же раскисающие от конских лепех немощёные тротуары с канавами для нечистот размером с полдороги. Это был просто город. И святых, и грешных. С которым он когда-то связывал столько ожиданий. Его могли бы повезти сюда на Совет Панов… Получать права на престол. Если б жизнь вильнула в другую сторону. Если б он сам не решил сойти со своей колеи. Возможно, этот город ещё мог бы стать особенным. Иначе. Так, как того пожелают они сами. Мягкие розовые губы Яна растянулись в улыбке. Которую, как отражение в начищенной кирасе, отразил человек, ради которого он рискнул пришпорить свою жизнь и прыгнуть в неизвестность. Он опустил руку в ещё тёплую воду и принялся щекотать мохнатые ноги своего дикого рыцаря. Колышущиеся под водой, как особый сорт водорослей. Своей ногой при этом проведя дразнящую дорожку в самый низ бадьи. Туда, где он – зная своего избранника — уже был уверен, что всё закипает. — Хватит, – почти одними губами прошептал Индржих. И деликатно вернул шалящую пяточку на безопасный насест плеча. – Хватит что? Ян принялся щекотать его уши большими пальцами ног. Пытаясь защемить мочку между большим и указательным. – Я серьёзно, у меня сейчас встанет. Пан в ответ присогнул ногу в колене и пощекотал кузнеца кончиком стопы по грудным волоскам. Затем вновь обрушил книзу, до самой промежности. — Под водой не видать! Размера, кстати, тоже. Так что мыльщиц ничем не шокируешь. «Шокируешь тем, что два мужика друг друга за члены дёргают, как корову за вымя», подумал Индро, но не озвучил. Лишь шумно стравил воздух носом. Он чувствовал себя железным быком, под которым развели костёр. Кажется, в них грешников пытали? Что ж, очень меткое сравнение. – Позже, Ян. Мне тоже хочется. У нас так давно ничего не было, что я уже был готов валить и трахать тех оленей, за которыми ты гонялся на охоте. Ян беззвучно рассмеялся и театрально прикрыл глаза домиком из ладоней. – Надо же, Индро! Как многого я о тебе не знаю! Ещё и олени. Два греха по цене одного, эй? А что делал бы, если догнал? – Представлял бы на них твоё лицо, – в тон ему ответил Индржих. И легонько тумкнул пальцами ноги по бедру в опасной близости от нежного места. Пока что нежного. — Да ладно, а сам-то? А то я не видал, как ты тырил у меня Бычью кровь и втихую уходил в лес… помедитировать. — Я занимался тренировками! — чеканя каждое слово, ответил пан. – С мечом! Чтобы не потерять форму. — Ну, я так и сказал! – прыснул Индржих. – С мечом. И двумя… моргенштернами? Паныч, изо всех сил стараясь не заржать следом, толкнул его в грудь пятками и совсем по-детски брызнул водой. Индро не успел придумать, чем крыть, как дверь скрипнула. И в комнату вошла мыльщица с пузатым кувшином вина. — Пожалуйста, паны, вот вино. Лучшее в нашей купальне. Она учтиво разлила рубиновую жидкость по выставленным наготове кружкам. Ян понюхал вино. Поболтал медленными кругами. Пригубил с критичным видом. Индржих, уже кончавший кружку, по причине занятого рта выгнул бровь. Приличное вино, чего он говняется? Сам кузнец оценил вкус и аромат до боли просто: один глоток на пробу, убедиться, что не кислятина. Второй – вся остальная кружка залпом. – И это вы называете лучшим? Боже упаси познакомиться с вашим худшим, – скривился Птачек после первого же глотка. Индржих в недоумении, уже утеревший вино с усов, открыл было рот заступиться за очень сносный напиток, но вовремя вспомнил отведённую ему скромную роль. – Я-я! Карош, ишь, ишь, – пробасил он, но Птачек его полностью проигнорировал. По-барски откинувшись на бортик локтями, он с изящными движениями кистей — вероятно, чтоб окончательно вогнать в трепет неучёную деревенскую девку – объяснял мыльщице, где та в корне не права, и в каком направлении ей надобно бежать, чтоб всё исправить. Индржих невольно залюбовался его ладными движениями, округлыми белыми пальцами и изгибом перехода мякоти кисти в нежную кожицу запястья с ниточками голубых венок, которые он так любил целовать. Очнулся он только тогда, когда Ян закончил монолог и, для пущей прыти, подстегнул девку под зад полотенцем. – Силь-ван-ско-го! Не запамятуй! Нигде не брать, окромя «Разудалого рыцаря», – в спину выстрелил ей последними напутствиями Птачек. – И непременно бери больше галлона, я гостям буду не в мензурки алхимические разливать! Едва за полупрозрачным подолом мыльщицы хлопнула дверь, Ян бешеным псом взметнулся из воды. Сверкая упругим мокрым задом и по-цапельному потешно задирая ноги, он проскакал к двери и задвинул щеколду. Обернулся, весь сдобный и пышущий хмельным румянцем. И дико расхохотался. – Можешь теперь попрощаться с ней, Индро! Не вернётся до морковкина заговенья! Мало того, что «Разудалый рыцарь» отсюда в трёх кварталах, так ещё всё Сильванское зарезервировано там к свадьбешному столу пана Жмерского. А остатки перед новой закупкой распродают по капле в одни руки. Я в лагере наших скоморохов слыхал, Крижаны матерились, что даже полного кувшина не наливают. Индржих только покачал головой. То ли от панской многоходовочки, то ли от задорных, кульбитов, которые вертел в воздухе его член. Теряя амплитуду вращения, как будто его член был сырой колбаской, а воздух вокруг был жаровней, что его румянила и твердила. – Теперь вина не напьёмся… – рассеянно протянул Индржих, продолжая наблюдать творящееся перед его глазами действо. Раскрасневшийся Ян с бесовским похотливым взором медленно двинул обратно к купели. Казалось, его удаль только подпитывалась ошарашенным осознанием, которое наполняло глаза Индро. В пана снова вселился бес. Оставалось либо подыгрывать, либо… поссориться. А ссориться ему сейчас с этим ладным петушком, демонстративно выставленным на показ, ой как не хотелось. Слишком уж давно он не видал во всей красе эту часть тела своего любимого господина. Ян убрал пятку с борта купели и наконец перестал казать товар лицом. Мазнувшая по предплечью Индро ступня была побелевшей и холодной, как лёд. – Куда ж ты из согретой купели да сразу на сквозняки? – мягко посетовал Индржих, оглаживая при этом перелезающие обратно через край бадьи жёсткие от мурашек Яновы булочки. – Так можно и ревматизьму подцепить. Будет ломать день и ночь, ни согнуться – ни разогнуться. – Ммм, продолжай! – глухо отозвался Птачек и подался навстречу ласке. – Дело-то серьёзное, я как по Авиценне, уже признаю симптомы. Кажись, уж подцепил. Плеск возвратившегося в бадью тела смешался с гортанным вскриком, когда Ян уже перевалился через край и пошёл попкой ко дну, при этом заполучив большой палец кузнеца себе промеж полупопий. Не самое большое, что его любимый ремесленник в него совал, но довольно ощутимое. – Извини! — тут же отозвался Индро. — Извини? Что так мало? Извиняю, продолжай! Ян льнул к нему разгоряченным телом, выгибался кошкой в гоне. Его приподнявшийся петушок уже недвусмысленно изнывал от внимания. – Ну же, не стесняйся, ты уже столько раз так делал, — настаивал паныч, хватая любовника за внезапно одеревенелые руки. – Ну не в городских банях же! – прошептал Индро. Жаркая краска шибанула в лицо, и ароматные масляные пары были здесь ни к чему. – Чтобы нас тут с тобой без порток застукали? Обожди до постоялого двора, Ян! – Не хочу ждать, хочу сейчас! Возьми меня. Я приказываю, как твой пан, – в стальных струнах панского голоса слышались плаксивые нотки. – Я не могу без тебя, я заболеваю, погибаю в этих латаных шатрах! Дрыхнем все ступнями к носу вповалку, как трупы на поле брани. Я думал, меня разорвёт нахуй, прям в этом шатре, и Якуба кишками забрызгает, пока я сидел щипал перепёлку, а у меня под ней стоял, как майский шест. Потому что ты, охальник, сначала пролил на себя воду, а затем в одной исподней рубахе мечи точить уселся! Ян всё отчаяннее жался к нему, перебирал косые мышцы плеч нервными пальцами. Полностью набухший член чертил по животу кузнеца слова на общепонятном языке страсти. Индро бросило в жар, внутри стало легко и беззаботно. Навсегда, насовсем, желанный и незаменимый. Сколько он сам стирал ладошки о корень одиночества! Сколько ночей он маялся тем же недугом в бархатной лесной темноте, попеременно поминая то Йоста, то Гануша и Жижку. Надеясь под их суровым воображаемым взором остыть чреслами наконец настолько, чтобы смежить вспухшие от бессонницы веки. Но тщетно. Поскольку сдобный бок паныча рядом с ним всё подбрасывал нового топлива в этот похотливый пожар. Лежащий на одной подстилке с ним, но далёкий от него, как Иерусалимские ворота. Потому что через штопаный полог от них яростно спорил сам с собой Якуб. Бог ведает, о чём, и кто был его воображаемым собеседником, но побеждала всегда водка. Индржих мог бы упомянуть, что поехать с бродячей труппой вообще-то была идея Яна, но Господь с тобой, кто ж по праздникам стирает! И он неспешно, продлевая муку, провел кольцом пальцев по задеревеневшей плоти. Сжал, потеребил остальными пальцами у мохнатого начала корня. Взял полным хватом. Член паныча был таким твердокаменным, что казалось, мог бы расколоть купель пополам. Ян часто-часто задышал, словно маясь в лихорадке. И полез коленями на кузнеца. Ближе, теснее, как дрессированный, сам залезая в его шершавую мозолистую руку. Майский шест пана ткнулся в Индржихов, заражая весенней похотью и его. Плоть терлась о плоть, прогиб спины пана работал без выходных и проходных. Широкий язык Яна прошёлся по шее любовника, слизав капельки воды напару с проступившей солью. И шепнул прямо в ухо: — Возьми меня, как банную девку. Вот так. И, вслепую, в подводном мире, нащупал его уже не раз скрестившийся со своим собственным меч. И показал, как. Прижал и прошёлся, и ещё раз и ещё. Пока эхо удовлетворения не заухало у него прямо в черепе. Ткнувшись сомкнутыми губами в его заушную кость, Индржих изо всех сил старался не рассказать всей купальне, как же ему сейчас хорошо. В кадке заштормило, меж ними поднялась высокая волна. И не одна. Ритмично, под аккомпанемент приглушённого в шею сопения, вода пенящимися всплесками покидала бадью. В воде было скользко, топко, непривычно. Движения казались смазанными, сонными, словно в дреме. Они оба, освоив сухопутный секс, прикладывали слишком много усилий в подводном. Но, всё теснее вжимая Индржиха надёжным якорем в край купели, пан быстро освоился. Ян был шляхтичем, и руки его были тонки и изысканны. Умевшие обращаться не только с мечом, но и со столовыми приборами. А умение работать с этим прибором он и вовсе уже отладил до совершенства. Пан разминал, ласкал, щекотал головку. Нагнетая истому, чтоб потом обрушиться резким шквалом до самого основания. Когда он подключил вторую руку, и в каждую взял по яйцу, Индржих влажно зарычал ему в висок. И сделал ответный ход – всё же добрался туда, куда метил сначала. Птачека забило мелкой дрожью, когда натруженные, жарче воды пальцы кузнеца принялись разминать его ещё и сзади. Тугие, словно две любопытные рыбки. Этого он уже не выдержал. Застонав сквозь зубы, Ян исторгся в воду мутным облачком. Будто кто сметану разлил. – Как всегда, спешите по жизни, мой светлый пан, — прошептал ему в слипшиеся заушные завитки Индржих. – Потому что двое… на одного… грязная тактика, – парировал Ян, нашаривая после разрядки сил на ответ. — Зато рабочая, – усмехнулся Индро. И пану захотелось скусить с его лица эту ухмылочку, как присохшую к бородке корочку. Что он и попытался сделать. Не успев толком отдышаться, он только слюнявил его губы своими, размятыми как перезрелые клубничины. Поэтому пан усилил натиск. Молочная вода между ними дрожала вместе с их телами. Сам удивляясь чепухе, что в голову лезет, Ян подумал о молочных ваннах Клеопатры. Но крепко усомнился, что молоко в её купели было таким. Вода уже настолько расплескалась, что была не в силах покрыть могучий стояк Индржиха. Он прикусил губу и выпустил свой фонтан кверху, залепив своей страстью живот паныча почти до его самой благородно безволосой груди. Тот лишь обессиленно отвалился к своему бортику бадьи и лениво поплескал остатками воды в солнечное сплетение. – Может, теперь вырастет такая же шерсть, как у тебя. – И то верно, — с улыбкой поддакнул Индро. – Перестанешь наконец всё время мёрзнуть. Ян тихо рассмеялся. Обессиленный, как лосось после нереста. Низко наклонился вперёд и приласкал губами уставший кузнечий молот. Нахлебавшись при этом солоноватой, как бульон, водой. – Так вот как он выглядит, суп из семи залуп, – сострил Птачек. – Аж семь? Экий ты развратник, пан! Одним блюдом уж не наедаешься? Пан тихо застонал в ответ. Силы на гогот, казалось, вышли в воду вместе с семенем. Индржих дотянулся до оловянного кувшина с остатками уже согретого вина и припал прямо к горлышку. Дорожки багрянца наперегонки побежали по его подбородку, финишируя в грудных зарослях. Птачек, не сводя глаз с его прыгавшего кадыка, тоже воспылал жаждой. На этот раз к вину. После шутливой краткой борьбы Ян заполучил и прикончил кувшин с остатками терпкого напитка. А затем заштриховал языком винные дорожки на губах и подбородке Индржиха. Сладкую ленивую возню прервал настойчивый стук в дверь. Чертыхаясь, Ян отомкнул дверь. На пороге стояла мыльница с большой глиняной бутылью. Её всё больше растущие на лице глаза выглядывали поверх плеча Яна на мокрый беспорядок, царящий в комнате. – Как… что… Что здесь произошло? – пролепетала она, глядя на воду. Которую, словно после взрыва бомбарды, разметало из купели по залу. – Да ничего особенного, – небрежно отмахнулся Птачек. Забрав при этом на всякий случай бутыль из её помягчелых рук. – Просто наш виновник торжества уже нажрался в зюзю, и принялся дебоширить. Разбуянился, выплескал всю воду, со мной сцепился. Вы только полюбуйтесь, как этот моравский пёс меня всего размочалил! Мне теперь придётся брать выходные по болезни! Глядя на невозмутимого пана, влажным античным богом возвышавшегося над девкой, заячий взгляд которой прыгал с разрухи на победоносно выпяченный петушок Яна и обратно, Индржих не смог сдержать рвущегося наружу хохота. — Хахх… к-курва! Хахах! Я т-тебя вылечу! — забулькал в трясучке Индро. Располосованная его пальцами крест-накрест, как перевязью, спина пана прыгала перед глазами. Уж конечно, его светлый пан получит все выходные, которые пожелает. И они проведут их вместе, в строгом постельном режиме. Исцеляя либо усугубляя хворь, тут уж как пойдёт. – Вон! Видали! Заговорил по-нашенски! – ахнул Птачек. Суя при этом девке в ладонь горсть грошей на чай. – Вот что вино отеческое животворящее делает! Забрав бутыль у банщицы из рук, пан недоверчиво пригубил напиток. Ежели девка так скоро обернулась, да достала невозможного Сильванского, место ей не шлюховать в банях, а при королевских кухнях. И тут же сплюнул. — Тьфу! Я тебе какого вина говорил принести, а? А ты какого принесла? — Силезского, как вы и сказали, — неуверенно кивнула девка. Взгляд её был девственно чист. Чего, судя по её самой древней профессии, нельзя было сказать о чреслах. — Знала б, что вы тут учудите, ни за что б не ушла. Мне теперь влетит от хозяйки. Опомнившийся голосок банщицы пошёл на взлёт, одновременно с ухнувшими к переносице бровями. Птачек страдальчески застонал и вверил бутыль обратно в её руки. Затем прошипел на ухо раскрасневшемуся кузнецу: – Собирай манатки и валим отсюда, пока девки визг не подняли. Наскоро обтеревшись кипенными полотенцами, Индржих натянул портки, минуя брэ. Под аккомпанемент причитаний банщицы Ян в полузастёгнутом дублете прогарцевал прямо по разбросанным в порыве страсти кушаньям, превращая их пяткой в месиво, и умножая фронт работ. Кузнец, возясь с пуговицами, в очередной раз подивился, до чего ладно пан справляется с этим сонмом гладких бугорков, когда как его грубые пальцы воюют с ними с одной за одной. Bellatores и laboratores, как они есть. Но из купален они удирали на равных. Стараясь при этом сохранить ладный и бравый вид на поглупелых посткоитальных мордахах. – Славные были бани, Ян! Мне понравились, — похвалил Индржих, когда они завернули за угол. – Ох, а мне-то как! Я получил с лихвой всё обещанное молвой блаженство, и даже больше. Но, сдаётся мне, что наши чувства с баней невзаимны, – из витражных окон брызгами по улице разлетелись возмущённые вопли. Пан улыбнулся, склоняясь к его уху. – Возможно ли получение особого сервиса навынос? – Разумеется, мой лорд! До тех пор, пока вы не сочтёте, что достаточно выздоровели, чтоб подняться с постели, – шутливо склонил голову Индржих в полупоклоне. – Если я всё время буду оставаться с тобой в постели, кузнечик, определённая часть моего тела никогда не выздоровеет! Их звонкий смех взлетел в голубое небо выше ратуши. Часы пробили полдень, и вереница королей и королев медленно повела свой танец под бой курантов. И едва слышные за ними звуки любви двух юных сердец.